I'm sick of you

До того как стать холодным доктором, Дима был лучшим студентом академии. Его жизнь напоминала идеально выверенный график: библиотека, анатомичка, лекции, сон. Его родители — потомственные врачи — видели в нем идеальный инструмент, лишенный эмоций. Дима научился выключать в себе человека, оставляя только хирурга. Его мир был белым, серым и абсолютно предсказуемым. Он ненавидел хаос. Ему казалось, что жизнь — это просто набор химических реакций, которые можно контролировать. Но внутри него, под этим идеально застегнутым халатом, росла пустота. Ему не хватало пульса, не хватало чего-то, что заставило бы его руки дрожать. — Вы слишком идеален, Дмитрий, — сказал ему однажды куратор. — У вас нет трещин. А жизнь проникает в человека только через трещины. Дима тогда только холодно усмехнулся. Он не знал, что скоро в его мир ворвется человек, который превратит его жизнь в одно сплошное разбитое зеркало.   В то же время в другом конце города Сергей прожигал свою жизнь в подвальных клубах. Он был художником-перформансистом, который считал, что искусство должно причинять боль. Он рисовал на стенах, на одежде, на собственной коже. Сергей чувствовал мир слишком остро, и чтобы не сойти с ума от этой остроты, он научился чувствовать… ничего. Он искал «дозу реальности» в драках, в гонках по ночным проспектам, в опасных связях. Он был весь — одна сплошная открытая рана. Его друзья говорили, что он ищет смерти, но Сергей искал только искру. Что-то, что заставит его сердце биться не от адреналина, а от чего-то более глубокого. Всё случилось в дождливый четверг в отделении скорой помощи государственной больницы, где Дима проходил свою последнюю практику перед переходом в частную клинику. Был час пик. Вой сирен, крики, запах крови и дешевого кофе. Сергей ввалился в приемный покой, поддерживаемый друзьями. Он влез в драку у клуба, и из его предплечья торчал кусок битого стекла. Он был пьян от адреналина, смеялся и матерился, пугая медсестер своим видом: рваная черная кожа, шипы и размазанный грим вокруг глаз. — В третью смотровую его! — крикнул кто-то. Дима зашел в смотровую через пять минут. Он был воплощением спокойствия. На нем были очки в металлической оправе, которые блеснули под лампами. — Тише, — коротко сказал он, когда Сергей попытался вскочить с кушетки. Их взгляды встретились. Это было похоже на короткое замыкание. Сергей замолчал на полуслове. Он смотрел на этого «снежного принца» в белом халате и впервые за долгие годы почувствовал, что его пробирает озноб. Не от потери крови, а от этого ледяного, изучающего взгляда. Дима, в свою очередь, замер. Перед ним был хаос во плоти. Грязный, дерзкий, изломанный. Но когда Дима коснулся его руки, чтобы осмотреть рану, его пальцы, всегда бывшие холодными как лед, внезапно обожгло. — У тебя пульс зашкаливает, — тихо заметил он, доставая пинцет. — Это потому что ты на меня так смотришь, док, — выдохнул Сергей, глядя на Диму снизу вверх. — Как будто я твой самый интересный труп. Дима ничего не ответил. Он методично извлек стекло, обработал рану и наложил швы. Сергей не сводил с него глаз. Он видел, как на лбу у «доктора» выступила маленькая капля пота, видел, как напряглись его челюсти. Дима боролся с собой, пытаясь оставаться профессионалом, пока пациент буквально пожирал его взглядом.   Когда всё было кончено, доктор выписал рецепт и развернулся, чтобы уйти. — Эй, док! — крикнул Сергей ему в спину. — Как тебя зовут? — Это не имеет значения, — бросил Дима, не оборачиваясь. — Надеюсь, я тебя больше здесь не увижу. Но Сергей уже знал. Он увидел бейдж на халате: «Дмитрий Ицков».  