charming destruction

***

Он не должен был соглашаться, не должен был подписывать эти чертовы документы. Не должен был… Но все уже произошло, и, к огромному сожалению, время не вернуть назад, как бы сильно этого не хотелось. Но… Как же ему жить теперь без него? Что, черт возьми, ему вообще делать без Феликса? Из-за тупых бытовых проблем и постоянных ссор на этой почве они развелись спустя три года действительно счастливой супружеской жизни. Сглупили? Ошиблись? Возможно… Однако все уже произошло, решение было принято с двух сторон. Хенджин все осознал попозже и не знал, об какую стенку биться от безграничного отчаяния. Джисон уже – самый близкий друг Хвана, с которым они дружат аж с детского сада – бедненький, не выдерживал его пьяное нытье стабильно раз в неделю на протяжении четырех месяцев. Друг просил отпустить, постоянно говорил подцепить кого-то и просто потрахаться, вместо того, чтобы вот так страдать как ненормальный. – Со временем все пройдёт, – твердил он каждый раз, при каждой встрече, когда Хван в пьяном угаре собирался к Феликсу, но почему-то звонил не ему, а Хану. Для Джисона все было так легко и просто, нужно было лишь забыть Ли, закрыть уже наконец их совместную книжку и начать новую историю с другим, но… ничего не происходило со временем. Хан уже и сам начал волноваться за друга, ведь Хенджин все страдал и явно не собирался что-то предпринять для того, чтобы забыть бывшего мужа. Хенджин лишь все больше и сильнее скучал. Джисон же не знал, что делать, как помочь. Тут он был бессилен. – Я не могу без него, – ничем не разбавленное виски неприятно обожгло горло. Хенджин неосознанно зажмурился, но принципиально не стал закусывать. Не до этого было ему. Он лишь страдальчески смотрел на экран своего телефона, на обои… Феликс в тот день проснулся пораньше, набрал ванну и приготовил для него приятный маленький сюрприз. Они нежились утром в теплой воде и объятиях друг друга. Кожа к коже… как же Хенджин скучал… Черт! Когда, уже после ванных процедур, Феликс наслаждался кофе на балконе, Хенджин незаметно сфотографировал его со спины, и теперь с тоской смотрел на его изящный силуэт, чувствуя, как тоска разливается в груди. – А вот он без тебя очень даже хорошо живет, развлекаться тоже не забывает, кстати, пока ты тут слезы льешь и ноешь, как ребенок без мамочки рядом. – Ч-чего? – Хван замер, вытаращил глаза на Джисона, неверяще изучая его лицо, лишь бы найти хоть намек на ложь. – Не буду я еще раз повторять, – Джисон не шутил. – О-он… он что? Развлекается? С кем? Джисон, блять, говори мне быстрее, что там происходит вообще? Он с кем-то развлекается? Где он вообще, не говори мне, что улетел обратно в Австралию! Боже мой! Джисон, что он там делает? С кем он… – Заткни свой рот уже, господи! – раздосадованный взгляд прошелся по Хвану. – Так отвечай или дай, я посмотрю, что он там делает! – не унимался Хван. – Развлекался, с каким-то качком, да. Не знаю, в Корее он или в Австралии. Сейчас, наверное, если он все еще в Сеуле, конечно, то его этот самый качок на вашей кровати… – Я щас тебе врежу, богом клянусь! – не выдержал Хван. Он нервно стиснул челюсти так, что скулы стали заметны. – Покажи мне, Джисон. – Показать? – все также издевательски проговорил Джисон. Он знал, что Хенджин ничего ему не сделает, так еще и плохого. Да и не хотел упускать возможность поиздеваться, даже несмотря на то, что прекрасно понимал, в каком именно состоянии находится его друг и лучше, конечно, так себя не вести. – Да, – тяжело выдохнул Хван. У него уже сил и желания не осталось ни на что. – Ты уверен? – уже серьезным тоном спросил Джи. – Мне надо это увидеть, боже! Мне же надо его забыть, начать новую жизнь… – он не собирался никого забывать, просто знал, как крутить Джи. – Ладно, вдруг после этого ты наконец-то отпустишь его и начнешь жизнь с чистого листа, а то это уже не дело. Ты тускнеешь! Буквально! – Дай. Мне. Телефон. Сейчас же! – Да вот, держи, господи, – фыркнул недовольно. Хван взял телефон в руки. Пластик корпуса оказался теплым, почти живым от чужого торопливого прикосновения. И всё, что проступило на экране, тоже было чужим. Сторис. Феликс не сделал публикации в инстаграмме с периода, когда они были вместе, и Хван мог называть его мужем. В сердце стало больно, как только он нажал на рамочку, которая не была розовой после просмотра Джисона. Сначала сознание Хёнджина отказалось собирать картинку в целое, из вежливости дав ему несколько лишних секунд неведения. Тёмные, вязкие оттенки привлекли его внимание – грязный, чёрный, тусклый графит, мутный неон. Зеркало в пятнах в виде отпечатков пальцев, обрезанные отражения… И Феликс… Его Феликс… Его чертов Феликс, узнаваемый с первого взгляда даже в этом полумраке, по изгибу хрупкого плеча, по знакомому наклону головы, который Хёнджин когда-то знал наизусть, как строку из любимой песни. А за его спиной… кто-то другой. – Блять, кто этот урод, – прошипел Хенджин. – Ты знаешь его? Ты знаешь этого уебка? Джисон, отвечай! – Нет конечно! Откуда мне знать, кто это такой. Успокойся бога ради. – Блять, что это за… что он творит! Как мне быть спокойным? Незнакомый мужчина, крупный, явно уверенный в себе, со светлыми, коротко подстриженными, почти белыми волосами, холодно отсвечивавшими под искусственным светом, был так близок к Феликсу. Его огроменные, накаченные руки обвивали хрупкого Феликса с такой естественной бесцеремонностью, будто это место принадлежало им давно и безраздельно. Пальцы этого урода лежали слишком