Из вина и виски / Of Wine and Whiskey

      Низкий, непрекращающийся моросящий дождь покрывал и без того потемневшие городские улицы, отражая мрачное настроение, которое часто витало вокруг внушительного викторианского особняка в конце Рейвенвуд-лейн. Это было владение Уэнсдей Аддамс — имени, которое в узких, избранных кругах города звучало с примесью почтения и тревоги. В тридцать лет Уэнсдей была влиятельным предпринимателем: её состояние не вызывало сомнений, однако истинная природа её дел оставалась столь же скрытой, как кованые ворота особняка в безлунную ночь. Шёпотом поговаривали о самом разном — от эксклюзивной таксидермии на заказ до крайне специализированной, этически сомнительной аналитики данных.       Внутри особняк представлял собой образец выверенной игры теней. Резкий свет не пронзал полумрак; вместо этого стратегически расставленные тусклые бра отбрасывали длинные, пляшущие силуэты на старинные обои. Уэнсдей сидела за массивным письменным столом из красного дерева на когтистых ножках в комнате, которую она просто называла «кабинетом». Само помещение было свидетельством её эклектичных, нередко мрачных вкусов. Полки вдоль стен были заставлены книгами о ядах и забытых ритуалах, соседствующими с первыми изданиями классической литературы. Рядом с мерцающим канделябром в стеклянной витрине стоял тщательно сохранённый тарантул.       На ней было обманчиво простое чёрное платье; его ткань двигалась с тихой грацией хищника. Её вороново-чёрные волосы, строго разделённые пробором, обрамляли лицо, лишённое какого-либо намёка на юношескую мягкость — лишь резкие черты и непоколебимый взгляд. Её пальцы, длинные и тонкие, с точностью скользили по клавишам винтажной печатной машинки; ритмичное клак-клак-клак было единственным звуком, помимо далёкого барабанного стука дождя. Документ, который она составляла, — контракт на новое «приобретение», — был наполнен пунктами, от которых большинство юристов побледнели бы.       Тяжёлая дубовая дверь, украшенная гротескным дверным молотком в виде горгульи, бесшумно отворилась. В проёме возник Бэзил — её внушительный, вечно присутствующий дворецкий. — Госпожа Аддамс, — прогремел он, его голос был хриплым рокотом, едва нарушившим тишину. — Поступили квартальные отчёты. И ещё… любопытная посылка от некоего мистера Мортимера.       Уэнсдей не подняла глаз, не прерывая печати. — Положите отчёты на саркофаг. Посылка может подождать, пока я не изучу финансовые документы. Подозреваю, что «любопытство» мистера Мортимера — всего лишь тонко замаскированная попытка избавиться от особенно неудобного родственника. На её губах мелькнула едва заметная, почти неуловимая усмешка. — Сообщите ему, что я рассмотрю его предложение.       — Госпожа Аддамс, — снова пророкотал Бэзил, его голос слегка отозвался эхом в огромном помещении. — Мисс Бьянка Барклай, как и следовало ожидать, обошла все протоколы безопасности и сейчас направляется в кабинет. Её появление, как всегда, было незаявленным и полностью лишённым всякой тонкости.       Бьянка Барклай — яркое пятно цвета фуксии на фоне приглушённого мрака Рейвенвуд-лейн — без усилий обошла грозную систему безопасности особняка, трюк, доведённый ею до совершенства за годы общения с эксцентричностью Уэнсдей. В тридцать один год Бьянка была светской львицей и стилистом богатых и влиятельных — женщиной, чья жизнь представляла собой вихрь закрытых вечеринок и высокой моды. Она стремительно пересекла парадный зал, каблуки дизайнерских туфель тихо цокали по отполированному мрамору, а её раздражение уже витало в воздухе.       