На следующее утро Сергей проснулся с одной мыслью: он должен вернуться. Но не в эту грязную больницу. Он навел справки, узнал, что Дима переходит в частную элитную клинику.  Он посмотрел на свою забинтованную руку. Швы были идеальными. Как будто Дима не просто лечил его, а накладывал на него свою подпись.  — Значит, не хочешь меня видеть, док? — прошептал Сергей, глядя в окно на серый город. — Ну, тогда тебе придется на меня посмотреть. Через два дня после того, как Дима официально приступил к работе в новой клинике, в дверях его кабинета появился Сергей.  На этот раз у него не было серьезных ран. Он просто «случайно» вывихнул палец, когда «пытался открыть дверь». Дима поднял голову от бумаг, и его лицо на секунду исказилось. Это была смесь узнавания, гнева и странного, пугающего удовольствия. — Ты… — Дима медленно встал. — Ты как здесь оказался? Это частная клиника, прием только по записи. — А я записался, — Сергей прошел в кабинет, вальяжно уселся в кресло и выложил на стол пачку купюр. — У меня травма, док. Очень больно. Спасай. Дима подошел к нему. В кабинете пахло новыми кожаными креслами и дорогим антисептиком. Он взял руку Сергея, посмотрел на палец. Вывиха не было. Была просто небольшая припухлость, которую Сергей явно сделал себе сам, туго перевязав палец жгутом на час. Дима всё понял. Он наклонился к самому уху Сергея и прошептал так, что у того пошли мурашки: — Если ты думаешь, что я буду играть в эти игры, ты ошибаешься. — Ты уже в игре, Дима, — ответил он, не отводя глаз. — Потому что ты сейчас не зовешь охрану. Ты держишь меня за руку. Дима не отпустил его руку. Наоборот, он сжал её чуть сильнее, чем требовал медицинский протокол. В этот момент они оба поняли: один из них будет ломать, а другой — чинить. И этот цикл будет длиться до тех пор, пока от них обоих ничего не останется. Это и превратилось в игру. Сергей специально искал неприятности. Он мог подраться с охранником клуба только ради того, чтобы получить фингал под глазом. Он мог «забыть» закрыть окно в мороз, чтобы проснуться с температурой под 40. Каждый раз, когда он оказывался на кушетке в кабинете Димы, он чувствовал себя победителем. Ему нравилось, как Дима хмурится, обрабатывая его ссадины. Нравилось чувствовать холод стетоскопа на своей коже. Нравилось, как Дима, теряя профессиональное самообладание, начинал злиться и отчитывать его. — Если ты еще раз придешь ко мне с вывихом, я лично наложу тебе гипс на всё тело, чтобы ты перестал двигаться, — ворчал он, туго забинтовывая руку пациента. — Док, ты такой заботливый, — Сергей сидел на краю кушетки, не сводя глаз с губ Димы. — Скажи честно, ты ведь ждешь моего прихода? Дима замер. Его пальцы на секунду сжали бинт чуть сильнее, чем нужно. Он поднял взгляд на Сергея. В кабинете повисла тишина, прерываемая только тиканьем настенных часов. — Я жду момента, когда ты перестанешь калечить себя, — тихо ответил Дима. Он поправил очки и добавил, глядя куда-то в сторону: — К тому же, знаешь, в этой клинике слишком плохой кофе. У меня от него скоро начнется хронический гастрит. Дима тонко намекнул на то, что хочет встречу не здесь, раз его пациент такой настойчивый. Естественно, Сергей понял намек, но ничего не ответил. Однажды он пришел с тонким, идеально ровным разрезом на плече, который напоминал инициал «Д». — Ты сумасшедший, — выдохнул Дима, обрабатывая рану. Он старался не смотреть Сергею в глаза, но его руки, облаченные в латексные перчатки, выдавали его — они подрагивали. — Ты портишь свое