высоко на груди Феликса, слишком интимно, без тени сомнения для того, чтобы вывести Хенджина из себя. – Хочу сломать каждый его палец. – Боже, Хван. Ты не в себе. Феликс больше не твой. Он свободный мужчина и может делать, что хочет и с кем угодно. – Я щас тебя ударю. Заткнуть или сам заткнешься? – Ладно, молчу… – Вот и прекрасно. Лица почти не было видно, только срез – уголок рта, тень коварной, явно хитрой улыбки и на этом все. Но и этого оказалось достаточно. Та улыбка не была радостной или открытой. В ней читалось тихое, хищное самодовольство, знание человека, который понимает, что его не должны видеть, но намеренно остаётся в кадре, намекая на проигрыш. – Чего лыбится? – съязвил Хван. – А кто бы нет? – Заткнись! – Но ты же видел Феликса, конечно он довольный и на седьмом небе от счастья. Нашел золото, нет – бриллиант самый настоящий! – Замолчи свой поганый рот, блять! Место не оставляло сомнений. Общественный туалет в клубе, тесный и пропитанный запахом спиртного, пота и дешёвого освежителя воздуха. Хван почувствовал это все через экран телефона. Пространство, где близость лишена истории и будущего, где… всё происходит быстро, без обязательств, почти беззвучно. Пространство, которое говорило не о чувствах, а о простом, циничном намерении присвоить себе лишь на время, чисто для удовольствия и удовлетворения потребностей. Быстро, по-животному. И тогда внутри Хёнджина что-то оборвалось и рухнуло вниз, будто провалился пол под ногами. В груди стало пусто и холодно, воздух перестал попадать в лёгкие привычным путём. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, будто боль обрела зримую форму и требовала, чтобы её разглядели до последней чёрточки. – Хёнджин, – голос Хана прозвучал осторожно, приглушённо, будто из другого помещения. – Эй, перестань. Не смотри так. Это всего лишь сторис, понимаешь? Люди иногда… Хан говорил быстро, сбивчиво, подбирая слова, как неумелый врач, пытающийся перевязать рану, не зная её глубины. Он положил руку другу на плечо, сжал его, пытаясь вернуть тому связь с реальностью, которая уже успела стать хрупкой, как тонкий лёд. Но Хёнджин почти не слышал. Его взгляд выхватил из угла экрана отметку места. Название клуба. Яркое, конкретное. Палец сам скользнул вниз, опережая мысль. Время публикации… он выложил эту фотографию в сторис аж три часа назад. Не сейчас. Не только что. И в этой временной щели, шириной в три часа, немедленно поселилась мучительная, унизительная надежда. – Послушай меня, – Хан наклонился ближе, и в его голосе зазвучала тихая, почти отчаянная убеждённость. – Увидимся на днях, я пошел, – выдал он. – Чего? Что ты несешь. Тебе не нужно никуда ехать. Прошло всего четыре месяца. Ты имеешь право чувствовать боль, но ты не должен снова… творить такое. Приди в себя. Подумай о… Хёнджин вернул телефон. Медленно, аккуратно, будто в его руках была не электронная безделушка, а осколок чего-то хрупкого и опасного. – Я знаю лучше, – сказал он ровным, но явно безжизненным голосом. – Сам решу, что мне делать, позвоню тебе, как смогу, увидимся. Он и правда знал. Знание это поганое лежало в нём тяжёлым, неодушевлённым грузом. Он знал, что их разводу уже четыре месяца. Что Феликс свободен и ничем ему не обязан. Что три года брака… не вечность, а лишь отрезок пути. Он знал всё, что полагается знать разумному, взрослому человеку. Но любовь, как известно, никогда не была разумной. Хенджин решил действовать так, как подсказывает сердце. Еще он знал, что именно после такого, якобы одноразового секса в клубе, они и стали парой, полюбили друг друга и решили связать себя даже узами брака. Поэтому… не мог он сидеть на месте и ничего не делать. Он не поехал в клуб. Нет. Это было почти сознательное решение, чтобы не видеть, не становиться свидетелем, не врываться в тот мутный полумрак, где царили случайность и мимолётность. Вместо этого он поехал к квартире. К той самой квартире, где Феликс жил теперь. Где он, возможно, был один. Где на полках ещё могли стоять его книги, в шкафу висеть знакомые рубашки, а в воздухе пахнуть тем самым шампунем, запах которого Хёнджин когда-то узнавал с закрытыми глазами. Он ехал не за скандалом и не за правдой. Он ехал за подтверждением. За возможностью убедиться, что не все потеряно, что всё ещё можно вернуть любимого человека, несмотря на прошлые ошибки, что связь, пережившая развод, четыре месяца молчания и один случайный кадр в зеркале грязного туалета, всё ещё ничего не значит. Машину Хенджин оставил у кафе, где они с Джи встретились. Он не хотел садиться за руль после того, как выпил виски. Не хотелось так и не доехать до точки назначения. Такси нашлось быстро. Оно было идеальным средством для бегства. Хёнджин почти не видел дороги, лишь сел в машину и без эмоций сообщил водителю адрес. Город за окном превратился в поток размытых огней, в длинные, тянущиеся шрамы света, а внутри него копилось нечто тяжелое и неумолимое, сгущавшееся, как воздух перед ударом грома. Он больше не колебался. Все сомнения растворились в тот самый миг, когда его глаза встретились с цифрами времени под той злосчастной публикацией. Три часа, прошло целых три часа, и за эти три часа они могли… Нет, не хотел он думать, что они могли сделать за это время. Что тот урод мог натворить с Феликсом… Время пролетело быстро, незаметно. Хенджин не понял, как оказался у двери квартиры. Ключ, который он все время хранил у себя, вошёл в замок с неприличной уверенностью, с такой лёгкостью, на которую у него не было никакого