Что ты там про меня пиздел?

Особняк, выросший на окраине города, словно гриб-переросток, ослеплял своим лоском. Мраморные колонны, хрустальные люстры, паркет из мореного дуба – все кричало о богатстве, переходящем в вульгарность. Каждый предмет интерьера, казалось, застыл в надменном молчании, словно укоряя своей недосягаемостью. И лишь одна комната выбивалась из этого глянцевого великолепия: комната Гоги. Здесь роскошь соседствовала с небрежностью, дорогая мебель была завалена грязной одеждой, а на столе красовались засохшие остатки вчерашней трапезы. Только появление горничных возвращало комнате хоть подобие порядка, но лишь до следующего приступа эгоцентризма ее хозяина.   Гога рос под колпаком вседозволенности. Ему прощали капризы, поощряли лень, окружали льстецами и прихлебателями. Родители, увязшие в бесконечной гонке за прибылью, видели в сыне лишь продолжение своего успеха, забывая о воспитании души. Каждый день Гоги был праздником, каждое желание – законом, а каждое слово – истиной в последней инстанции. Так, год за годом, формировался надменный юнец, уверенный в своей непогрешимости и безнаказанности.   К восемнадцати годам Гога превратился в ходячую карикатуру на богатого наследника. Деньги для него были лишь цветной бумагой, а люди – лишь ступеньками на пути к удовлетворению собственных прихотей. Он не упускал случая похвастаться влиянием родителей, унизить обслуживающий персонал, высмеять недостатки случайных прохожих. Его высокомерие не знало границ, а безнаказанность лишь подстегивала его садистские наклонности. Сам же он не добился ровным счётом ничего, кроме умения тратить чужие деньги и наслаждаться собственной безнаказанностью. Он не понимал, что деньги отцов не способны купить ему уважение и любовь. И ему невдомек было, что рано или поздно ему придется заплатить за все свои прегрешения. Расплата неизбежно настигнет, вопрос лишь во времени и форме. ***   Тяжкий, утробный стук сотрясал стены особняка, словно кто-то, одержимый неутолимой яростью, пытался вырвать дверь из петель. Каждый удар отдавался болезненным эхом в полумраке дома, наполняя его зловещим предчувствием.  Гога, словно выползая из липкого сна, лениво поплелся со второго этажа. Шаркающие шаги нарушали тишину, вторя тяжелому биению сердца. Родители укатили на неделю, оставив его одного. Думал, курьер приехал, чего так ломиться? Открыл дверь, не поднимая глаз от телефона, недовольно бурча что-то себе под нос. —Чё ломишься, без оплаты остаться хочешь?- Возмущается мерзко Гога, листая ленту в телефоне, просто высунул руку вперед, желая забрать свой заказ.  А на пороге стоял Руслан. Гога, видимо, совсем потерял чувство реальности, раз позволял себе наглое хамство в адрес того, кого еще вчера называл приятелем. Пару раз съязвил при общих знакомых, да так, что у Руслана скулы сводило от ярости. Тогда промолчал, лишь исподлобья сверкнул глазами, но стоило до старшего дойти подлое шипение за спиной – терпение лопнуло. Заебал.  Руслан, как скала над хрупким кустом, навис над Гогой. Огромный, словно вытесанный из камня, он казался воплощением силы и неумолимости. Одной рукой он, словно пушинку, поднял Гогу за воротник футболки, отрывая от земли. Ноги беспомощно заметались в воздухе, а на лице проступил животный страх. Руслан, не говоря ни слова, вошел в дом, захлопнув за собой дверь, отрезая Гогу от спасительной свободы. В дорогой прихожей повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием испуганного мальчишки. —Руслан? Какого хуя ты тут?! – Тяжелый вздох вырывается из груди мелкого, ведь рук на него ещё ни разу не поднимали. Даже отец глаза закрывал на все шалости. Бледные татуированные ладони хватаются за за чужое запястье в попытке оттолкнуть, на что того лишь к стене прижимают, больно ударяя спиной. —Слышь, долбаеб,— голос Руслана низкий, карие глаза смотрят холодно, буквально готовы разорвать, а рука перемещается на шею, цепким кольцом сковывая бледную кожу,— что ты там про меня пиздел?   