тело. Зачем? — Это не порча, док. Это холст, — Сергей сидел на кушетке, откинув голову назад и подставив шею под холодный свет ламп. — Я хочу, чтобы ты видел меня везде. Чтобы каждый раз, когда ты берешь в руки скальпель, ты вспоминал изгиб моего плеча. Дима резко затянул узел на шве. — Я и так вижу тебя везде, — сорвался он на шепот. — Ты мне снишься. В этих белых коридорах, в этой гребаной тишине. Ты как вирус. Я пытаюсь тебя вылечить, но сам заражаюсь всё сильнее. Сергей улыбнулся — это была улыбка хищника, который загнал свою жертву в угол. — Тогда не лечи. Болей вместе со мной. Прошла еще неделя. Сергей теперь не появлялся. Он изо всех сил сдерживал себя, чтобы не прыгнуть с крыши гаража или не врезаться в столб. Он хотел прийти к Диме здоровым. Пятница. Время — 20:00. Смена Димы заканчивалась. Сергей уже ждал своего доктора у черного входа больницы. Дверь открылась. Дима вышел без халата — в черной кожаной куртке и узких джинсах. Без очков в металлической оправе. — Живой? — Дима остановился в паре метров, скрестив руки на груди. — Даже не хромаешь. Я удивлен. — Решил дать твоему отделению передышку, — Сергей улыбнулся. — Я же говорил, что в клинике кофе — дерьмо, — Дима посмотрел Сергею прямо в глаза. — Тут за углом есть одно место. Там темно, играет нормальный бас и варят кофе, который не пахнет спиртом. — Я понял тебя. Они сидели в самом дальнем углу небольшого кафе, которое больше напоминало закрытый клуб. Стены были выкрашены в черный, а над барной стойкой горела тусклая красная надпись. — Значит, ты всё это время калечил себя просто чтобы увидеть меня? — Дима прихлебывал свой черный кофе, глядя на Сергея. — Это был единственный способ получить твое внимание, док, — признался Сергей. — Ты в этом своем халате такой недоступный. Весь такой «правильный», лечишь людей... А мне хотелось, чтобы ты лечил только меня. Дима поставил чашку на стол и наклонился вперед. — Ты идиот. Думаешь, я не видел, что твои «травмы» выглядят слишком... расчетливо? — И почему тогда не прогнал? — Потому что мне тоже было интересно, до чего ты дойдешь, — Дима ухмыльнулся, и в этой ухмылке не было ничего от врача. — И потому что я, кажется, тоже привык к твоему запаху табака в своем стерильном кабинете. Звучит дико. Сергей протянул руку через стол и накрыл ладонь Димы своей. Дима не отстранился. Наоборот, он переплел свои пальцы с пальцами Сережи. — Больше никаких травм, — твердо сказал он. — Если я еще раз увижу тебя в приемном покое с разбитой головой, я тебя не в палату положу, а сразу в морг отправлю, понял? — Понял, док, — рассмеялся Сергей. Они пробыли в кафе около получаса, Сергей хотел отвезти Диму до его дома. Однако тот отказал. Но номер дал. В одну ночь в клинике отключили электричество из-за сильной грозы. Включилось аварийное освещение — тусклые красные лампы вдоль плинтусов, превратившие белые коридоры в вены огромного спящего монстра. Дима сидел в своем кабинете, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Он ждал. Он знал, что Сергей придет. В такую погоду, в такой тьме — он не мог не прийти. Дверь открылась без стука. Сергей зашел, промокший до нитки. Его черная куртка блестела в красном свете, а с волос стекали капли, падая на стерильный пол. — Смена закончена, мой доктор, — сказал он. Его голос был низким, вибрирующим от напряжения. — Хватит быть Богом. Стань человеком. Хотя бы на одну ночь. Дима медленно поднял голову. Без своих очков его взгляд был беззащитным и в то же время пугающе острым. Он встал, обошел стол и остановился в шаге от Сергея. Воздух между ними