права. Раздался сухой, отчётливый щелчок. Дверь отворилась безмолвно и покорно, будто стены, помнящие его шаги, всё ещё признавали его своим. Но было ли так на самом деле? Не выдумал ли все это Хенджин для собственного спокойствия? Тишина внутри квартиры была густой, почти осязаемой. Хенджин разрушил ночную, застывшую тишину, в которой каждый случайный звук казался кощунством. Он автоматически сбросил обувь и переступил порог, осторожно, словно вторгался не в квартиру, а в чужое, забытое воспоминание. Сердце глухо и тяжело колотилось в груди, отдаваясь навязчивым гулом в висках. Он знал каждый сантиметр этого пути. Но… имел ли право на такое появление? В глубине души Хенджин прекрасно понимал всю абсурдность того, что он творит прямо сейчас. Он хотел развернуться и как ни в чем не бывало покинуть квартиру, сделать вид, что ничего такого не произошло и его вообще не было тут, однако голова опустела, как только он увидел приоткрытую дверь в спальню. Хван замер перед дверью на мгновение, собирая в кулак последние остатки рассудка, а затем мягко нажал плечом, и створка беззвучно поплыла внутрь. Феликс спал. Он был один, и осознание этого ударило его в грудь почти что физически, как глоток воздуха после долгого погружения под воду. Он лежал в беспорядке простыней, сбросив на пол одеяло, обнажённый и беззащитный в своей усталости. Бледный свет из окна мягко вырисовывал контур его плеча, изгиб тонкой талии и выступающих ребер. Хенджин так и застыл на месте. Глаза следили за знакомыми до физической боли линиями любимого тела, знакомыми до каждого шрама в памяти, которые Хёнджин безуспешно пытался зарыть за четыре прошедших месяца. И в этой тишине, перед этим мирным силуэтом спящего ангела, в нём на мгновение дрогнула хрупкая, отчаянная надежда. Она лопнула в ту же секунду. После осознания того, что он вообще увидел. А увидел он Феликса, обнаженного Феликса в ворохе одеял. Сердце совершило кульбит, и Хенджин уже не отдавал отсчета своим действиям. Потому что буря, принесённая с собой, уже просыпалась резко и без предупреждения. Он хотел получить ответ лишь на один вопрос. Где он? Где, черт возьми, тот урод, который собственнически вжимался в Ли и, судя по тому, что он видел сейчас, покувыркался с ним. Взгляд метнулся по комнате и намертво зацепился за движение в темноте за стеклом. Этот урод был на балконе. На фоне тусклого свечения ночного мегаполиса чётко читался тёмный, крупный силуэт чужого человека. Хёнджин не думал. Не до этого было. Балконная дверь с оглушительным треском распахнулась настежь, с такой силой ударившись о стену, что штукатурка осыпалась мелкой крошкой на пол, и в спальню тотчас же ворвался ледяной, обжигающий ветер, заставивший шторы взметнуться вверх белыми призрачными парусами, но Хёнджин уже ничего этого не чувствовал, потому что внутри него всё давно онемело и превратилось в сплошную звенящую пустоту. Всё последующее произошло настолько стремительно и необратимо, что даже самый быстрый взгляд не смог бы уловить последовательность этих страшных мгновений, когда он сделал один решительный шаг вперёд по холодному полу, затем ещё один короткий замах рукой, сжатой в кулак до побелевших костяшек, и наконец этот сокрушительный удар, который обрушился на незнакомца всей тяжестью накопившейся боли. Кулак Хёнджина встретился с чужим лицом с тем самым глухим, тошнотворным костным хрустом, от которого у любого нормального человека кровь стынет в жилах, но сейчас этот звук показался ему слаще любой музыки, и незнакомец не успел даже вскрикнуть от неожиданности и боли, а только подавился каким-то странным хриплым выдохом, похожим на сдавленный кашель, после чего машинально отшатнулся назад, пытаясь сохранить равновесие на скользком балконном полу, и тут же инстинктивно, на одних рефлексах, попытался ответить тем же, размахивая руками в тщетной попытке защититься или нанести ответный удар. То, что началось дальше, нельзя было назвать дракой в привычном понимании этого слова, потому что это была самая настоящая свалка, хаотичная и жестокая, абсолютно лишённая какого-либо смысла или правил, когда два тела сшибались с глухим стуком, когда кто-то из них с грохотом приложился спиной о холодные металлические перила, а что-то тяжёлое и металлическое, кажется старая пепельница или подставка для цветов, со звоном покатилось по бетонному полу балкона, теряясь в темноте. В каждом движении Хёнджина сейчас выплёскивалась наружу вся та чудовищная ярость, которую он так долго копил в себе, и это была не только злость за сегодняшний вечер, но и за те долгие месяцы гнетущего молчания, за все подписанные когда-то бумаги о разводе, за ту самую любовь, которую у него безжалостно отняли, но которую, как теперь выяснилось, так и не смогли до конца убить в его истерзанной, но всё ещё живой душе. Хенджин все еще любил и не был в состоянии контролировать себя, свои действия, слова. – Какого чёрта… – кто-то прохрипел, уже захлёбываясь. Хенджин походу сломал этому парню нос. Феликс проснулся от резкого толчка, словно выброшенный из глубин приятного сна в гущу самого настоящего кошмара. Он разлепил глаза, медленно сел на кровати, ослеплённый, не понимая, откуда в его комнате взялись эти звуки в виде тяжёлого дыхания, скрежета, странных стуков. Пока его взгляд, привыкнув к полумраку, не выхватил знакомый контур у балкона. Мир перевернулся за долю секунды, как только он увидел знакомый силуэт. Когда он увидел Хёнджина. – Ты совсем рехнулся?! Что вообще происходит? Как ты