Предел выживания

Мир умер не в один миг. Сначала он треснул по старому шву — между альфами и омегами. А потом уже сквозь эти трещины хлынула настоящая смерть: синеватая, с стеклянным взглядом и ненасытной глоткой. Общество, и до того державшееся на хрупком балансе сил, рухнуло окончательно. Сильные потянулись к сильным, слабые искали спасения в тишине и бегстве. На холме, за высоким бетонным забором с колючей проволокой, стоял дом-крепость. Его подвал был превращен в идеальный бункер: генераторы ровно гудели, запасы пищи и воды исчислялись месяцами, а оружейная комната ломилась от стволов и боеприпасов. Здесь выживали четверо альф. Минхо был их мозгом и стратегом. Он составлял графики дежурств, инвентаризировал запасы, холодным аналитическим взглядом оценивал риски. Его решения были бесчувственными, как математическая формула, и потому — безошибочными. Бан Чан, лидер, держал в руках не только карту местности, но и дух группы. Его врожденная харизма превратилась в твердую волю, а ответственность за своих — в непоколебимую решимость. Чанбин был их мечом и щитом. Сила, выносливость, безжалостная эффективность в ближнем бою. На его плечах лежала безопасность периметра. Хёнджин, снайпер и следопыт. Его зрение и слух были обострены до сверхъестественного уровня. Он ходил на вылазки за тем, что нельзя было вырастить в теплице наверху, и каждый его выстрел был точен. Они жили. Не выживали — именно жили. С горячей водой, с светом от ламп, с планами по расширению своего маленького государства. В двадцати километрах к востоку, в развалинах спального района, двигалась другая группа. Четверо омег. Джисон пытался быть их якорем. Говорил тихим, спокойным голосом, когда паника подступала к горлу. Он был старшим, и в его обязанности входило надеяться за всех. Феликс. Его инстинкты омеги, направленные на заботу, бились в немес о каменную реальность. Он стал их разведчиком и вором. Находить укрытия, пробираться в заброшенные дома за трофеями — это было его дело. Он был тише тени и быстрее страха. Сынмин, чуткий и наблюдательный. Он мог по едва заметным деталям — сорванной паутине, слишком правильному положению предмета — понять, что место опасное. Он слушал мир, затаив дыхание. Чонин, самый младший, но с руками, готовыми тащить на себе все, что могло пригодиться, и с сердцем, преданным без остатка. Их мир был миром пыли, холода и вечного движения. У них не было крепости. Их домами становились на ночь промозглые подвалы, чердаки с проваливающимися полами, ржавые кузова фургонов. Их оружием — палки, ножи, бесконечная осторожность. --- Той осенью дождь лил не переставая. Он выгонял мертвецов из их укрытий и заливал последние убежища живых. Группа омег, промокшая до костей, нашла пристанище в полуразрушенном сарае на окраине городка. Ветер гулял сквозь щели, сводя на нет скудное тепло четырех тел, прижавшихся друг к другу. «Завтра найдем что-нибудь. Обязательно», — прошептал Джисон, глядя на осунувшееся лицо Сынмина. Все молча кивнули. Надежда была такой же хрупкой, как стекло в разбитом окне. Феликс не спал. Он лежал, глядя в темноту, и слушал ровное, тяжелое дыхание Чонина. У того с утра болело плечо — неудачно упал, убегая. А есть было нечего. Совсем. Его собственный инстинкт, тот самый, что должен был заставлять его искать защиты, теперь гвоздем сидел в сознании: ты должен их накормить. Это была не логика, а глубокая, животная потребность. Когда уверенный ритм сна окончательно установился, он осторожно выбрался из-под груды старых мешков. Взял свой верный рычаг — длинную монтировку с обмотанной изолентой ручкой. Джисон, дремавший чутко, приоткрыл глаза. — Феликс… — Я быстро, — прошептал Феликс, не глядя на него. — В том ларьке… Может, что-то осталось. Это была ложь отчаяния. Они оба это знали. Но Джисон лишь кивнул и закрыл глаза снова. Иногда отчаяние — единственный план. Ночь поглотила его целиком. Дождь стучал по жести, маскируя шаги, но и скрадывая все остальные звуки. Ларек стоял темной пастью. Дверь давно была выломана. Внутри пахло сыростью, гнилью и мышами. Феликс, затаив дыхание, включил крошечный фонарик, прикрыв ладонью его свет. Пусто. Разгромлено. Сердце упало. И тогда луч скользнул в дальний угол, за перевернутую кассу. На покосившейся полке стояли три банки. Две с бобами. Одна — с рыбой. Он почти зарыдал от облегчения. Дрожащие от холода и напряжения пальцы схватили первую банку, вторую… Третья, с рыбой, была мокрой от конденсата. Она выскользнула, словно живая. Упала на бетонный пол