буквально искрил. — Ты хочешь, чтобы я перестал быть врачом? — Дима протянул руку и коснулся влажной щеки Сережи. Его пальцы больше не были ледяными. Они были горячими. — Но если я перестану им быть, я тебя уничтожу. Я не умею любить аккуратно. Я умею только вскрывать и изучать. — Так вскрой меня, — ответил Сергей, закрывая глаза. — Я весь твой. Дима не выдержал. Он схватил его за загривок и притянул к себе, впиваясь в его губы с яростью, которую копил все это время. Это не был нежный поцелуй — это была схватка. Сергей ответил с той же силой, заталкивая своего доктора к белой стене. В этом красном полумраке, под звуки грома за окном, они впервые перешли черту. Халат был сорван и отброшен в сторону, как ненужная кожа. Под ним оказалась черная футболка, которая через минуту тоже исчезла.  Сергей чувствовал на себе руки Димы — сильные, точные руки хирурга, которые теперь не искали пульс, а создавали его. Дима целовал каждый шрам, который сам же и наложил на тело Сергея, словно извиняясь за каждую каплю боли. — Ты психически больной пациент, — хрипел Дима, вжимаясь в него.  — А ты мой единственный способ выжить, — отвечал Сергей, задыхаясь. Они занимались этим прямо в кабинете, на той самой кушетке, где Сережа столько раз лежал как пациент. Это было дико и абсолютно неправильно с точки зрения врачебной этики. Но в ту ночь этики не существовало. Существовали только два изголодавшихся тела и запах озона, проникающий сквозь приоткрытое окно. Когда наступил рассвет, и клиника начала медленно оживать, Дима уже стоял у раковины, смывая с себя остатки ночи. Он снова был в халате. Снова в очках. Идеальный. Холодный. Сергей лежал на кушетке, накинув на себя куртку, и наблюдал за ним. — И что теперь, док? — спросил он. — Снова «приходите по записи»? Дима вытер руки полотенцем и повернулся к нему. На его лице не было ни тени улыбки, но в глубине глаз плясали черти. — Нет. Записей больше не будет.  Он подошел к Сергею, наклонился и вложил ему в руку клочок бумаги. Тот развернул его. Там был не рецепт на антибиотики. Там был адрес и время. И приписка: «И постарайся сегодня ничего не ломать. Я хочу увидеть тебя целым». — Это свидание? — Он ухмыльнулся, пряча записку в карман. — Это продолжение лечения, — ответил Дима, открывая дверь кабинета. — Вне стационара. — Под конец он ухмыльнулся. — А сейчас у меня работа.   Сергей вышел из больницы, вдыхая свежий утренний воздух. Его рука всё еще немного ныла под пластырем, но он чувствовал себя так, будто его только что заново собрали из осколков. Он знал, что этот путь будет сложным. Что Кай еще долго будет прятаться за своим халатом, а он сам — за своей агрессией.  Но начало было положено. Они больше не были «врачом» и «пациентом». Они стали двумя элементами одной формулы.  Сергей надел свои очки, посмотрел на солнце и рассмеялся. Теперь он знал, куда идти. Вечером его ждал человек, который наконец-то научился чувствовать его пульс без медицинских приборов. В этот же вечер он стоял возле подъезда своего дока. На улице собирался дождь. — И сейчас ты целый? Радуешь, — Дима показался из-за тяжелой железной двери, пропуская Сергея внутрь. — Ну не то чтобы.. Остались там, пару ранок. Дима вздохнул и приложил руку к лицу. Дождь за окном больше не казался враждебным. В его квартире он превратился в уютный белый шум, который отсекал их от остального мира. В комнате не было резкого света — только янтарный отсвет от лампы, который Дима зажег почти машинально. Здесь больше не пахло антисептиком. Пахло кедром, хорошим чаем и домом. — У тебя тут