Руслан, не меняя выражения лица, отвел свою правую руку. Не разжимая второй, что сжимала шею Гоги, он отмерил про себя короткое расстояние. В его глазах не было ни злобы, ни ярости — лишь холодное, методичное презрение. Он не видел перед собой человека, лишь объект, который нужно проучить.  Удар был стремительным и точным, как выстрел. Кулак, обтянутый кожей и жилистыми мышцами, врезался в солнечное сплетение Гоги.    В глазах Гоги потемнело. Воздух с хриплым, булькающим звуком вырвался из его легких, но новой порции не последовало. Тело отказалось слушаться, забыв животный инстинкт — дышать. На секунду он просто завис, вжатый в стену, его глаза расширились от шока, в котором не было даже страха, лишь чистый шок.   А потом ноги подкосились, и он грузно осел на пол, на дорогой паркет. Рука Руслана, больше не сдерживая его, легко отпустила. Гога скрючился, пытаясь обхватить живот, но мышцы не слушались, сводясь судорогой. Он не мог кричать, не мог стонать. Лишь беззвучно ловил ртом воздух, который не хотел заполнять легкие.  Слезы, непроизвольные, от физиологической реакции, выступили на глазах и потекли по бледным щекам, смешиваясь с каплями пота. Каждый спазм диафрагмы отзывался в нем новой волной тошнотворной, раскаленной агонии. Он был просто куском боли, брошенным на полу.   А Руслан стоял над ним, наблюдая. Он видел эти судорожные вздохи, этот животный ужас в глазах, эту беспомощность. И ему не было стыдно. Ни капли. В его мире, выкованном на улице и в спортзале, существовали лишь сила и слабость. Была причина и следствие. Ты «пиздел» — получаешь в солнечное.     Стыд был чувством для равных, для тех, чью боль и достоинство ты признаешь. А что он видел перед собой? Трепетного пацаненка, который думал, что слова безнаказанны. Так что Руслан не чувствовал ничего, кроме легкого, холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы.   —Какой же ты уебан…- прохрипел Руслан, проводя ладонью по измученному лицу, никакой нежности, лишь насмешка.    И эта насмешка начала менять оттенок, становиться гуще, горячее. Холодная расчетливость сменилась мрачным, властным возбуждением. Он получил свою долю боли, но теперь хотел другого — полного, абсолютного подтверждения своего господства. — Думал, всё? — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Хуй там. Только начинаем.   Резким, коротким движением он снова врезал Гоге по лицу, не чтобы покалечить, а чтобы унизить, поставить на свое место окончательно. Гога лишь бессильно ахнул, не в силах даже отдернуться.   А потом Руслан надавил между его расставленных, беспомощно раскинутых ног. Его тяжелая подошва надавила на пах младшего , лишая последних остатков воздуха и воли. — Вот твое место, сука, — Руслан прошептал ему, наклоняя свой торс, его дыхание было горячим и тяжелым. — Подо мной. Запомни это. Нахуй.   Но тут, сквозь тупую боль и унижение, в Гоге что-то щелкнуло. Животный инстинкт самосохранения пересилил страх. Его ноги, все еще сохранявшие остатки сил, резко дернулись, пытаясь отбрыкаться от Руслана.  — Отъеби! Отстань, ублюдок! — хрипло выкрикнул он, и в голосе прорвалась та самая отчаянная злость, что рождается на грани полного отчаяния. Это была ошибка. Последняя. И тут же, стремительно, как змея, ладонь Руслана намертво облепила его рот, сдавив челюсти. Он мог только бешено вращать глазами, пытаясь вдохнуть через нос, его тело напряглось в последней, бесполезной судороге. Попытка укусить ладонь, пресеклась давлением на пах. Руслан смотрел дико, кривая улыбка… Он точно ебнулся, раз в собственных штанах появилось напряжение.  