Хороший

      Прошло достаточно времени, чтобы все улеглось, но это не значит, что Юн Чону все забыл. Раньше было удобнее делать вид, что он ничего не помнил: он не запомнил обидное слово начальника, наплевательское отношение к себе собственной девушки и странные взгляды соседей в общежитии. Он делал вид, что ничего не замечал, не замечал, что ему что-то подсыпали в еду, что обида не копилась в нем, не кипела, желая вырваться наружу вместе с ненавистью, которая успела пожрать от него половину. Но удобнее кому? — людям вокруг. Им неудобно, что Чону чрезмерно чувствительный, что часто хмурится, и что он, на самом деле, очень ранимый человек. Сейчас он не делает вид. Сейчас он не забывает. Он показывает свою обиду и ненависть, и знает, что имеет на них право. И это не про доверие — по крайней мере, Юн так думает. Возможно, где-то глубоко, в потемках души, где прячутся его демоны, которые он на этот раз заковал в цепи прочнее, он понимает, почему больше не играет роль удобного человека. Почему не молчит, когда это нужно другим, почему не отвечает, когда человек не прав, не поддерживает, когда от него этого ждут, и почему не принимает в ответ безразличие. С человеком — или монстром, — с которым ему приходится жить в одной квартире, это бессмысленно делать. Все равно он видит Чону насквозь, знает наперед: как он ответит, отреагирует, что сделает, его настоящие чувства. Как паразит, он залез к нему под кожу, и все там заразил-изучил. Он залез ему в голову и вытащил оттуда все, что так бережно хранил Юн Чону, боясь разочарования — других и свое. Он выпотрошил его, и оставил таким: открытым, распахнутым для этого чертового мира, но в одну эту квартиру это не вместится. Оно вырывается наружу. Как бы Со Мунджо не хочет его держать в четырех стенах под присмотром. Потому что даже он не сможет поглотить то, что в себе хранит Чону. Или может? «Не недооценивай меня, милый, — сказал Мунджо, когда Чону смотрел на него неверящими глазами, а от белого света палаты они уже болели и слезились. — Я могу большее. И еще больше — ради тебя». Чону вздыхает, поворачивая голову к окну. Он чувствует себя безвольной куклой, лежа на огромной, мягкой кровати, и она, кажется, была больше той его комнатки в общежитие. А еще глупой, пустой куклой, раз вспоминает это, первую встречу после четких мыслей, в которые он еле поверил: «Я его убил. Его больше нет». Он так старался, так заставлял себя поверить в то, что ему от этого легче. Что жизнь поменяется, и весь кошмар останется позади. Ему не одиноко и не страшно жить в мире, в котором он потерял того единственного, кто его понимал и принимал. И с каждым приходом полицейских, и с каждым осмотром врачей — Чону, через немой протест своего тела и разума, убеждал себя больше. И каждое «Убей», каждое «Умри» в файле с его романом приходило осознание, и он стирал, менял на «Живи». Но ради кого — теперь? Чону не был героем собственного романа. Поэтому Мунджо, живой, совершенно осязаемый, появился перед ним, и снова перевернул его жизнь. Он снова и снова ломал все, что Юн строил, и делал своим, а потом — опять ломал. И снова чинил. Перекраивал. Нитками были вены, и он зашивал его кожу с настоящим талантом в руках, не оставляя ни одного шрама, царапины. «Зачем ты это делаешь? Зачем?!» — Чону сделал шаг, и ему казалось, что он почти в один шаг сократил между ними расстояние, и схватил Со Мунджо за ворот излюбленной рубашки, и даже не обратил внимания, что тот его придержал, чтобы он не упал на ослабленных ногах. «Чтобы ты жил, конечно». «Чтобы жил в мучениях?!» — хотел тогда крикнуть Юн. Но на деле, он точно не жил в мучениях. Ему предоставляют пространство, еду, одежду, книги, Интернет; не запрещают выходить на улицу, словно не боятся, что он может сбежать. Разве это так очевидно? — нет, не сможет. Даже подкладывают деньги, будто ему есть на что теперь откладывать. С ним не начинают разговор, его не заставляют наблюдать за убийствами — или чем там занимался Мунджо. Его просто... Не трогали. Будто они