Тень на страже

На следующую ночь Ром снова не спал — просто лежал в той же огромной кровати, под тонкой простынёй, которая едва прикрывала бёдра. Лунный свет падал косо, выхватывая из полумрака его расслабленное тело: одна рука закинута за голову, вторая лежит на животе, пальцы чуть подрагивают от предвкушения. Он знал, что Мок стоит там же, где и вчера — у изголовья, в двух шагах, неподвижный, как тень. Ром медленно повернул голову, поймал взгляд Мока — тёмный, спокойный, профессиональный. — Ты ведь не уйдёшь, — прошептал он хрипло. — Даже если я буду делать это прямо при тебе. Мок не ответил. Только чуть наклонил голову — жест, который можно было принять и за подтверждение, и за простое признание факта. Ром улыбнулся уголком рта. Пальцы скользнули ниже, под край простыни. Он не стал торопиться — сначала просто провёл ладонью по внутренней стороне бедра, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Взгляд не отрывался от Мока: от идеальной линии подбородка, от чуть приоткрытых губ, от того, как ткань костюма облегает плечи и грудь. Рука наконец обхватила себя — твёрдо, уверенно. Ром начал медленно: длинные, размеренные движения от основания к головке, большой палец каждый раз задерживался на самой чувствительной точке, размазывая выступившую влагу. Дыхание стало глубже, грудь поднималась заметнее. Он не сдерживал тихие звуки — лёгкие выдохи, почти стоны, когда особенно сильно сжимал себя в кулаке. Мок смотрел. Не мигая. Профессионально. Как будто фиксировал каждую деталь отчёта: ускорение пульса на шее Рома, капли пота, скатившиеся по виску, то, как простыня теперь натянулась на бёдрах, выдавая ритм. Ни тени смущения, ни желания в глазах — только абсолютный контроль. Телохранитель на посту. Ром ускорился. Теперь движения стали жёстче, рука двигалась быстрее, запястье поворачивалось, меняя угол, чтобы давление было сильнее. Он выгнул спину, бедра толкнулись вверх в пустоту, имитируя толчки. Взгляд впился в Мока — в его губы, в шею, в то место, где воротник рубашки слегка расстёгнут, открывая ключицу. Ром представил, как проводит языком по этой линии, как Мок наконец теряет контроль, как его дыхание сбивается… Эта мысль ударила током — рука замерла на миг, сжала сильнее, потом снова заработала, почти яростно. — Мок… — выдохнул он, голос надломленный. — Посмотри, что ты со мной делаешь… Мок не шевельнулся. Только глаза чуть сузились — едва заметно, но Ром уловил. Это было всё, что он получил: крошечный признак того, что Мок не слеп и не глух. Последние движения — короткие, резкие. Ром закусил губу, тело напряглось дугой, мышцы живота проступили рельефно. Кончил он тихо, но сильно: горячие толчки, сперма выплеснулась на живот, на простыню, часть стекла по боку. Он замер, тяжело дыша, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты. Мок подождал — ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться, что всё закончилось. Потом шагнул ближе. Из внутреннего кармана достал тот же белый платок — сложенный, безупречно чистый. Наклонился над кроватью. Аккуратно, методично, без единого лишнего касания кожи, вытер всё: сначала живот, потом бок, потом край простыни, куда капнуло. Движения точные, как у человека, который убирает следы преступления, а не следы удовольствия. Закончив, сложил платок пополам, убрал обратно в карман. — Спокойной ночи, господин Ром, — произнёс он тем же ровным, профессиональным тоном. — Я на посту. Он вернулся на своё место — два шага от кровати, руки за спиной, взгляд вперёд. Ром лежал, всё ещё тяжело дыша, глядя в потолок. Потом тихо, почти беззвучно рассмеялся — устало, но довольно. — Ты меня когда-нибудь сломаешь, Мок… или я тебя. Мок не ответил. Но в тишине комнаты, под шум моря, Ром мог поклясться, что услышал — очень тихо, почти неуловимо — как Мок выдохнул. Один раз. Длинно.