уютно, док, — Сергей огляделся, снимая куртку. — Не хватает только пары пятен крови на ковре для атмосферы. — Даже не вздумай, — Дима подошел к нему вплотную. — Сейчас я буду проводить осмотр. Располагайся. Сергей сел на край огромной мягкой кровати. Сейчас он казался непривычно уязвимым. Дима подошел к нему, неся в руках небольшую деревянную шкатулку с медикаментами — его «домашний арсенал». — Сними футболку, — сказал он. В его голосе больше не было приказного тона, только просьба. Сергей послушно стянул ткань через голову, отбрасывая её в сторону. Дима сел напротив него, так близко, что их колени соприкасались. Он не спешил. Он медленно протянул руку и коснулся бинта на предплечье — того самого, что он наложил сегодня в клинике. Его пальцы осторожно поддели край пластыря. — Но на этот раз мне не нужны отчеты. Только ты. Он постепенно снимал повязку. Сергей же затаил дыхание, глядя не на свою руку, а на лицо его врача. Тот был сосредоточен, но его лоб больше не прорезала складка напряжения. Очки в стальной оправе лежали на тумбочке — между ними больше не было никаких барьеров. — Заживает, — выдохнул наконец Дима, едва касаясь кончиками пальцев кожи вокруг свежего шрама. — Все-таки ты был осторожен? Кай поднял руку и провел ладонью по щеке Сергея, задерживаясь большим пальцем на его нижней губе. Тот прикрыл глаза, подаваясь навстречу этому теплу. Это было так непривычно — чувствовать руки Димы не как инструмент, а как источник ласки. — Сергей, — позвал он, заставляя его снова открыть глаза. — Мне не нужно, чтобы ты ломал себя. Я и так тебя вижу. Дима обхватил его лицо ладонями и притянул к себе для долгого, тягучего поцелуя. Теперь в нем не было ярости или борьбы за лидерство. Это было похоже на глубокий вдох после долгого погружения под воду. Дима целовал его так, словно хотел передать всё то спокойствие, которое он обрел в этот вечер, после длительной смены. Они опустились на подушки. Дима притянул Сережу к себе. Он продолжал поглаживать его по спине, прослеживая пальцами контуры татуировок, словно изучая новую, самую важную для него карту. — Это и есть твоя терапия? — сонно спросил Майс, утыкаясь носом в шею Кая. — Это единственное лекарство, которое нам обоим нужно, — ответил Кай, прижимая его к себе еще крепче. — Просто будь здесь. Этого достаточно. В эту ночь в квартире наступила полная ремиссия. Не было боли, не было страха, не было «врача» и «пациента». Было только два человека, которые наконец-то разрешили себе быть просто живыми и просто любимыми. Дождь за окном продолжал свою колыбельную, охраняя их тишину до самого утра. Утро застало их в сплетении рук и ног. Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя на коже Сергея полоски, похожие на решетку. Дима открыл глаза и первым делом посмотрел на забинтованную руку Сережи. Пластырь чуть съехал, но рана была спокойной. — Жить будешь, — пробормотал он, зарываясь носом в волосы уже проснувшегося Сергея. — Только если ты будешь рядом, — Тот улыбнулся, не открывая глаз. — Буду. Но если ты завтра придешь ко мне в клинику с новой дыркой в боку… — Дима сделал паузу и легонько укусил его за ухо. — Я выпишу тебе самое горькое лекарство в мире.  — Дим, — прохрипел он. — Ты опять на смену? — Нет, — Дима улыбнулся и притянул его к себе поближе. — Сегодня я в отпуске. По рецепту одного очень настырного пациента. Сергей рассмеялся, обнимая своего врача. Больше не было нужды разбивать зеркала или прыгать с заборов. Вся драма осталась в прошлом. Теперь у них был один общий диагноз на двоих, и лечиться от него никто не собирался.