Кровные узы

      Магда отрывается от перебирания кубиков на крыльце, когда замечает появившийся на зелёном горизонте бежевый автомобиль. Она встаёт и наблюдает за ним ещё несколько секунд, но когда он проезжает поворот на Прованс и через лавандовые поля устремляется к ней, девочка спешит в дом.       — Он приехал!       Шошанна месит тесто, фартук у неё в муке и руки, белые, как у фарфоровой куклы, продолжают методично мять плотный, послушный, ещё теплый комок. Она ударяет пластом о деревянный стол, проверяя эластичность. Расслабилось ли оно достаточно? Да, теперь и она слышит, как мягко шуршит гравий на подъездной дорожке под тяжёлым Peugeot.        Ступеньки крыльца отвечают слабым поскрипом — на мгновение она вспоминает, что именно так доски уже когда-то скрипели, правда, тогда это было над её головой. Так звучит пространство, где можно спрятаться, но нельзя убежать.        За эти восемь лет его походка ничуть не изменилась.       Он останавливается в кухонном проёме, опуская кожаный портфель, чуть помятый по краям дипломат американского покроя, на пол. Символ новой жизни, которой не случилось.       — Здравствуйте, — говорит Магда. Её взгляд четырёхлетки изучающ, но лишён детской восторженности. Она не улыбается, но уже не прячется в складках материнской юбки. Прогресс.       — Здравствуй, Магда, — его голос тише обычного, ласковый, как при разговоре с пугливой лошадью. Он приседает, выравниваясь с ней в росте. — Подойди же, не бойся. Посмотри, что я привёз.       — Ты зачастил, — Шошанна складывает руки на груди. Мука висит в воздухе вокруг неё золотистым нимбом. В лучах полуденного солнца она кажется святой, архангелом, застывшей в момент перед казнью грешников. Вообще-то, так и есть.       — Это командировка, — объясняет Ланда, не отрывая глаз от дочери. — В этот раз я приехал по другим делам, но не смог удержаться.       Ложь. Он мог. Удержаться — его главный навык. Он удерживался от колких замечаний начальству, удерживал ярость под маской вежливости, удерживал дыхание, подписывая приказы. Приезжать сюда — единственное, в чём он себе позволяет не иметь сдержанности. Грех без искупления.       Шошанна возвращается к тесту, раскатывая его скалкой. Её движения точны, почти агрессивны в своей экономии. Она больше не смотрит на Ланду, в своей белой рубашке и клетчатых брюках умудряющегося выглядеть как тёплое воспоминание из прошлой жизни, а не хладнокровный охотник. Как будто не было тех четырёх лет войны. Краем уха она слышит их тихий разговор о новой кукле и как Магда ахает, разглядывая эльзасское платье, видит, как появившаяся в поле зрения Магда складывает на край стола увесистую стопку швейцарского шоколада в шуршащих обертках, замечает, как они уходят играть на веранду, чтобы не мешать ей.        А годы над старым чёртом не властны, думает Шошанна, растягивая тесто с особенной ожесточённостью по полотенцу. В Америке его наверняка принимают за сорокалетнего. Хотя Ланде, кажется, уже за пятьдесят. Впрочем, красоты с их последней встречи у него поубавилось, она не может не отметить этого и некрасиво, криво ухмыляется. Шрам, пересекающий его левую бровь и щёку, за три года поблёк, врос в кожу, стал частью ландшафта лица. Шошанна мельком бросает взгляд на фигуры на веранде, и её губы чуть подрагивают.       Хм. В день пожара в «Le Gamaar» они оба оставили друг другу кое-что на память.

Она хорошо помнит, как жалобно звякнуло откатившееся под стол лезвие и как взвыл полковник, хватаясь за лицо.

— Любите играть с огнём, мадмуазель? — Ланда ведёт по лицу вверх, кровь размазывается по лицу и оставляет на волосах красную полосу, когда он откидывает со лба упавшие пряди. — Я хотел быть хорошим, но вы получите ваш танец на лезвиях.