Она распахнула тяжёлую дубовую дверь и театрально замерла на пороге, уперев руки в бёдра. — Честное слово, Уэнсдей, — заявила Бьянка, несколько раз легко постучав каблуком по полу. — Ты вообще проверяешь сообщения? Такое чувство, будто отправляешь их в чёрную дыру.       Уэнсдей, поглощённая особенно сложным юридическим договором, даже не дрогнула. Она лишь подняла взгляд, в её тёмных глазах не было ни тени удивления. — Моя дорогая Бьянка, — произнесла она всё тем же ровным, бесстрастным тоном, — тебе прекрасно известно моё глубокое отвращение к любой технологии, не являющейся абсолютно необходимой для моих деловых начинаний. Общение, выходящее за рамки строго необходимого, по моему убеждению, — это пустая трата драгоценного времени.       Бьянка закатила глаза — жест, отточенный годами общения с архаичными привычками Уэнсдей. — Ну разумеется. Зачем вообще взаимодействовать с современным миром, когда можно общаться с помощью почтовых голубей и древних ритуалов? Она полностью вошла в кабинет, скользнув взглядом по мрачному убранству с отработанной невозмутимостью. — Если бы ты удосужилась проверить сообщения, то знала бы, что я пытаюсь согласовать обед. Это в последнее время единственный способ вытащить тебя из этого… склепа.       Бьянка театрально вздохнула. — Склепа, в котором, между прочим, катастрофически не хватает естественного света и хоть сколько-нибудь вменяемого Wi-Fi. Послушай, я вообще-то стараюсь быть хорошей подругой. Обед. Вне дома. С настоящими, живыми людьми. У Паркера, кстати, тоже есть время.       Уэнсдей наконец подняла взгляд. Её тёмные глаза несколько долгих мгновений изучали Бьянку, легкая, почти незаметная морщинка омрачила ее идеальный лоб. — Обед, — повторила она, словно это слово было чуждым понятием в её тщательно выстроенном расписании. — Бесполезная трата времени на продуктивность в середине дня.       — Это нетворкинг, Уэнсдей! — настаивала Бьянка, размахивая руками. — Ну знаешь, налаживание связей? А не только присвоение душ ничего не подозревающих людей с помощью сомнительной аналитики данных.       Едва заметная, почти неуловимая усмешка тронула губы Уэнсдей. — Мои методы одновременно эффективны и полностью этичны — рамках установленных мною правил. Однако, — уступила она, и это слово прозвучало редким даром, — если этот «обед» действительно неизбежен, условия буду диктовать я. Я выбираю заведение. И Паркер, — добавила она, вновь устремив свой непоколебимый взгляд к печатной машинке, — встретится с нами в особняке в течение часа.       Бьянка в раздражении вскинула руки, затем с драматическим вздохом опустила их. — Ладно, ладно, ты, тираничный законодатель вкуса! Выбирай крипту — то есть заведение. А Паркер будет здесь через час. Но не жди, что я стану делать вид, будто наслаждаюсь затхлым воздухом и полным отсутствием нормального сотового сигнала. Она вытащила свой изящный смартфон цвета розового золота, и её пальцы стремительно забегали по экрану. Бьянка: ОПЕРАЦИЯ «ИЗВЛЕЧЕНИЕ ВИНА И ВИСКИ» ЗАПУЩЕНА! Готовься к максимальному уровню взаимодействия с Уэнсдей. Паркер: Уже еду! Просто заканчиваю этот квартальный отчёт для ИИ-подразделения. Нужно что-нибудь из внешнего мира? Солнечный свет? Wi-Fi, который не ощущается как dial-up? Бьянка: Только твоё искрящееся обаяние и крепкая терпимость к особому виду… шарма Уэнсдей. Она согласилась на обед, но место выбирает сама. Готовься к мрачно-шикарному. Паркер: Принято. Прибытие через 45 минут. Мой кубик-антистресс для эмоциональной поддержки заряжен.       