тут, черт возьми, оказался? – заорал Феликс. По ощущениям он словно сорвался с высоты. Несмотря на шок, в нём не было испуга, только чистая, неразбавленная ярость. Он тут же спрыгнул с кровати, даже не попытавшись прикрыть наготу, выбежал на балкон. — Ты что здесь делаешь?! Как ты вообще посмел?! В его широко раскрытых глазах не осталось и следа от сна, только дикий, животный гнев и какая-то древняя, знакомая боль. Он смотрел на бывшего мужа так, словно тот ворвался не в его дом, а в самую сокровенную, запретную часть жизни, куда доступ для него был навсегда закрыт. Хотя в самом деле так и было… А Хёнджин, стоя спиной и тяжело переводя дыхание, даже не обернулся. Потому что пути назад, как он теперь понимал, не существовало в принципе. Он поступил так чертовски глупо, не подумав, дал Ли понять, в чем дело. Не просто так он ведь исковеркал лицо совершенно незнакомого человека. Все из-за ревности, гнева и из-за того, что он так и не смог забыть Феликса, все еще любил и хотел вернуть. Весь мир для Хёнджина сузился до густого, пульсирующего, похожего на ток собственной крови гула в ушах. Он дрался уже не с человеком, а с осязаемым доказательством, с самой возможностью того, что тело Феликса могло принадлежать кому-то другому, что к нему можно было прикасаться вот так просто этими чужими, наглыми и явно сильными руками. Если они еще умелые и смогли поднять Феликса в небо блаженства… Хенджин не хотел думать об этом, не хотел представлять что и как они делали, сколько раз… Мысли отступили лишь тогда, когда между ними стремительно ворвался Феликс, обнажённый, с силой отчаяния, граничащей уже даже со слепотой. Он без всяких проблем отшвырнул их друг от друга, не разбирая, кто есть кто, кто свой, а кто чужой, и… его крик заставил Хенджина остановиться, он остолбенел. – Ты как тут оказался? Что вообще забыл у меня в квартире? – У нас, это наша квартира, – выпалил Хенджин, ине подумав. – Что ты сейчас сказал? – бешено ответили. – Это наш с тобой дом, Феликс, – руки дрожали от адреналина, Хенджин все еще не посмотрел на него. – Кто это? – Не твое собачье дело, неадекватный! Вон! Немедленно! – Он мне сломал нос походу… – стиснув зубы, сообщил мужчина. Он валялся в луже крови, глаз опух, лицо было в крови. – Неадекватный, ненормальный, ты что натворил? Какого фига? – заорал Феликс, как только увидел, в каком состоянии сейчас молодой человек, с которым он познакомился совсем недавно. – А что мне оставалось? Он трахнул тебя? Этот урод касался тебя? – Да, еще как трахнул, – ответили вместо Ли. – Заткнись! – выпалил Феликс. – А тебе какое вообще дело? Мы в разводе, что ты от меня хочешь? – Хочу… – Так ты его бывший муж? – еле как спросили, выплюнув кровь. – Он мне, походу, зуб выбил, мне надо в больницу, вызывай скорую. – Крис, ради бога, закрой рот! – Он мне нос сломал! – Задолбали меня, господи. Оба! Оба вон из моего дома! Живо! Не хочу видеть вас, никого! Оставьте меня в покое уже! – Феликсу в идеале нужно было хотя бы чем-то прикрыться ради приличия, но он был на грани истерики. Мужчины так и замерли. Острые, безвозвратные слова повисли в пространстве. Крис, тяжело дыша и прижимая к лицу окровавленную ладонь, что-то хрипло выдохнул, сдавшись, он пошатнулся к выходу и уже через мгновение исчез за дверью. Она захлопнулась с характерным щелчком. Наступившая тишина оказалась громче любого крика и опаснее любой драки. Хёнджин же стоял, ссутулившись и явно не в силах выпрямиться до конца, словно каждый мускул его тела внезапно потерял всякую способность к движению и напряжению, и он чувствовал, как по разбитым костяшкам его правой руки медленно разливается то самое жгучее онемение, которое всегда приходит на смену острой, пронзительной боли, когда нервные окончания просто перестают справляться с перегрузкой и сдаются, превращая пальцы в чужеродный, нечувствительный предмет. –Я… – его взгляд был абсолютно пустым и безжизненным, в нём не осталось больше ни запоздалого стыда за содеянное, ни даже капли той ярости, которая всего несколько мгновений назад клокотала в его груди, требуя выхода, а осталась только одна бесконечная, тягучая усталость и то самое животное опустошение, какое бывает у зверя, который отбился от стаи и потерял всякую надежду когда-либо её найти. Феликс медленно повернулся к нему, и весь он сейчас был похож на один сплошной оголённый нерв, дрожащий мелкой противной дрожью от мощнейшего выброса яда и адреналина, которые всё ещё бурлили в его крови, не находя выхода и отравляя каждую клетку его измученного тела. – А ты что замер? — вырвалось у него, голос всё ещё звенел от ярости. – Я… – Разве ты не слышал? Убирайся! Хёнджин не двинулся с места, не сделал ни одного движения назад или в сторону, и вместо того, чтобы отступить или разорвать эту невыносимую связь, он вдруг шагнул вперёд, сделав один единственный резкий и решительный шаг, который мгновенно отнял у них обоих всю ту дистанцию, что ещё оставалась между их телами, отнял всё личное пространство и, самое главное, отнял всякое право на отказ или на бегство. – Я не уйду, не сейчас, – он оказался настолько близко к Феликсу, что теперь мог видеть каждую отдельную ресницу на его влажных глазах, каждую мельчайшую дрожь на его бледной коже, каждое неровное движение его взволнованного дыхания, и тогда его руки, словно живущие собственной жизнью, сами собой вцепились в деликатные плечи Феликса мёртвой хваткой, и прежде чем тот успел собраться с мыслями и сообразить, что вообще происходит, Хёнджин