Его кровь капает ей на шею и ключицы, заливает и без того алое платье, стекает и пачкает его идеально белую рубашку. Ланда рычит совсем по-звериному и вколачивается без малейшей жалости, его рука слишком крепко сжата на тонкой шее. У Шошанны перед глазами круги и абстракции, ещё немного и пойдут финальные титры, пора менять ракорд, но лицо Ганса она видит удивительно чётко. Жаль, не добралась до глаза. О, как жаль. Она не чувствует ног после удара поясницей об стол, кто знает, может, он сломал ей позвоночник. Шошанна согласна умереть сегодня, этот день ничем не хуже, только пускай перед смертью у нее хватит сил дотянуться до сумочки и выстрелить столько раз, сколько сможет.

— Ты маленькая сучка, Шошанна, и иногда я думаю, что зря решил поиграть в милосердие тогда, — Ланда тяжело дышит и говорит с паузами, сопровождая реплики особенно болезненными толчками, её связанные ремнём руки отчаянно вцепляются в расстёгнутый мундир, но не могут остановить происходящее. — Я мог бы убить тебя и сейчас, meine Kleinе, но этим вечером я охочусь на более крупную добычу.

Серые глаза темнеют всё больше, напоминая стальное штормовое небо, и в горячих выдохах над её горлом Шошанна хочет извернуться и вцепиться зубами ему в кадык и выдрать его, залив себя ещё больше, но наконец-то избавившись от мерзкого сопения над собой. Ланда не отпускает её до последнего и изливается внутрь специально, показывая её статус французской шлюхи, пусть и с небольшой привилегией ложиться не под взвод солдатни, а лишь под одного. Кончает, прикусывая от удовольствия язык и проводя им по бледной щеке, слизывая засохшую и размазывая свежую свою кровь, клеймя её так же, как она посмела заклеймить его.

— Сегодня побег не задался, не правда ли? — хрипло смеётся он, смахивая прилипшие к её лбу светлые пряди и изучая её практически любовно, ласково и до скрежета зубов удовлетворённо. Если б Шошанна могла, то проломила бы этими глупыми ненадёжными шпильками его грудину, а после и обе глазницы, лишь бы больше ни один человек не мог посмотреть на неё так же. — До новой встречи, Шошанна. Я надеюсь, Вам удастся покинуть это место до того, как оно взлетит на воздух, и когда-нибудь Вы снова порадуете меня новым именем.

Ланда хлопает её по щеке участливо, как хозяин породистую лошадь, и вовремя одергивает руку, не позволяя еврейским зубам вцепиться в ладонь. Его удаляющийся, лающий смех ещё долго звенит в ушах, пока Шошанна на руках подтягивает непослушную нижнюю половину тела на стол и пытается поправить разодранное платье. Сумочка находится на вешалке у двери, не там, где она её оставляла, и у неё уже физически нет времени мстить кому-то — главная её месть уже вершится на экране.