Верная своему слову, Паркер появилась ровно через сорок семь минут: электрический самокат аккуратно сложен и прижат под мышкой, в ухе поблёскивает небольшой, неброский наушник. Ей было двадцать восемь, и даже в повседневно-шикарном наряде — приталенные чёрные брюки и футболка с графическим принтом в виде стилизованной печатной платы — от неё исходило ощущение непринуждённой компетентности. Тёмные волосы были собраны в практичный, но элегантный пучок, а острый, внимательный взгляд умных глаз сразу же отыскал Уэнсдей в полумраке кабинета.       — Уэнсдей! — объявила Паркер бодро и чётко, ничуть не смущённая гнетущей атмосферой особняка. — Готова к нашему великому побегу?       Уэнсдей, которая за это время успела вновь погрузиться в черновик контракта, лишь хмыкнула, не прекращая ритмично стучать по клавишам печатной машинки. Документ — теперь ещё более плотно насыщенный пунктами, грозившими связать не только имущество, но и души, — подходил к завершению.       Бьянка, терпеливо ожидавшая своего момента, тут же воспользовалась случаем. — Да брось, Уэнсдей! Мы и так достаточно ждали. Души можно присваивать и в другой день. Лучшие кулинарные удовольствия города нас заждались! Она неопределенно указала на окно, где наконец-то прекратился моросящий дождь, и улицы заблестели.       — Именно, — поддержала Паркер, делая шаг ближе к столу. — Мои алгоритмы прогнозируют заметное снижение твоего социального капитала, если ты и дальше будешь изолироваться в этом… очаровательном, но, безусловно, мрачном жилище. Человеческое взаимодействие жизненно важно для оптимальной работы нейронных связей.       Пальцы Уэнсдей замерли на плуслове. Она медленно подняла взгляд, сначала на настойчивую улыбку Бьянки, затем на серьёзные, основанные на данных доводы Паркер. С её губ сорвался лёгкий, почти незаметный вздох. — Неужели вы обе должны быть настолько… безжалостно общительными?       — Это наша суперспособность, Уэнсдей, — заявила Бьянка, положив руку на бедро. — Ну же, пошли. Бэзил, наверное, уже полирует катафалк — то есть, машину — прямо сейчас.       С ещё одним, более явным вздохом Уэнсдей наконец отодвинулась от стола, незаконченный контракт стал лишь небольшой победой друзей над её привычной строгостью. — Ладно, — уступила она тихим голосом.       Когда она прошла мимо них, чёрное платье едва шелестело, Бьянка и Паркер обменялись торжествующей улыбкой. Вместе они последовали за Уэнсдей по огромным залам особняка, их лёгкий, непринуждённый смех резко контрастировал с привычной тишиной. Снаружи Бэзил, безупречно одетый в форму, держал открытую дверь элегантного чёрного ретро-автомобиля, его полированная поверхность мерцала в слабом дневном свете, готовая принять их.       Салон лимузина был образцом тёмной, богатой роскоши, резко контрастирующей с яркой фуксией Бьянки и повседневным шикарным стилем Паркер. Бьянка сразу же заняла переднее сиденье, достала компактное зеркальце и проверила тщательно нанесённую помаду. Паркер, всегда практичная, устроилась напротив, уже подключая небольшое устройство к аккуратному зарядному порту. Уэнсдей с тихим достоинством села рядом с Бьянкой, её лицо оставалось столь же непроницаемым, как всегда.       — Ладно, Уэнсдей, выкладывай, — потребовала Бьянка, захлопнув своё зеркальце. — В какой-нибудь малоизвестный старинный чайный домик, где подают кустарно изготовленный мышьяк? Или на съезд таксидермистов с удивительно хорошим шведским столом?       Уэнсдей лишь слегка повернула голову, её тёмные глаза встретились с глазами Бьянки. Лёгкое, почти неуловимое покачивание головой стало единственным ответом. — Сказать тебе, Бьянка, значит испортить сюрприз. И всю мою «забаву». В её глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие, но тут же исчезло. — Конечно, — драматично простонала Бьянка. — Потому что твоя «забава» обычно заключается в глубоком дискомфорте окружающих. Она обернулась к Паркер, в глазах блеснула заговорщицкая искорка: — Есть догадки, Паркер? Твои алгоритмы должны иметь хоть какую-то предсказательную модель «хорошего времяпрепровождения» Уэнсдей.       