прижался к его губам своим ртом грубо, отчаянно и совершенно безжалостно, как будто через этот единственный безумный поцелуй он пытался вырвать из самого нутра Феликса назад своё же собственное украденное дыхание, свою жизнь и свою истерзанную душу. – Ч-что ты… – попытался вытолкнуть из себя Феликс заветные слова, с трудом разлепляя пересохшие губы, но его голос внезапно сдал и предательски сорвался, став таким тихим и надтреснутым, что это прозвучало скорее как жалкий шёпот, чем как твёрдый отказ. – Т-ты не смеешь приближаться ко мне после всего, что случилось, потому что у тебя нет никакого права, нет и никогда не было на это никакого права, слышишь ты меня или нет. Отпусти говорю! – Нет, – сопротивление было настоящее, самое что ни на есть подлинное и острое, до рези в глазах, вымученное долгими месяцами разлуки и боли, и Хёнджин чувствовал его каждой своей клеткой, каждым нервом своего израненного тела, чувствовал, как напряглись стальные мышцы под его судорожно сжатыми ладонями, как пальцы Феликса с силой сжались в тугие кулаки, готовые вот-вот обрушиться на него, и как бешено, как отчаянно застучало их общее сердце где-то между ними, под этой тонкой, почти прозрачной кожей, выдавая всё то, что словами невозможно было бы выразить. Но было в этом отчаянном сопротивлении что-то такое невероятно хрупкое, что-то глубоко обречённое, какая-то скрытая, едва уловимая слабость, которая не позволяла Феликсу нанести последний, решающий удар и окончательно разорвать эту порочную связь. И это самое что-то, таившееся в глубине его существа, вдруг дрогнуло и дало трещину, через которую немедленно хлынуло наружу всё то, что он так старательно пытался похоронить в себе за эти бесконечные месяцы. Хенджин примкнул к желанным губам еще раз, и в этот раз сам поцелуй изменился не вдруг и не сразу, а будто бы против воли их обоих, против всякой логики и здравого смысла, и первоначальная жёсткость сменилась чем-то неуверенным, почти вопросительным и даже робким, словно они впервые в жизни касались друг друга и боялись сделать что-то не так. Феликс не оттолкнул. Его ответ прозвучал тихо, предательски и обречённо, и это выражалось в его сбившемся дыхании, которое никак не могло прийти в норму, в его губах, которые на одно единственное бесконечное мгновение забыли о своём протесте и ответили на поцелуй, и в его руке, которая вместо того, чтобы со всей силы оттолкнуть ненавистного Хёнджина, невольно и отчаянно вцепилась в его рубашку мёртвой хваткой, словно ища в нём последнюю опору в этом рушащемся мире. – И что мне с тобой делать? – Феликс выдохнул долго, протяжно и сокрушённо, будто сдавая какую-то последнюю внутреннюю крепость, которую он так долго и упорно защищал от самого себя, от своей собственной памяти и от этой невозможной, запретной и всё ещё живой любви. – Любить. – Любить? Хёнджин замер, ощущая эту внезапную перемену всем своим истерзанным существом, каждой клеткой своего уже давно измученного тела, и это не было победой в той жестокой войне, которую они вели друг против друга все эти долгие месяцы, это было мучительным и долгожданным признанием, признанием той самой старой, измождённой до полной неузнаваемости боли, которая теперь с невероятной силой прорывалась наружу сквозь недавнюю ярость и ожесточение, и признанием той самой любви, которая, вопреки всем подписанным бумагам, всем бесконечным месяцам гробового молчания и всем этим пошлым, нарочито счастливым картинкам в социальных сетях, так и не умерла, нет, она просто ждала своего часа, задыхаясь и каменея где-то в самых глубоких, самых тёмных закоулках их душ, куда никто из них не осмеливался заглядывать всё это время. Комната вокруг них оставалась всё той же самой комнатой с её привычными очертаниями и знакомой до боли мебелью, но в ней теперь висело в воздухе нечто совершенно новое и одновременно такое древнее, то самое тяжёлое и неумолимое чувство, которое они так и не сумели похоронить, несмотря на все отчаянные попытки, нечто живое, дышащее и пульсирующее в такт их бешено колотящимся сердцам. Феликс заговорил с заметным опозданием, после долгого и тяжёлого молчания, в течение которого всё пространство между ними наполнялось лишь их прерывистым, неровным дыханием и тем невыносимым электричеством, что всегда возникает между людьми, которые слишком долго притворялись чужими. Они стояли настолько близко друг к другу, что Хёнджин отчётливо чувствовал обжигающий жар, исходящий от разгорячённой кожи Феликса, и видел в его расширенных зрачках ту самую обнажённую, беспощадную истину, до которой невозможно докопаться ни в пьяной драке, ни в истеричном крике, которая открывается только в такие вот решающие, переломные моменты, когда рушатся все защитные барьеры и маски. И внезапно, совершенно тихо и неожиданно даже для него самого, в Феликсе что-то безвозвратно рухнуло, окончательно и бесповоротно, с таким отчётливым хрустом невидимых внутренних опор, который Хёнджин будто бы услышал собственными ушами. – Я пытался, – выдавил из себя Феликс с невероятным трудом, и в его сорванном, охрипшем голосе не было сейчас ничего, кроме глухой, направленной исключительно внутрь самого себя злобы и нескрываемого отвращения к собственной никчёмной жизни. – Я… я пытался забыть тебя с другими мужчинами, со всеми подряд, кто попадался под руку, пытался изобразить перед самим собой и перед всем миром, что жизнь идёт дальше и что всё это не имеет больше ровным счётом никакого значения для меня, – он медленно поднял на Хёнджина