молчаливо придумали правила, которым почему-то только Со должен следовать. Столько поблажек — и ради чего? Прошло уже несколько месяцев, и Чону кажется, что это ничем не отличается от существования в той палате. Чону не скрывал своей агрессии первое время. Не скрывал обиды и призрения. Со Мунджо принимал, хотя Юн боковым зрением видел, как тот сжимал губы, когда был награжден очередным яростным взглядом. «Ну, кого сегодня убил? — взрывался первым Чону, чувствуя от мужчины приторный запах духов. — Опиши мне ее!» Мунджо качал головой и мягко улыбался. Так, как умел только он: спокойно, но при этом так раздражающе, как будто он все понимал, намного больше, чем Чону. Юну хотелось его задушить. Потому что от запаха у него раскалывалась голова — а значит, виноват Мунджо. Отличное оправдание. «Я же говорил, дорогой, я убью только вместе с тобой». Он не верил. Каждое слово Мунджо, такое сахарно-приторное, медовое, растекалось в нем яростью. Чону не понимал, почему так себя чувствовал, почему ему не все равно. Но уже в комнате, в одиночестве, он долго смотрел на браслет на запястье, которое не мог снять, словно это были наручники. А потом расстегнул его, хотя ему хотелось с силой разорвать замок и выбросить в окно — но он не посмел так сделать, а аккуратно положил в ящик тумбочки, так глубоко, чтобы верить, что это ничего для него не значит. «Чье мясо? — спрашивал за столом, словно он муж, который пытается уличить свою возлюбленную в измене. Странные способы — для нормальных людей. А они — ненормальные. Психи. И не возлюбленные. Со Мунджо отвечал, все также спокойно: «Полагаю, коровы». Чону бросил палочки ему чуть ли не в лицо. Мунджо не ловил, не откланялся. Принимал его вспышки агрессии, доставал другие палочки и клал перед ним. Не одноразовые, мыл после каждого психа, и давал, заставлял поесть. Чону про себя каждый раз молился, чтобы это была какая-нибудь девушка. Чтобы он пах ей, был в ее крови, чтобы клал на язык ее плоть — и он тоже. Чтобы оправдать свои чувства. Чтобы прикрываться этим. И с провокацией Юн ждал, когда Мунджо сорвется, покажет свою суть, и убьет его. Сначала замучает, а потом убьет. Но Мунджо был тих. Юн видел, как тот сдерживал себя, как хотел начать разговор, что-то спросить, как хотел прикоснуться, незаметно, легко, но отдергивал себя и говорил только тогда, когда Чону сам начинал. Отстранялся. Давал пространства. Не дергал, не вмешивался в его жизнь, будто он не был ей. Чону первое время желал только этого. А после... Юн Чону слушал каждое утро, как Мунджо собирается на работу в новом стоматологическом центре, в котором из обычного ассистента быстро дорос до директора и главного врача. Они не придумывали новые личности, имена, но уехали достаточно далеко, и прождали достаточно, чтобы забыли про пострадавшего Юн Чону, родом из провинции, и единственного, кого не было в Эдеме, Со Мунджо. Его не в чем было обвинять, пусть и были причины подозревать. Слушал, как тот останавливается напротив его двери в комнату, и Чону было даже интересно, сделал ли он и в ней отверстие. На самом деле, Чону никогда не запрещал ничего Мунджо. Он, наоборот, ждал, когда тот сдастся. Если бы он заговорил — Чону поддержал бы разговор; если бы прикоснулся к нему — Чону не отстранился бы. Если бы предложил кого-то убить — Чону не будет лгать: подумал бы. Чего Со боится? Что спугнет? Но разве Юн Чону был трусом? И разве у него уже не было шанса его убить, сбежать, сдать? Слушал, а потом встречал вечером в гостиной. Мог встретить в прихожей, видя, как загорается Мунджо. Все равно его тянуло к нему. Чону не может и сейчас объяснить, что это, каждой клеткой своего тела он желает держаться рядом Мунджо. И он скучает по инициативе мужчины, по его прямоте, скучает по их разговорам на крыше. По вниманию и интересу. Мунджо был эгоистом, но, почему-то, когда дело касается Юна — он затихает, выжидает, принимает. «Ты особенный, милый». Милый, дорогой, творение... Чону с горестью думает, что не слышал своего имени от него. Его имя не