Паркер, которая яростно печатала на своём планшете, подняла взгляд. — Судя по её недавним кулинарным интересам и общему отсутствию человеческого тепла в заведениях, которым она отдаёт предпочтение, мои модели предполагают высокую вероятность ресторана, специализирующегося на древних, возможно даже забытых, блюдах. Или, в качестве альтернативы, места, имеющего значительную историческую ценность, связанную, скажем, с особенно жестоким нераскрытым убийством. Она слегка, искренне улыбнулась.       Губы Уэнсдей едва заметно дрогнули. — Твои алгоритмы, Паркер, совершенствуются. Хотя теорию о «нераскрытом убийстве» я нахожу несколько… банальной.       Бьянка в отчаянии всплеснула руками. — Прекрасно. Значит, на ужин — либо заплесневелый хлеб XII века, либо место преступления. Это будет просто восхитительно. Затем она откинулась назад, доставая телефон. — Ну, по крайней мере я смогу задокументировать этот ужас для потомков.       Пока лимузин бесшумно скользил по залитым дождём улицам, а огни города отражались в его отполированной поверхности, Уэнсдей молчала, и на её губах играла слабая, почти незаметная улыбка. Предвкушение для неё было половиной трапезы.       Лимузин бесшумно остановился перед внушительным, но при этом элегантным зданием, возведённым из тёмного камня и сверкающей латуни. Уэнсдей едва заметным движением запястья указала на вход. Бэзил, как всегда безупречно эффективный, с отработанным изяществом открыл дверь. Бьянка, неизменно театральная, вышла первой, поправляя свой шарф цвета фуксии со вздохом, в котором театральность наполовину смешивалась с искренним предвкушением. Следом вышла Паркер — её движения были более плавными, она уже сканировала окружающее пространство своим умным взглядом, а её маленький наушник тихо поблёскивал. Уэнсдей появилась последней — молчаливый тёмный силуэт, её взгляд был прикован к входу в ресторан, а на губах играла слабая, почти незаметная усмешка.       — «Бархатное Перо», — объявила Уэнсдей, произнося название с проницательным удовлетворением. Бьянка драматично вздрогнула, хотя на её губах появилась улыбка, тогда как Паркер лишь поправила очки — её внимание уже было разделено между изысканным фасадом ресторана и последними новостями из мира технологий на экране телефона. Когда они переступили порог тяжёлых дверей из тёмного дуба, городской шум отступил, уступив место приглушённому гулу эксклюзивного заведения.       Сам ресторан был воплощением сдержанной роскоши — тщательно выверенным балансом классической элегантности и современного стиля. Стены были облицованы панелями из тёмного ореха, оттенёнными кремовой филёнкой и тёплым светом стратегически размещённых бра. Бархатные диваны глубоких драгоценных оттенков — изумрудного, сапфирового и рубинового — создавали уютные зоны для уединённых бесед, а безупречно белые скатерти и отполированные столовые приборы мерцали в мягком освещении. Это было место, созданное для того, чтобы впечатлять, не подавляя, — утончённое убежище, где внимание оставалось сосредоточенным не на демонстративной роскоши, а на самом гастрономическом опыте.       Бьянка, как всегда мгновенно реагируя, тихо ахнула: — Уэнсдей! Это… неожиданно шикарно! Я ожидала переделанный морг или, по крайней мере, место, где подают кашу с гарниром из экзистенциальной тоски. Она медленно закружилась, впитывая утончённую атмосферу. — Ни паутины, ни зловещих латинских надписей… Я почти разочарована.       