       Этот лающий смех приходит к ней во снах ещё долго. Иногда Шошанна ловит себя на мысли, что в её кошмарах она всё-таки добирается до него, неважно, лезвием, пулей или зубами вгрызаясь в податливое горло. И просыпается с солёным вкусом слёз и неясного торжества на губах.       Ланда никогда не ошибался, и когда они встретились вновь, ей действительно было, что рассказать. Магда Дрейфус уже активно изучала мир на своих двоих и потихоньку обретала самосознание, а значит, убийство отца вполне могло вырасти в психологическую травму в будущем, Шошанна решила не рисковать. С другой стороны, какая-то часть её настойчиво шептала о том, что без мужской фигуры Магда будет смотреть на мир однобоко, не так, как другие дети, и Шошанна со вздохом терпела редкие визиты в свою жизнь кошмара из прошлого вот уже второй год.       Имя, которое ждало Ганса Ланду, состояло всего из двух слогов — Магда. Теперь ей четыре, почти пять лет. У неё русые, цвета пшеничных колосьев волосы и странно светлые, внимательные глаза, и Ланда подмечает в них знакомую аналитическую ясность. Она не боится его. Не любит. Она его изучает.        В этот раз он возвращается на веранду к её брошенному занятию: Магда строит башню из кубиков, но не просто так. Она сортирует их по цвету, по размеру, выстраивая сложную, неясную ему систему.       — Что это? — спрашивает он по-французски.       — Тюрьма, — без запинки отвечает она.       — Для кого?       — Для мышей.       Ланда чувствует, как что-то холодное и острое шевелится у него под ребрами. Он присаживается на верхнюю ступеньку, неловко скрючиваясь в маленьком пространстве и корпусом поворачиваясь к ней.       — А зачем мышам тюрьма?       — Чтобы они не съели мамино кино. И не шумели, — говорит Магда, водружая последний кубик.        Ланда всматривается в это сосредоточенное личико, в котором от Шошанны только острый носик, и размышляет, что же может вырасти из его копии. Узнает ли она когда-нибудь, почему других детей спокойно отправляют на каникулы к бабушке с дедушкой, а она всё лето будет проводить в родных прованских просторах, никуда не выезжая? Догадается, кто приезжает четыре раза в год на день и откупается ненужными ей подарками? Ганс хорошо знает, что догадается; его девочка, быть может, будет даже умнее его. Он не может понять извращённую логику этой маленькой женщины, цокающей сейчас ножиком по доске в глубине дома, ведь чего стоило вырезать из себя комок плоти и крови от плоти врага и выбросить, забыть об этом навсегда, встретить любящего мужчину и завести с ним большую и счастливую семью? Немногого же, совершенно немногого за такое право на счастье. Шошанна Дрейфус была либо глупа, либо преследовала какую-то свою цель, раз оставила порождение порока и своего унижения и растила как любимого ребёнка. И, пожалуй, в некотором роде Ганс Ланда был ей бесконечно благодарен.        — Но, ведь мыши куда охотнее едят сыр, а не плёнку, — мягко возражает Ланда, наблюдая, как теперь Магда усаживает новую куклу охранять тюрьму с импровизированной вышки.       — В Америке все такие глупые, как вы, месье? — оборачивается к нему ребёнок, серьёзно сдвинув бледные бровки на переносице. — Мыши не едят сыр, это выдумка специально для сказок. Настоящие мыши едят зёрна, картофельные очистки и найденные на кухне крошки. А ещё у них постоянно растут зубы и поэтому они грызут бумагу, дерево и даже плёнку для фильмов, если могут до неё добраться.        Ланда не может удержаться и заливается смехом. Умная девочка, характером в мать, а внешне Магда на Шошанну совсем не похожа. Она всегда подчёркнуто вежлива не по годам, Ланда и не рассчитывает, отцом его здесь никто называть не собирается. Но как странно видеть свой же внимательный взгляд с детского лица. Он определённо не создан для этой роли, но, кто знает, сложись всё по-другому, каким бы отцом он мог стать тогда?       — Поиграем в принцессу? — Магда протягивает ему две игрушки, и Ганс неосознанно выбирает фигурку орла из папье-маше, оставляя в протянутой ладошке только плюшевую собаку.        