падало с этих пухлых, сухих губ, таких красивых, как будто сам скульптор их вырезал на камне. Юн разорвет его грудь и сердце, если для него он всего лишь творение. И ничего больше. И потому он ходит вокруг него на цыпочках. А потом пришьет обратно, заставляя жить с той болью, что причинил бы он ему этим. Негласные правила, созданные Со Мунджо, о которых не знает сам Юн Чону, душат второго больше, чем тот мог предполагать. На самом деле, он его не ненавидит. Теперь не ненавидит. Он может испытывать обиду, а злость, глядя на Мунджо, может неожиданно подняться в нем и закипеть в жилах. Но это не значит, что он желает убить его. Потерять еще раз, но уже навсегда. Чону не выживет сам. Это осознание душит его. Он не сможет жить без Мунджо. И в той палате не мог, как себя не убеждал в обратном. И умереть хотел он, а не его герой желал умереть другим. Юн усмехается, заметно, громко, привлекая внимание Мунджо. Тот даже и не читал книгу, которой прикрывался. Чону знает, что он следит за ним. Потому что сам был таким же — ноутбук на коленях был уже горячим, но даже одно предложение не получилось закончить. — Милый... Чону удивляется — впервые Мунджо начинает разговор первым. Он откладывает книгу, и Юн поднимает на него взгляд. Интересно, каким в глазах Мунджо он был? — У меня есть знакомые из издательства. И я договорился, чтобы ты сходил к ним разок, поговорил с ними. Они готовы тебя взять. Но все зависит от тебя. Со Мунджо смотрит на него спокойно, его темные, бескрайние глаза тянули к себе, и Юн каждый раз боролся с мыслью, которая еще больше его доводила: «Какой же он чертовски красивый». Всегда монстры, злодеи должны быть такими красивыми? Совершенными? Должны привлекать своей аурой, харизмой? Своими мыслями, словами, которые они не боялись сказать вслух? Всегда ли все самое плохое вызывает зависимость? Или Мунджо совсем не был таким, а привлекал тем, что просто был собой? Он недавно постригся, и темные кудрявые волосы были точь-в-точь, как тогда, когда они еще жили в Эдеме. Прикрывали глаза совсем немного, путались с длинными ресницами. Чону хоть и жил в Аду, но вспоминает те моменты, как нечто приятное в его жизни. Крыша, холодное пиво, недолгие разговоры, черная рубашка и бледные запястья, а из-под рукава показывался рваный шрам. На взгляд, его руки были жесткими, крепкими. Руки творца, натренированные. «Ваши руки нежные и мягкие, — Мунджо смотрел на него и улыбался, и за вспышкой раздражения от улыбки, Чону испытал непонятное ему удовольствие. — Вы тоже творец?» «Но ваши руки не такие», — огрызнулся Чону. Может, еще тогда он хотел его оттолкнуть, чтобы привлечь больше внимания? «Хм... Они для тяжелой работы, в них не должно быть лишней любви. Мне нужна сила и терпение, — он покачивал жидкость в банке, переводя взгляд на закат. — А вы нетерпеливы. В вас слишком много всего... Того, чего вы не можете показывать. Вы писатель?» Чону раскрыл рот. Разве по нему это заметно? «Расскажите мне», — резко повернулся к нему Со Мунджо. Почему он вспоминает, продолжает думать о том времени? Чону страдал тогда, над ним издевались, а он хватается за это. — Дорогой? Ты не хочешь? Я подумал, что тебе не стоит сидеть дома... Чону перебивает: — Я могу сидеть дома на твои деньги, которые ты мне подкладываешь. — режет без ножа. — Могу использовать тебя, потому что это ты обеспечиваешь меня. Мунджо поджимает губы. Вздыхает. — Я никогда не хотел, чтобы ты был зависим от меня. Я хочу, чтобы ты развивался в том, что тебе нравится. — А мне кажется, наоборот. Ты хотел, чтобы я ничего в жизни не видел, а только тебя. Ты хотел, чтобы я убивал. — Я солгу, если скажу, что это неправда. Но разве нельзя это совмещать? Юн убирает ноутбук. Поднимается, смотря на него сверху вниз. Что за надежда в глазах Мунджо? Неужели... Все это время он так старался, чтобы получить одобрение? Господи, сегодня день озарения. Большие черные глаза с дрожащими зрачками — он боится потерять Чону, что он окончательно от него отвернется. И он никогда больше не вернет