Паркер, столь же удивлённая, негромко присвистнула: — Мои модели прогнозирования «места для обеда Уэнсдей» явно оказались ошибочными. Вероятность заведения с настоящим естественным освещением и приятным ароматом была статистически ничтожной. Это… аномалия. Она посмотрела на Уэнсдей, и в её глазах мелькнуло искреннее любопытство: — Не хочешь объяснить это отклонение от твоей привычной эстетики, Уэнсдей?       Уэнсдей лишь позволила себе слабую, почти незаметную усмешку, её тёмные глаза скользнули по роскошному залу с хозяйственным, почти собственническим выражением. — Иногда необходимо расширять свои горизонты, даже ради чего-то столь легкомысленного, как питание. И потом, — добавила она тихим, низким голосом, — внешность, как вы обе прекрасно знаете, может быть обманчивой. Истинные мрачности часто скрываются под самыми изящными поверхностями.       The maître d' провёл Уэнсдей, Бьянку и Паркер к уединённой кабинке, где мягкий бархат заглушал звон столовых приборов и приглушённые разговоры. Бьянка, общительная, тут же пустилась в рассказ о своей последней модной коллекции, тогда как Паркер, начинающий технологический магнат, быстро печатала на своём планшете, время от времени вставляя остроумные реплики. Уэнсдей же оставалась молчаливой — её взгляд скользил по роскошному залу, фиксируя каждую деталь: от люстр в стиле ар-деко до безупречно сложенных салфеток.       К их столу подошёл сомелье, представляя винную карту в кожаном переплёте. — Добрый день, дамы. Могу ли я порекомендовать наше фирменное вино — восхитительное шардоне, которое прекрасно дополнит ваши закуски?       Бьянка и Паркер охотно согласились, но Уэнсдей, поджав губы, отказалась. — Я возьму жареную утку с гарниром из ризотто с чёрным трюфелем. Какое вино вы предложите к этому?       Сомелье, ничуть не смутившись, предложил насыщенный каберне совиньон. — Превосходный выбор, мадам. Выразительные ноты тёмных фруктов и специй идеально подчеркнут богатый вкус утки.       Уэнсдей, всё ещё не убеждённая, скептически приподняла бровь. — А к ризотто? Чёрный трюфель требует более тонкого подхода — чего-то, что не заглушит его землистый аромат.       Сомелье, в голосе которого появилась лёгкая нотка раздражения, настаивал, что каберне совиньон подойдёт к обоим блюдам. Уэнсдей же лишь медленно и намеренно кивнула. — Хорошо, — сказала она тихим, низким голосом. — Но предупреждаю, сомелье: если этот выбор окажется чем-то меньшим, чем совершенство, вы обнаружите, что я… глубоко недовольна.       Когда принесли блюда, Уэнсдей сделала небольшой глоток вина, и её выражение лица осталось непроницаемым. Затем она отрезала кусочек утки, поднесла его к губам и задумчиво прожевала. Мгновение спустя она положила вилку, и едва заметная тень недовольства исказила её черты.       — Это недопустимо, — заявила она спокойным, но твёрдым голосом. — Вино, хотя само по себе и вполне достойное, полностью конфликтует с уткой и напрочь уничтожает тонкие нюансы трюфельного ризотто. Я просила рекомендацию, которая дополнит мой ужин, а не будет вести с ним войну.       Бьянка и Паркер обменялись взглядами, уже привыкшие к особенностям Уэнсдей. Сомелье, который находился поблизости, поспешил к столу. — Есть какая-то проблема, мадам?       — Безусловно, — ответила Уэнсдей, не сводя с него тёмных глаз. — Я хотела бы поговорить с шеф-поваром. Немедленно.       Сомелье, с лицом, искаженным негодованием, поспешно отступил в сторону кухни, его осанка была напряжённой, словно оскорблённая гордость сковывала движения. Спустя несколько мгновений из кухонных дверей вырвался яркий всплеск цвета. Энид Синклер — двадцатидевятилетняя, излучающая почти агрессивную жизнерадостность, — уверенным шагом лавировала между столиками. Её поварской костюм, безупречно белый, был украшен яркой вышитой нашивкой с радужным единорогом — резким контрастом с сдержанной элегантностью зала. Светлые волосы с едва заметными розовыми и голубыми прядями были аккуратно и профессионально собраны.       — Добрый день, дамы, — объявила Энид, ее голос был на удивление теплым, но в нем чувствовалась нотка авторитета. Однако её взгляд остановился на Уэнсдей. — Я понимаю, возникла проблема с вашим блюдом?       Уэнсдей медленно приподняла бровь. — Слишком мягко сказано. Ваш сомелье, несмотря на свою настойчивость, предложил вино, совершенно несовместимое с моей жареной уткой и ризотто с чёрным трюфелем. Она изящно указала на тарелку. — Те «насыщенные ноты», которые, по его словам, должны были «подчеркнуть» вкус, на деле вступают в яростный конфликт, а тонкие нюансы трюфеля полностью уничтожены. Это кулинарное надругательство.       Энид скрестила руки на груди, и на её губах появилась игривая усмешка. — При всём уважении, именно я лично составляла винную карту и подбирала сочетания для каждого блюда в нашем меню. Наш каберне совиньон высоко ценится как сопровождение к утке. А трюфельное ризотто, при всей своей деликатности, вполне способно постоять за себя.       — Тогда ваш вкус серьёзно недоразвит, шеф, — парировала Уэнсдей, её голос был лишён эмоций. — Или, возможно, ваш «винный эксперт» — всего лишь дилетант, играющий в знатока. Я ясно просила о тонком подходе к трюфелю, а он предложил грубую силовую атаку.       — Мой «винный эксперт», как вы его называете, имеет многолетний опыт, — возразила Энид, и её усмешка стала шире. — И я доверяю его суждению. У него никогда раньше не было подобных жалоб. Возможно, проблема не в вине, а в… ожиданиях.       — Моё ожидание — это блюдо, в котором все компоненты существуют в гармоничном равновесии, — сказала Уэнсдей, слегка наклоняясь вперёд. — А не поле битвы из-за неудачно подобранных вин. Это итальянское красное, которое я выбрала сама после его катастрофических рекомендаций, едва можно спасти в сочетании с уткой, и оно — жалкая замена тому, чего заслуживает трюфель.       Энид негромко, добродушно рассмеялась, и её смех будто отозвался эхом в утончённом пространстве зала. — Что ж, похоже, у нас принципиальное расхождение во взглядах, мисс Аддамс. Знаете что — я уберу стоимость вина из вашего счёта. Считайте это мирным жестом, хотя свою позицию относительно сочетания я по-прежнему отстаиваю. Она игриво подмигнула и повернулась, чтобы уйти.       Уэнсдей задумчиво наблюдала, как Энид, всё ещё напевая весёлую мелодию, возвращается на шумную кухню, а яркая нашивка с единорогом исчезает за распахивающимися дверями.       Бьянка, молча наблюдавшая весь разговор, наконец нарушила тишину: — «Кулинарное надругательство», Уэнсдей? Серьёзно? И схватка с человеческой радугой? Сегодня ты превзошла саму себя. Она сдержала смешок, прикрыв рот ухоженной рукой.       Паркер, отодвинув планшет, поддержала разговор: — Признаюсь, у той шеф-повара был невероятный блеск. Её нашивка с единорогом была почти ослепительной. Она ухмыльнулась, делая глоток воды. — Не думала, что кто-то способен так тебя задеть, Уэнсдей.       Уэнсдей лишь сделала глоток своего итальянского красного, и её выражение лица осталось таким же непроницаемым, как всегда. — Шеф-повар, — наконец произнесла она тихим, низким голосом, — …интересна. Она сделала паузу; в её тёмных глазах мелькнуло нечто неопределимое. — Ее настойчивость, хоть и ошибочная, содержала определенную убежденность. А её выбор кухонного наряда, хоть и являлся нападением на чувства, был, безусловно… смелым.