Руслан замер. Не сразу, на долю секунды позже, чем следовало. Будто внутри него что-то щёлкнуло, встало на место. Напряжение в теле осталось, но лицо… лицо стало другим. Хмурым. Не яростным, не бешеным — каменным. Брови сошлись, челюсть сжалась так, что на скулах проступили жёсткие тени. В глазах мутная, вязкая тьма, в которой не было ни капли эмоций. Ни злости. Ни удовольствия. Только решение. — …Пиздец, — выдохнул он глухо. — Ты вообще нихуя не понял. Ладонь убралась с лица Гоги, но легче от этого не стало. Наоборот. Руслан выпрямился во весь рост. Стоял над ним, как приговор, как бетонная плита, что вот-вот рухнет. — Ты думаешь, если у тебя родители богатые, то ты что-то значишь? — спокойно, почти устало. Ответа не ждал. Носком ботинка он резко пнул Гогу под рёбра. Не со всей силы. Так, чтобы боль разлилась мгновенно, чтобы дыхание снова сбилось, чтобы тело согнулось рефлекторно. — Сука… — вырвалось у Гоги, сипло, слюна с кровью брызнула на паркет. Руслан поморщился, будто от вони. — Вот именно. Сука, — подтвердил он. — Тявкающая. За спиной. В толпе: смелый. А сейчас? Где ты сейчас, а? Он присел на корточки, медленно, без спешки. Их лица оказались на одном уровне. Хмурость Руслана теперь была видна вблизи глубокая, тяжёлая, словно годами вбитая в кость. Это было лицо человека, который слишком многое терпел, а потом перестал. — Ты не друг мне был. Ты ебанная тряпка, которая решила, что может открыть рот, — тихо сказал он. — И знаешь, что самое хуёвое? Он слегка наклонил голову, разглядывая Гогу, его заплаканные голубые глаза. — Ты даже сейчас не понимаешь, за что. Гога судорожно втянул воздух, глаза стеклянные, губы дрожат. — П…пошёл ты… — выдавил он. Руслан выдохнул через нос. Коротко. Тяжело. Удар последовал сразу — ладонью, снизу вверх, по челюсти. Голова Гоги дёрнулась, затылок глухо стукнулся о стену. — Не дорос, — холодно. — Даже послать нормально не можешь. Он резко схватил Гогу за  челюсть. Большой палец впился в одну щёку, остальные в другую. Пальцы были жёсткие, как тиски, кожа на скулах тут же побелела. — Рот. Открой. — спокойно. Гога мотнул головой, заскулил что-то нечленораздельное, зубы сжались инстинктивно. Руслан прищурился. — Я сказал, блядь, открой. Он надавил сильнее, пальцы полезли в угол рта, раздвигая губы, челюсть хрустнула неприятно, болезненно. Гога застонал, вынуждено разжимая рот, слюна потекла по подбородку. — Во-от, — кивнул Руслан. — Когда надо — можешь. Он наклонился ближе, так, что Гога чувствовал его дыхание, видел каждую складку злости у глаз. А после… Руслан резко плюнул ему в рот, резко надавливая на челюсть, не давая её закрыть. Два татуированных пальца грубо надавили на язык, заставляя плевок смещаться с его слюной, надавливал на небо, заставляя давится. — Запоминай, уёбок. Этим ртом ты пиздел. Этим ртом ты думал, что ты выше других. Этим же ртом ты сейчас будешь извинятся, понял? Гога трясся. Не от боли, а от осознания. Его  сейчас точно не отпустят, да и простыми ударами точно не обойдется. Он даже дышать не может спокойно, думает о родителях, как маленький. Он так искренне надеятся, что они резко вернутся, что помогут ему. Но резкий голос Руслана вернул его в реальность. — Кивни, если понял. Он кивнул. Дёргано. Жалко. Руслан отпустил челюсть. Гога тут же захлебнулся воздухом, закашлялся, сопли, слёзы, всё в кучу. Руслан встал, стряхнул с ладони слюну, будто грязь. — Смотри на меня, — бросил сверху. Гога поднял взгляд. Глаза опухшие, красные. Ладонь отвесила пощечину, щеки младшего и так красные, следа от пощечины совсем не видно. Рванный вздох слышится снизу, а голубые глаза смотрят так испугано и виновато, когда татуированная рука Руслана расстегивает дорогущий кожаный ремень, а за ним и ширинку рванных джинс. Глаза Тушенцова пожирают насквозь, он явно сошел с ума, раз сейчас делает что-то подобное. Его обычно не волновало «кого ебать»: больше сиськи— ахуенно, узкая задница— тоже хорошо. Однако сейчас Руслан даже не думал о последствиях, всё о чем думал сейчас, как бы это заплаканное лицо, выглядело с членом во рту.   Одной рукой кареглазый приспустил штаны, ладонью помассировав себя сквозь ткань серых боксеров, на короткое мгновение прикусив губу. Сука. Младший никак не может успокоится, всё всхлипывает от боли и страха, а у Руслана от этого лишь становится тверже… — Да угомонись, долбаеб, — прошипел сверху Руслан, хватая младшего за затылок, заставляя носом упереться в его пах, что всё ещё скрыт за бельем. Гога дрожащими руками упирается в его бедра, хочет отодвинуться хоть на сантиметр, но что получает очередной пинок в область живота. Капли слез отпечатываются на боксерах, пока Руслан трется стояком об это лицо, совсем без стеснения, направляя младшего за голову, стискивая белые пряди. Отстранив на пару секунд Гогу, он запускает ладонь в трусы, обнажая увесистый член, что чуть не шлепает младшему по лбу. Гога смотрит с ужасом, но молчит, в очередной раз всхлипывая, когда Руслан оттягивает его за волосы, заставляя поднять голову. Широкая ладонь проходится от пупка, к лобковым темным волосам, ниже: сжимая яйца на пару секунд, а после, сплюнув себе на ладонь, проходится по красной головке, чуть оттягивая кожу, надрачивая её.  — Выглядишь как девка, нытик ебанный,— Руслан говорит это на выдохе, когда головка члена проходится по губам младшего. Она ощущается тяжелой на губах, отчего Гога резко отворачивает голову, будто только сейчас понял к чему всё идёт.  — Блять, постой! — Шепчет Меладзе, чуть вскрикнув, когда Руслан вернул его голову на место, прижимая ту к стене. Ему плевать на чувства младшего. Удерживая татуированными пальцами основание члена, он постукивал  влажной головкой по сжатым губам.  — Рот открой, пидор, —  отвесив очередную пощечину, Гога  неохотно, но все же приоткрывает губы, и резко зажмуривается, как только головка толкается в горячий рот. Он будто оглох, не слышит своих всхлипов, не слышит вздохов Руслана, лишь как тикают часы на стене. — Только попробуй зубы использовать, выбью все.  Оттягивая светлые волосы, Руслан точно тронулся головой. Он толкается медленно, ведь младший не сосет, а только рот открыл. Блять в этом совсем нет смысла. Вытащив свой член, Тушенцов перевел ладонь под его подбородок, сжимая его челюсть со всей силы. — Язык высунь. Нихуя не умеешь.  Сглотнув Гога высунул кончик языка меж губ, но услышав грубое «полностью», прикрыл губы, высовывая его полностью, зажмурив глаза. Грубый смешок сверху, а после на его язык попало что-то вязкое. Блять… Руслан опять плюнул. Мудак. Возмутиться ему не дали, Руслан сразу же смешал свою слюну с чужой собственным членом, размазывая её головкой по языку и губам.   — Губами обхвати и соси. Не делай вид, что порнуху не смотрел, пидорас. И Гога слушается, неуверенно смыкая губы вокруг розовой головки, слабо толкнувшись языком в уретру, в попытке обвести её по кругу. Руслан явно был доволен этим, поэтому толкался медленно, уж слишком нежно для того, кто пару минут назад пиздил младшего ногами.  — Вот так, — он даже позволил себе погладить его по волосам, прежде чем грубо толкнуться в горло, вызывая неприятные ощущения. — Молодец, маленькая шлюха. Запрокинув голову наверх, Тушенцов хрипло постанывал, чувствуя, как ладони младшего сжимают его бедра, в попытке хоть чуть замедлить темп. Гадать не надо,   Гога совсем не опытный с парнями, но и Руслан нежничать больше не будет. Кареглазый, обхватив ладонью его волосы крепче, сжал сильнее, уже удерживая его голову на месте, начиная буквально трахать рот блондина. Горловой тот конечно не мог сделать, поэтому Руслан и не пытался вставить до конца.  — Давай сучка, расслабь губы и терпи. Будешь сосать мой хуй, пока я не кончу. Слезы уже смешались со слюной, всё стекало по горлу Гоги, пока тот пытался жадно ухватить носом воздух, пытаясь не всхлипывать лишний раз. Блять. Этот вид Руслан запомнит надолго, как эти голубые глаза смотрят на него так жалко, как эти губы обхватывают его член, как судорожно он дышит. Челюсть младшего уже затекла, а Руслан уже вбивается рвано, даже не пытается вернуть ритм.  — Сука… — Вырывается у Руслана. Он оттягивает его за волосы, позволяя младшему вздохнуть, а сам доводит себя рукой, кончая на лицо Гоге. Руслан дышит шумно, сжимая ладонь на головке, рассматривая как белесые капли лежат на лице Меладзе. Гога смотрит на него из под ресниц, пытаясь восстановить дыхание. Совсем потерялся в пространстве, что даже не замечает, как Руслан долетал из заднего кармана телефон, фотка его лицо с членом у рта.  — Маленькая шалава… — Слабая пощечина прилетает Гоге, но тот уже просто опускает голову, слушая, как старший убирает член в трусы и поправляет одежду…  Даже не может встать, когда входная дверь закрывается за Русланом.