доверие. Оказывается, убийца и психопат был намного человечнее всех, кто был в жизни Чону, всех, кто звал себя друзьями и девушками. Кто звал себя братом. И матерью. — Почему? Почему ты сдерживаешь? Почему ты спрашиваешь, даешь шанс? Почему не держишь возле себя, как мечтал? Почему не заставляешь убивать? Не сводишь с ума? Почему... Мунджо, с той знакомой Чону уверенностью и прямотой, говорит: — Потому что я люблю тебя. Юн качает головой. — Ты знаешь, что это невозможно. И оставляет его. Идет в свою комнату и устремляется к тумбочке. Это невозможно, — но для кого? Мунджо любит его своей извращенной любовью, он одержим им, но так, чтобы не потерять, потому что с ним он потеряет смысл и себя. Без него больше все будет не тем. Он не изменил его, но научил испытывать то, что раньше он не знал и не чувствовал. К своему несчастью, Чону чувствует то же самое. Он достает браслет, отполированные зубы стучат, звенят в висках осознанием всего. Терпеливо и сделанные с любовью. От начала и до конца их истории. Нет, у них еще не было конца. И в другом, идеальном мире — это действительно невозможно. Но у них другой мир. Настоящий. Мунджо продолжает сидеть, как статуя, он замер, искривленный болью. Юн Чону испытал бы удовольствие от этого, но он бросается к нему, потому что нетерпеливый, потому что даже после всего пережитого он не смог стать бесчувственным и холодным. Потому что он никогда не считал, что Мунджо заставил его тогда убивать. Он бы сделал это сам. Со моргает, когда перед лицом оказывается браслет. Смотрит на Чону и слабо дергает уголками губ. — Я думал, ты его выбросил. Чону толкает его в плечо, заставляя откинуться на спинку кресла. — Не выставляй меня безжалостным. — Ты не такой, милый. — Тогда застегни. Как тогда, Со Мунджо аккуратно щелкает замком на запястье и проходится пальцами по зубам, но на тот раз касается еще теплой кожи. Любуется, как будто не успел еще насмотреться. Подушочкой пальца проводит по пульсу и оттягивает момент. Не хочет отпускать. Чону наблюдает за ним, а потом говорит: — Спасибо. Я схожу к твоему знакомому. Мунджо дергается, но Чону упирается в плечо и заставляет его сидеть на месте. Видит, как тот сглатывает от простого «Спасибо». — Милый, я... Он замолкает, когда Юн перекидывает через его колени ногу и усаживается ему на бедра. Наклоняется к нему, выдыхая рядом с губами: — Я не хочу быть твоим творением. Я хочу быть твоим... Просто твоим. Мунджо хватает его за талию, подтягивает к себе, словно изголодавшийся, так долго этого желающий. Смотрит на него, и никогда не отведет взгляд, никогда не перестанет на него смотреть и впитывать в себя. Его губы шевелятся, и он чувствует жар чужих губ: — Чону... Чону, ты всегда был моим. Даже до нашей встречи. Юн поддается вперед к нему и впечатывается губами под ухом. Мунджо дрожит под его руками, отзывчивый, когда-нибудь кто-то касался его так? Кто-то трогал его, целовал? Чону найдет каждого и убьет. Никто не смеет его касаться, вести губами по скуле, руками гладить шею и чувствовать, как громко и быстро бьется сердце. — Ты такой молодец, давал мне время... — шепчет, и Мунджо стонет, сжимая его футболку на спине и надавливая, так, чтобы ни одного сантиметра между ними не осталось. Чону ощущает очертания возбужденного члена, и заводится сам. — Ты старался. И я это ценю. — Чону, я хочу тебя. — Со поплывшими, томными глазами ловит его губы, а после поднимается, встречается со взглядом. — Хочу твои губы. Твое тело и сердце. Твою душу. Хочу, чтобы ты думал только обо мне. — Хочешь? — выдыхает в ответ Чону. — Хочу... — Так забери, милый, бери меня, мое сердце, тело и губы, душу. Сломай меня. И собери заново. Мунджо издает гортанный звук, подхватывает его под бедра и подскакивает. Чону вскрикивает от неожиданности, поддается к нему и обвивает талию ногами. Продолжает нашептывать, пока его несут. — Ты так долго ждал, столько сделал... Ты заслуживаешь забрать то, что по праву твое, то, ради кого ты так старался. И я твой. И ты — мой. Только мой. Мунджо кидает его на кровать. Чону охает, ударяясь спиной о чужую постель, не успевает разглядеть его спальню, потому что над ним нависают, закрывают собой от всего мира, защищают. — Я твой? Чону приподнимает подбородок. — Ты — мой. И я убью всех, кто решит по-другому. И тебя, если ты не согласен. Мунджо смеется, бархатно, довольно. Чону ловит каждый звук, сорванный с его губ. — Я согласен на все. Можешь убить меня, а можешь мучить, можешь... — Я могу, и делаю, — прерывает его Юн, и тянет к нему руки, хватает за край лонгслива. — ...