свой тяжёлый, измученный взгляд, и тот увидел в этих прекрасных глазах не равнодушие и не холодность, а только бесконечное изнеможение, за которым стояла простая, чудовищно невыносимая правда, та самая правда, которую невозможно скрыть ни в грохочущем шуме ночных клубов, ни в случайных, ничего не значащих прикосновениях абсолютно чужих, равнодушных людей. – Не выходит у меня ничего, Хёнджин, что бы я ни делал и с кем бы ни проводил свои бессонные ночи, в моей голове всегда был только ты, один единственный ты, я… я пытался не любить, а забыть, ведь всё ещё люблю тебя, несмотря ни на что, и я… – его голос вдруг предательски надломился, став тихим, беззащитным и совершенно детским, – я больше не могу этого выносить, слышишь ты меня или нет, я просто физически не могу больше притворяться мёртвым внутри. Слова Феликса упали в звенящую тишину спальни как тяжёлые камни, брошенные в бездонный и тёмный колодец, не оставляя после себя никакого эха, только невыносимую тяжесть и окончательную необратимость всего того, что только что между ними произошло. Хёнджин смотрел на него, не отрываясь, и в этот самый миг земля под его ногами будто бы окончательно потеряла всякую твёрдость и надёжность, превратившись в зыбкую, колеблющуюся поверхность, и всё то, что копилось внутри него бесконечными месяцами разлуки, вся его дикая ревность к этим безликим чужим телам, вся его щемящая тоска по единственному человеку на земле и этот ядовитый, разъедающий душу страх однажды увидеть Феликса окровавленным и истерзанным чужими грубыми ласками, всё это разом рванулось наружу из самой глубины его естества, требуя немедленного выхода и признания. Но язык вдруг стал ватным и непослушным, а горло сжалось до такой степени, что даже воздух проходил через него с невероятным трудом, и все его мысли, острые и обрывочные, никак не желали складываться в связные слова, рассыпаясь на миллион мельчайших осколков в его воспалённом сознании. Он не мог до конца поверить в то, что только что услышал из уст самого любимого человека, но его телу, его изголодавшейся по ласке плоти не нужно было верить во что-то рассудком, потому что оно отозвалось на эти слова раньше, чем сознание успело хоть как-то отреагировать и осмыслить произошедшее. Хёнджин медленно наклонился к Феликсу и снова прикоснулся своими пересохшими, искусанными губами к его губам, но теперь это было совершенно иначе, не так, как в тот первый раз, не как захватчик, ворвавшийся на чужую территорию, а как человек, внезапно нашедший в безнадёжных руинах своей разрушенной жизни единственную уцелевшую ценность, ради которой стоило дышать и существовать дальше. – Люблю… Это был поцелуй глубокий, проникающий в самую душу и одновременно безжалостно нежный, та самая редкостная нежность, которая рождается лишь на самом краю полного человеческого распада, в той пограничной области, где настоящая любовь и самое настоящее безумие становятся абсолютно неразличимыми для постороннего глаза. – Люблю тебя так чертовски сильно, Феликс… Феликс ответил ему мгновенно, со слезами на глазах, но без малейшей тени прежнего сопротивления, с какой-то отчаянной, всепоглощающей жадностью, словно всё это бесконечное время он только и делал, что ждал этого единственного знака, этого разрешения, чтобы наконец-то признаться в собственном сокрушительном поражении перед лицом их общей любви. – Я убивался все эти четыре месяца, мне было так плохо без тебя. Всё, что случилось дальше, происходило настолько стремительно и неудержимо, что казалось происходящим помимо их собственной воли, подчиняясь каким-то древним, первобытным законам притяжения, и Хёнджин почти на автомате вёл податливое тело Феликса к широкой кровати, которая приняла их упавшие тела с тихим, усталым и таким знакомым скрипом, словно была молчаливым свидетелем, уже видевшим всё это когда-то раньше в те счастливые времена, когда они ещё были вместе. Хёнджин навис над распластавшимся на простынях Феликсом, его горячее, тяжелое и неровное дыхание вырывалось из груди, а в непроглядной темноте его расширенных до предела зрачков не осталось сейчас абсолютно ничего, кроме всепоглощающей, гипнотической концентрации на любимом лице и на каждом движении любимого тела. Он аккуратно, но настойчиво прижал запястья Феликса к изголовью кровати, и это был не жест грубого доминирования, не попытка подавить и подчинить, а лишь отчаянная, судорожная попытка зафиксировать это бесценное мгновение в вечности. Хенджин хотел схватить и удержать эту хрупкую, ускользающую реальность обеими руками, пока всё внутри него окончательно не разлетелось на миллион мельчайших осколков от переполнявших его чувств. И именно в это самое мгновение у Хёнджина действительно окончательно снесло крышу, но не от животного, неконтролируемого желания обладать, а от внезапного, ослепительного осознания, от той непоколебимой и чудовищной в своей ясности правды, что их любовь никуда не ушла и не исчезла, что она благополучно пережила все официальные бумаги, все подписи под приговорами, все эти месяцы гробового молчания и даже отвратительный, горький привкус чужих, равнодушных губ. Что Феликс, вопреки всему тому, что произошло между ними, всё ещё принадлежал ему безраздельно, и не по закону, который они нарушили, и не по праву, которого у него больше не было, а по той самой древней, неотменяемой и нерушимой связи, что оказывается сильнее любых человеческих решений и любых обстоятельств. Несмотря ни на что, Феликс его любил. Хёнджин вдруг соскользнул