с оглушительным, чудовищно громким БАМ-БУМ-БДЫМ! Звук раскатился по мертвой тишине, отозвался эхом в пустом пространстве. Феликс замер, сердце колотясь где-то в горле. Тишина, последовавшая за грохотом, была страшнее любого шума. А потом ее разорвали. Сначала одно шарканье. Потом другое. Хриплый, булькающий выдох. Еще. И еще. Из темноты переулков, из подворотен, из-за углов — отовсюду. Рычащая, скрипящая симфония пробуждающейся смерти. Феликс рванул на себя рюкзак и вылетел через задний выход. Он бежал, не разбирая дороги, ноги сами несли его прочь от нарастающего шума. За спиной звуки преследования множились, сливались в единый гул. Он, со своим запахом омеги, отчаянным и сладким от страха, был для них маяком, обеденным звонком. Впереди, как последний мираж, возникло массивное темное здание старой школы. Там! Там были крепкие двери, там можно было забаррикадироваться! Он ворвался в распахнутые двери главного входа, с силой захлопнул тяжелую створку и прислонился к ней спиной, отчаянно глотая ртом воздух. Тихо. Только бешеный стук сердца в висках и свист в легких. Но тишина была неправильной. Густой, тяжелой, словно ватной. И пропахшей не пылью и детством, а затхлостью, плесенью и чем-то кислым, знакомо-ужасным. Он медленно обернулся. Длинный центральный коридор утопал во мраке. И в этом мраке что-то зашевелилось. Фигуры отделялись от стен, от тени под лестницей. Они шли на него. Не снаружи. Они были здесь. Запертые в этом здании на месяцы, может, годы. Десятки пар тусклых, невидящих глаз уставились в его сторону. Шаркающие шаги ускорились, привлеченные свежим запахом жизни. Удар в дверь за его спиной заставил его вздрогнуть. Снаружи подоспели другие. Ловушка. Совершенная, беспросветная. Феликс отпрянул от двери, подняв монтировку. Руки тряслись. Он видел лица: учительница в истлевшем пиджаке, подросток с торчащей костью на руке, охранник в порванной форме. Ближайший, мужчина в когда-то дорогом костюме, протянул к нему синеватые руки. Феликс зажмурился, готовый принять удар. Резкий, сухой хлопок разорвал воздух. Негромкий, но невероятно четкий. Голова мужчины в костюме дернулась, и он рухнул на пол. Еще хлопок. Еще. Каждый выстрел был точен и смертелен. Фигуры в коридоре падали одна за другой, словно подкошенные. Ошеломленный, Феликс повернулся к источнику звука. На широкой лестнице, ведущей на второй этаж, стояли четверо. В прочной тактической одежде, с решительными, жесткими лицами. Они стояли спокойно, уверенно, как хозяева положения. И от них, даже на расстоянии, исходила та самая волна — сила, контроль, абсолютная власть. Альфы. Тот, что был впереди, только что опустил пистолет с длинным стволом — глушителем. Его глаза, холодные и оценивающие, как у хищника, метнулись к Феликсу. И в них что-то дрогнуло. Узнавание? Нет, они не были знакомы. Но альфа явно видел не просто выжившего, не просто омегу. Он видел дичь, загнанную в угол, и в этой дичи было что-то… — Тише, — сказал альфа, Хёнджин, его голос был низким и не допускающим возражений. Он не обращался к Феликсу. Он отдавал приказ своей группе, не сводя с него глаз. — Их тут больше. На втором этаже. Минхо, стоявший чуть выше, кивнул и жестом указал Чанбину на правый коридор. Бан Чан, не спуская ружья с плеча, изучающе смотрел на Феликса, на его пустой, жалкий рюкзак, на ржавую монтировку в белых от напряжения пальцах. Хёнджин сделал шаг вниз, потом еще один. Его движения были плавными, грациозными, как у большого кота. Он остановился в нескольких шагах от Феликса, все еще на лестнице, сохраняя дистанцию и высоту. — Один? — спросил он просто. Без сочувствия. Без интереса. Как констатацию факта. Феликс смог лишь коротко, судорожно качнуть головой. Говорить он не мог. Горло сжалось. Хёнджин кивнул, будто ожидал этого. Его взгляд скользнул по Феликсу, оценивая состояние, угрозу, пользу. — Пойдешь с нами. Здесь ночевать нельзя, — он сказал это без тени сомнения. Это был не предложение. Это был приказ, вшитый в саму природу вещей. Альфа нашел потерянного омегу. Теперь он был его проблемой. Или его ресурсом. Сверху донесся еще один приглушенный выстрел, и затем тишина окончательно воцарилась в здании. Мертвая тишина, в которой теперь слышалось только тяжелое дыхание Феликса и ровные, спокойные шаги альфов, спускающихся к нему. Пропасть между их мирами — миром крепости на холме и миром вечной пыли — в эту секунду сузилась до размеров школьного коридора. Но она никуда не делась. Она висела между ними невидимой, но прочнейшей стеной.