Ты мне нужна живой

Вода ещё стекала по кафелю, когда Инес вышла из душа. Кожа была горячей, покрасневшей, пахла мылом и тем самым маслом, которое она берегла для волос — густым, травяным, почти сладким. Полотенце было намотано на тело, второе — прижато к волосам. Она вытирала волосы медленно, стараясь вернуть дыхание в норму, когда что-то в доме щёлкнуло внутри неё. Не звук. Ощущение. Она замерла. Рука сама потянулась к тумбочке. Пистолет был там, где и должен быть. Когда Инес шагнула в кухню, она уже держала его обеими руками, крепко, почти болезненно, будто могла передать через металл всю злость последних недель. На диване, у самой границы кухни, сидел Бембе Альварес. Спокойно. Слишком спокойно. Он развалился так, словно имел на это полное право: одна нога закинута на другую, локоть на спинке дивана. В руках — сигара. Он аккуратно счищал с неё обёртку, сосредоточенно, неторопливо, как человек, у которого есть время. — Убирайся, — сказала Инес сразу. Голос был хриплым, но ровным. Он поднял взгляд. Сначала — на пистолет. Потом — на неё. Медленно. Оценивающе. Полотенце она прижала крепче, когда поняла, как он смотрит. Не с желанием — с интересом. С тем холодным вниманием, от которого хотелось содрать с себя кожу. Запах табака смешался с запахом её волос. Это было неправильно. Чуждо. Почти оскорбительно. — Синяк почти сошёл, — заметил он. — А царапина осталась. Её пальцы побелели на рукояти. — Я сказала: убирайся. Из-за тебя это случилось. Он тихо хмыкнул. — Нет, doctor, — сказал он. — Это как раз из-за тебя. Он положил сигару на стол, не отводя от неё взгляда, и встал. Движения были ленивыми. Уверенными. Как у человека, который не сомневается в исходе. — Ты молодец, — продолжил он. — Ранила его хорошо. Чисто. Слова резанули сильнее, чем пощёчина. — Он умер, — добавил Бембе, будто между делом. — Не дошёл далеко. Её передёрнуло. — Заткнись. — Это важно, — сказал он спокойно. — Ты должна знать, что умеешь защищаться. Она подняла пистолет выше. — Я не убийца. Он сделал шаг ближе. — Ты стала ею в тот момент, когда выжила. — Убирайся! — прошипела она. — Если бы не ты, я бы никого не убила! Он остановился в шаге от неё. — Ты бы умерла, — ответил он. — А я не люблю терять полезные вещи. Она сорвалась. — Ты ублюдок. Он усмехнулся. — Вот это уже лучше. Он протянул руку — не резко, почти мягко — и коснулся ствола пистолета, пытаясь отвести его в сторону. — Ты меня не застрелишь, — сказал он тихо. — Не сегодня. — Не трогай, — процедила она и дёрнула курок. Он оказался быстрее. Резкое движение, металл скользнул, палец сорвался — выстрел. Грохот ударил в потолок. Штукатурка осыпалась. Бембе отдёрнул руку, на плече тут же проступила тонкая царапина — кровь, совсем немного. Пистолет вылетел из её рук и глухо ударился о пол. Бембе рассмеялся. Глухо. Самодовольно. — No tan frágil, — сказал он. — Pajarita, — добавил он. Пташка. Он подошёл почти вплотную. Слишком. Он наклонился, вдохнул воздух у её виска. — Ты пахнешь жизнью, — сказал он. — И страхом. Он поднял пальцами её подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Инес попыталась оттолкнуть его. Он перехватил её руки, прижал к стене, крепко, без боли — пока. — Ш-ш, — зашипел он у самого уха. — Tranquila. Колени у неё подогнулись — от ярости, от адреналина, от того, как близко он был. Его голос вибрировал прямо у неё в черепе. — Ты сделала выбор, — прошептал он. — И теперь ты со мной. Она рванулась изо всех сил. Свободная рука взметнулась — пощёчина. Звонкая. Яростная. На долю секунды они замерли — слишком близко, слишком тихо. Инес чувствовала, как ладонь жжёт, как пульс скачет где-то в горле, как дыхание сбивается и никак не хочет выровняться. Бембе смотрел на неё иначе. Не зло. Внимательно. А потом его глаза вспыхнули. — Вот это мне нравится, — сказал он тихо. Он схватил её снова — уже сильнее, пальцы сомкнулись на запястьях, больно, уверенно. Уже без показной ленцы. Пальцы сомкнулись на запястьях, прижали к стене, и холод кафеля тут же проступил сквозь кожу. Она дёрнулась — резко, отчаянно, почти яростно — но он не усилил хватку. — Но больше так не делай, — добавил он спокойно. — Я не всегда буду так терпелив. Он просто держал. И это было хуже. Её сопротивление быстро потеряло чёткость. Движения стали рваными, неточными, будто тело запаздывало за мыслями. Полотенце съехало, ткань соскользнула ниже, и кожа вдруг остро ощутила и холод стены, и тепло его тела напротив. Слишком близко. Его дыхание коснулось её щеки. Запах табака, кожи, чего-то тёмного и уверенного — он окружал, давил, заполнял пространство. Инес отвернула лицо, но он мягко, почти ласково перехватил её подбородок и заставил повернуться обратно. — Тсс, — тихо. — Не так. Поцелуй случился не сразу. Сначала — пауза. Его губы зависли в миллиметре от её, давая телу решить быстрее, чем разум. И тело решило. Когда он коснулся её губ, это не было грубо. И не было нежно. Это было медленно. Уверенно. Как будто он знал, что она не уйдёт — не потому что хочет, а потому что уже не может. Его ладонь между лопаток прижала её плотнее, фиксируя, и Инес почувствовала, как предательски ослабевает напряжение в плечах, как дыхание само подстраивается под его. Она попыталась вырваться. Слабее. Позднее. Её руки дёрнулись — скорее жестом, чем попыткой. Он не отстранился. Только усилил давление тела, не причиняя боли, но не оставляя выхода. И вдруг — без предупреждения — из уголка глаза сорвалась слеза. Одна. Горячая. Она скатилась по щеке, оставляя влажный след, и Инес даже не сразу поняла, что плачет. Это было не рыдание — это было истощение. Момент, когда тело перестаёт бороться и просто… поддаётся. Он почувствовал это. Отстранился на вдох, посмотрел на её лицо — внимательно, почти изучающе. Большим пальцем стёр слезу с её щеки, медленно, как если бы проверял, настоящая ли. — Вот, — тихо сказал он. — Так. Он отпустил её резко, шагнул назад, словно всё произошедшее было лишь коротким эпизодом, не заслуживающим продолжения. Он отпустил её резко и отступил на шаг, словно ничего не произошло. — Приведи себя в порядок, Инес, — сказал он, подбирая сигару. — Нам ещё долго работать вместе. Дверь закрылась за ним так же спокойно, как он и вошёл. Инес сползла по стене, сжимая дрожащие руки, понимая одно: Он не просто пришёл проверить её. Он пришёл напомнить, кому она принадлежит — и как дорого будет стоить попытка это забыть. Она осталась у стены, с дрожащими руками, с ощущением тепла там, где только что была его хватка, и с одной ясной мыслью, от которой стало по-настоящему страшно: тело запомнило то, чему разум не хотел давать имени.