с кровати вниз, на холодный пол, и оказался на коленях перед Феликсом, и это не было унижением или попыткой вымолить прощение, это было самым естественным и единственно возможным положением для человека, который внезапно обрёл бога после долгих лет мучительного безверия. Феликс в его глазах был божеством, Хенджин не боялся таких мыслей. Он припал губами к острой, выступающей тазовой косточке Феликса, целуя эту нежную кожу с таким благоговением, с каким верующие прикладываются к самым великим святыням, и горячие, солёные слёзы потекли по его щекам, падая на разгорячённое тело любимого. – Пожалуйста, – шептал он бессвязно между поцелуями, разрываясь между желанием покрыть поцелуями каждый миллиметр этой божественной кожи и необходимостью выговориться, выплеснуть наружу всё то, что разрывало его грудь изнутри. – Пожалуйста, дай мне ещё один единственный шанс, умоляю тебя, я не могу без тебя жить, я пытался, честно пытался представить свою жизнь без тебя, но это просто невозможно физически, после развода я перестал существовать, я превратился в пустую оболочку, которая механически передвигалась по земле и делала вид, что всё в порядке, но ничего не было в порядке, никогда не было, потому что я желаю только тебя одного во всём этом огромном и пустом мире, я хочу только тебя, слышишь, я даже смотреть на других не мог, меня тошнило от одной мысли о прикосновении к кому-то другому, потому что ты единственный, кто существует для меня, ты моя жизнь, моё сердце, моё всё. Феликс смотрел на него сверху вниз, на этого сильного мужчину, стоящего перед ним на коленях и захлёбывающегося собственными слезами и признаниями, и в его груди что-то переворачивалось, ломалось и плавилось одновременно, все те бронированные стены, что он так старательно возводил вокруг своего сердца все эти месяцы, рушились в одну секунду, не выдерживая этого напора обнажённой, неприкрытой ничем любви. Он вдруг резко, почти грубо потянул Хёнджина за плечи на себя, заставляя его подняться с колен и снова оказаться сверху, и не давая ему произнести больше ни единого слова, припал к его губам в долгом, глубоком, всепоглощающем поцелуе, затыкая этим поцелуем любой возможный протест, любое сомнение и любой страх, которые ещё могли теплиться в их измученных душах. И одновременно с этим поцелуем Феликс потянулся вниз свободной рукой, в быстром темпе справился с ширинкой штанов и направил внутрь себя пульсирующий от желания член Хёнджина, направляя его в самое жаркое, самое тесное нутро своего истосковавшегося по нему тела. Оба застонали от этого пронзительного, невыносимо острого ощущения долгожданной полноты и единения, когда две половины одного целого наконец-то соединились в одно целое, и Хёнджин сразу же начал двигаться внутри этой обжигающей тесноты мощно, глубоко и ритмично, но при этом ни на секунду не отрываясь от губ Феликса, продолжая этот бесконечный, спасительный поцелуй, в котором смешались все их слёзы, вся их боль и вся их бесконечная, ничем не истребимая любовь друг к другу. Хёнджин двигался внутри Феликса мощно, глубоко и ритмично, с каждым разом все сильнее и проходился по приятному местечку внутри. Он ни на секунду не отрывался от его губ, продолжая этот бесконечный, спасительный поцелуй, в котором смешались все их слёзы, вся их боль и вся их бесконечная, ничем не истребимая любовь друг к другу, и Феликс извивался под ним на сбившихся влажных простынях, выгибаясь навстречу каждому толчку и одновременно пытаясь отстраниться от переизбытка нахлынувших ощущений, его стройное, исхудавшее тело двигалось в каком-то совершенно бессознательном, первобытном танце, подчиняясь лишь древним инстинктам и той невыносимой жажде, что копилась в нём все эти бесконечные месяцы вынужденного одиночества. – Сильнее, – прошептал Феликс куда-то в самые губы Хёнджина, прерывая поцелуй только для того, чтобы выдохнуть эту отчаянную просьбу. – П-пожалуйста, сделай мне больнее, грубее, я хочу чувствовать тебя каждым своим нервом, каждым кусочком своего никчёмного тела, – и его пальцы впивались в широкую спину Хёнджина, оставляя на влажной от пота коже длинные красные полосы, а бёдра двигались всё быстрее и быстрее, пытаясь поймать тот единственный ритм, который принесёт долгожданное освобождение. В глубине души Феликс чувствовал себя невероятно виноватым, до тошноты, до рези в глазах, потому что всё то время, пока Хёнджин страдал в одиночестве, разрываясь от боли и отчаяния, он, Феликс, позволял чужим равнодушным рукам прикасаться к своему телу, позволял чужим губам целовать то, что принадлежало только одному единственному человеку на всей земле, и хотя разум подсказывал ему, что это нельзя назвать изменой, ведь они были официально в разводе и ничем не связаны друг с другом, сердце отказывалось принимать эти жалкие логические оправдания, и он чувствовал себя грязным, испорченным, недостойным даже находиться рядом с этим мужчиной, который сейчас с такой любовью и нежностью вбивался в его податливое тело. Он хотел, чтобы Хёнджин своим большим, твёрдым членом выбил из его головы все эти отвратительные воспоминания о чужих прикосновениях, о чужих безликих телах, о всех этих бессмысленных ночах, которые должны были помочь ему забыться, но только ещё глубже загоняли иглу его тоски по единственному любимому человеку, и он хотел, чтобы Хёнджин сделал его самым счастливым человеком на свете, несмотря ни на что, вопреки всему, что они натворили друг с другом. – Расслабься, малыш, – Хёнджин, словно прочитав