Выбор оказывается непредсказуемо правильным. Добрый орёл должен защитить принцессу от пса-людоеда. И Ганс, двигая игрушечную птицу, ловит себя на мысли: в какой жестокой иронии он сейчас участвует. Он защищает принцессу. В его собственной жизни ему, несомненно, принадлежала роль пса. Он смотрит на серьёзное личико Магды, полностью поглощённой игрой, и ощущает приступ такой острой, физической тоски, что ему хочется засмеяться. Это и есть расплата? Не трибунал, не петля, а вот эта тихая комедия на прованской веранде, где он должен играть героя, зная себя изнанкой монеты?       Принцесса спасена, и он решает спросить, какие животные ей нравятся. Магда задумывается, и Гансу приходится поднапрячь память, вспоминая последний поход в зоопарк Зальцбурга и увиденных там зверей. Он рассказывает о львах, гиенах, слонах и крокодилах, и от того, как горят глазёнки девчушки, ему в голову приходит мысль сводить её когда-нибудь в зоопарк, показать жирафов вживую и заново удивиться разнообразию живого — на этот раз её чистыми глазами. Ганс хочет было пообещать, что они непременно съездят в Сад Акклиматизации, хоть завтра, но обещание застревает в горле, так и не вырвавшись.       — Ужин! — голос Шошанны разрезает воздух, как лезвие.        Магду будто ветром уносит с веранды, и он неспешно поднимается, отряхивая брюки, чтобы последовать за ней.       На столе — яблочный штрудель. Аромат корицы, тёплых яблок и слоёного теста заполняет кухню. Его любимое блюдо. Он думал, после всего, что случилось тогда, в Париже, она скорее умрёт, чем снова прикоснётся к этому десерту. Но вот оно, идеальное румяное полено на тарелке. Потом он видит, как Магда смотрит на десерт голодными, сияющими глазами, и понимает. Это не для него. Это для Магды. Магия детства, которую она, против всякой логики, пытается соткать для дочери из обрывков своей сожжённой жизни. И в эту магию он, призрак, допущен как часть пейзажа. Как старый шрам, который невозможно вылечить.       Они ужинают молча. Шрам вдруг начинает покалывать и Ланда поднимает руку, чтобы почесать его, но натыкается на холодные зелёные глаза Шошанны, смотрящие прямо на него, и замирает. Её скептически прищуренный взгляд изучает его без тени страха или ненависти. Как будто он испачкался в сливках и не заметил этого, а она хотела бы намекнуть, да не станет из принципа.       …Возможно, она оставила ребёнка как последнее, самое изощрённое оружие. Возможно, как доказательство того, что жизнь, вопреки ему, продолжается. Возможно, как вечное напоминание ему самому о том, что он сделал. Но глядя, как она поправляет волосы Магде, как её пальцы, сильные и уверенные, вытирают крошку с детского подбородка, он сомневается. В этом жесте слишком много простой, неистребимой нежности. Нежности, которая выжила. Которая оказалась сильнее его и сильнее войны.       Ганс улыбается в свою тарелку. Улыбка горькая, беззвучная. Он прячет глаза от своей девочки. От обеих своих девочек — той, которую сломал, и той, которую никогда не посмеет сломать правдой.       После ужина он моет посуду. Рутинный, почти домашний жест. В Америке у него посудомоечная машина. Здесь его руки в теплой воде, и он думает о Шошанне.       Вечером он уедет. Сядет в арендованный седан и поедет по пыльной дороге обратно в свою другую жизнь — жизнь с бумагами, коктейлями, пустыми любезностями и призраками, которые громче любых голосов.       Пожалуй, он всё-таки благодарен ей за то, что позволила ему время от времени заходить в этот маленький, выстраданный мирок и играть роль доброго орла. Это более страшное наказание, чем любой трибунал. И более сладкая пытка, чем он мог себе представить.       Магда машет ему с крыльца. Не улыбаясь. Просто машет. Шошанна стоит в дверях, силуэтом на фоне тёплого света кухни. Он поднимает руку в ответ. Затем заводит машину. Скрип ступеней сменился рокотом двигателя.       Он уезжает. Но часть его, самая уязвимая и самая чудовищная, остаётся здесь. Навсегда прикованная к дому с двумя женщинами, одна из которых носит его шрам в своём сердце, а другая — в самой глубине своей невидимой, только зарождающейся души.