и сначала я тебя раздену. Мунджо упирается на колени и позволяет себя раздеть, открыть все свои шрамы. Позволяет до них дотронуться. Шрама на животе и прямо под острой ключицей. Юн гладит ребра и дразняще касается сосков, чтобы после очертить шрам. — Ты такой красивый, — шепчет Чону, и живот у Мунджо напрягается, когда ладонь спускается к поясу брюк. — Хороший мой... Чону расстегивает брюки, и тот помогает ему, позволяя снять и белье. Юн поднимает глаза и под вниманием чужих, снимает футболку, а после домашние шорты, оставаясь в трусах. Мунджо сжимает кулаки, и он мягко усмехается. — Ты так себя сдерживаешь. Боишься? — Нет. Я не боюсь сделать тебе больно. — А тогда что тебя останавливает? — Я... Со встряхивает волосами, смаргивает, и Чону видит огонь в глазах, видит жажду. Он задыхается, когда тот хватает его за шею и заставляет лечь на спину. И в его руках была сила, да, он сжимает его пальцами, но никогда Чону не думал, что в них столько нежности и любви. Кого тогда обманывал Мунджо? Он каждую свою жертву убивал с трепетом, с благоговением. И Чону он задушит ласково, мягко, убьет его так, чтобы он прочувствовал его любовь с болью. — Я боюсь того, что ты во мне вызываешь. Ни с кем такого не было, а ты был особенным с самого начала. Я не знаю, что это, но знаю, что это любовь. Но она... Она не такая. Ты это понимаешь? Я больше тебя не отпущу. Я тебя никому не отдам. Не позволю тронуть. Каждого убью и заставлю тебя это смотреть. И мне будет плевать, кто они тебе, и плевать, что ты мне скажешь потом. Но ты будешь жить, будешь со мной. Я дам тебе свободу, но ты никогда не станешь больше нормальным, обычным человеком. Чону кладет ладони на его напряженные лопатки, трется бедрами о чужие, задевая возбужденный член. Мунджо опускает взгляд и смотрит, отпускает его шею и почти срывает с него трусы. Юн вздрагивает, когда горячие пальцы обхватывают ствол, гладят головку, размазывая смазку. Со слишком внимательный, словно изучает его. И Чону двигает тазом, стонет: — Я и не хочу быть нормальным. Не хочу быть без тебя. Мунджо впивается в его губы неожиданно, жадно и голодно, кусает его и ловит язык. И Чону выдыхает в горячий рот, когда пальцы входят в него, растягивают: — Да, вот так... Мне так хорошо, Мунджо, а-ах... — Скажи это еще раз, — требуют, впитывают каждый звук, и уши у Мунджо краснеют. — Мне хорошо с тобой. — он выгибается, пальцы массируют его, сводят с ума своей терпеливостью. — Ты так идеально все делаешь... Ради меня... — Скажи, какой я хороший, скажи, что любишь меня. Юн Чону стонет, а Мунджо проглатывает, слизывает, сцеловывает, убирает пальцы и входит в него во всю длину. Замирает бедрами, плотно и так, чтобы чувствовать каждую дрожь, каждую пульсацию, как он сжимается вокруг него. — Мунджо, — Чону ерзает, желая большего, но Мунджо прожигает его глазами. И он сглатывает, краснеет: — Ты такой хороший, мой хороший, милый, я люблю тебя. Люблю тебя еще хуже, потому что я такой же, как и ты. Со Мунджо тихо стонет и двигается, чувствует, как ногтями Чону впивается в его спину, как царапает его, и это было приятно, даже если царапины горят и кровоточат. Пусть раздирает его, рвет душу, он только этого и хочет. Только и хочет, хочет глубоко и горячо, чтобы вырвал сердце рукой, всадил пальцы в кровь, плоть, доказал, как сильно хотел его. Браслет холодит, Мунджо чувствует его кожей. И почему-то ему становится приятно от осознания, что Чону был перед ним голым, но только с одним его браслетом.