его мысли, вдруг замедлил движения и начал медленно выходить из пульсирующей тесноты. Феликс уже готов был закричать от отчаяния и потери этого божественного чувства наполненности, но Хёнджин лишь перехватил его за талию и резко потянул к себе, приподнимая его длинные, стройные ноги и закидывая их себе на плечи с такой естественной грацией, будто они делали это тысячу раз до сегодняшней ночи. Так и было, в этом и заключалась вся абсурдность всего происходящего. – Ч-что ты, – и тут Хёнджин сделал нечто такое, от чего у Феликса перехватило дыхание и остановилось сердце на долю секунды. – Расслабься, – он медленно наклонился и начал покрывать нежными, почти невесомыми поцелуями его пальцы на ногах, каждый пальчик по отдельности, с каким-то совершенно безумным благоговением и обожанием, и Феликс почувствовал, как горячие, предательские слёзы вдруг потекли по его вискам, скатываясь на влажную подушку. – Что творишь? Н-не делай так, пожалуйста, не надо, – выдохнул он срывающимся голосом, пытаясь отдёрнуть ноги, но Хёнджин держал их крепко, но бережно, не позволяя вырваться. – Я грязный, понимаешь, я такой грязный после всех этих чужих прикосновений, я не заслуживаю такого внимания от тебя, не заслуживаю твоей нежности, твоих поцелуев, твоего обожания, я просто кусок дерьма, который предал нашу любовь своими слабыми попытками забыть тебя. Хёнджин лишь тихо, ласково рассмеялся в ответ на эти отчаянные слова, и в этом его смехе не было ни капли насмешки или осуждения, а только бесконечная, всепрощающая любовь и какая-то новая, только что родившаяся уверенность в том, что всё будет хорошо, что они справятся со всем, что бы ни случилось в прошлом и ни ждало их в будущем. – Не говори такие вещи, – он продолжал целовать пальцы ног Феликса, а потом его мягкие губы медленно, невыносимо медленно двинулись выше, покрывая поцелуями каждый миллиметр нежной кожи на подъёме стопы, на щиколотке, на стройной икре, на чувствительном месте под коленом, и когда они добрались до внутренней стороны бёдер, Феликс уже задыхался от предвкушения и от этого контраста между его собственным ощущением собственной грязи и этим божественным, очищающим обожанием, которое дарил ему Хёнджин. Хёнджин медленно раздвинул его ягодицы шире и точно также медленно, со вкусом провёл языком по самому сокровенному месту, по той дырочке, которая всего несколько минут назад принимала в себя его пульсирующую плоть, и Феликс выгнулся дугой на мокрых простынях, издавая совершенно бессвязные, гортанные звуки, в которых смешались удивление, стыд и невероятное, запредельное удовольствие одновременно. Язык Хёнджина двигался внутри него медленно и глубоко, исследуя каждую складочку, каждую чувствительную точку с терпением и любовью археолога, раскапывающего самую ценную находку в своей жизни, и Феликс извивался под этими ласками, как змея на горячем песке, его бёдра дрожали, пальцы вцепились в простыни до побелевших костяшек, а голос срывался на хриплые, отчаянные стоны, которые, казалось, не могли принадлежать ни одному живому существу на этой земле. Он чувствовал, как внутри него нарастает это невыносимое, сладкое напряжение, как низ живота сводит судорогой неизбежного приближающегося финала, и когда язык Хёнджина нашёл какую-то особенную точку глубоко внутри, Феликс закричал и кончил прямо ему в руку, толчками изливаясь на его длинные пальцы и чувствуя, как его собственное тело сотрясают мощные, неконтролируемые спазмы оргазма, каких он не испытывал никогда в жизни ни с кем, ни разу за всё это бесконечное время. Только с ним, только рядом с Хенджином он чувствовал себя по-настоящему счастливым, живым. Они не остановились на этом, даже не подумали останавливаться, потому что та жажда, которая горела в их крови, не могла утолиться одним лишь оргазмом, она требовала продолжения, требовала большего, требовала всего без остатка. Феликс, всё ещё дрожащий и ловящий ртом воздух после только что пережитого потрясения, потянул Хёнджина вверх за плечи, заставляя его снова нависнуть над собой, и посмотрел ему прямо в глаза своим затуманенным, но невероятно серьёзным взглядом. – Я хочу, чтобы ты кончил в меня, пожалуйста, Хёнджин, я хочу чувствовать тебя внутри себя, хочу чтобы ты наполнил меня до краёв, хочу носить в себе частичку тебя после этой ночи, слышишь ты меня или нет, я хочу этого больше всего на свете прямо сейчас. – Ты… – и Хёнджин, услышав эти слова, окончательно потерял все тормоза, которые ещё сдерживали его первобытную, дикую страсть, он одним мощным движением вошёл в податливое, расслабленное тело Феликса и начал вбиваться в него с такой силой и скоростью, что кровать жалобно заскрипела и заходила ходуном, ударяясь о стену в такт его бешеным толчкам, и он кончил глубоко внутрь, заливая горячее нутро Феликса долгожданным семенем и выкрикивая его имя в полной темноте спальни, как самую главную молитву в своей жизни. Под конец этой бесконечной, жаркой, изнурительной ночи, когда они оба лежали обессиленные и опустошённые, переплетённые друг с другом мокрыми телами и всё ещё не в силах разлепить объятий, Феликс вдруг заговорил в тишине наступающего рассвета тихим, спокойным голосом, и в этом голосе не было ни намёка на ту бурю, что только что бушевала в этой комнате. – Хёнджин, мне нужно тебе кое-что сказать. – Ммм? – Хёнджин только крепче прижал его к себе, утыкаясь носом в влажные волосы на затылке. – Через два дня я улетаю в Австралию. Рука Хёнджина, гладившая его плечо, замерла на полпути.

***