Бог для Альвы

Для кого-то бог становился утешением в горькой жизни. Для кого-то — еле теплящейся надеждой на неизведанное будущее. Для Альвы Лоренца его Бог — ни одно из двух, это нечто... иное, одновременно возвышенное, нечеловеческое, и в то же время близкое обыденному сердцу и доступное, как никто и ничто более в этом мире. Бог Альвы спустился к нему в один пасмурный и мрачный день, лёгким светом вокруг освещающий пространство. Его глаза были закрыты, будто не нужно было видеть, чтобы узреть мир перед ним. Он был бледен настолько, что мог бы показаться мертвецом или вовсе мраморным изваянием, но Альва знал — он живее каждого на Земле. У его Бога улыбка ласковая и нежная, что в непогожий день прояснила мир вокруг солнечным светом. И, конечно, за спиной Бога окружало лёгкое свечение — не нимб, как у дешёвых ангелов прочих божков, но крупное гало. В тот день Бог ласково протянул руку к лицу Отшельника, что заперся в храме от непогоды, явив свою любовь к миру — или же нему самому? — и подарил тепло. Не то, которое вызывало трепет в сердцах обывателей, стоило тем заговорить о боге, но тепло истины, согревающее своим лишь существованием. Позднее Альва понял: то было тепло вовсе не уважения и познания. То были иные чувства.       — Как мне называть тебя? — вопрошал Лоренц, вглядываясь тогда в лицо своего Бога. Тот отвечал всё той же мягкой улыбкой и склонил голову вбок, раздумывая. Его прохладная белоснежная ладонь всё ещё покоилась на щеке одинокого проповедника, невесомая и практически неживая.       — Ты можешь называть меня Джозефом. Джозеф Дезольнье — таково моё имя было на небесах, — и голос у его Бога был подстать ему. Тихий, спокойный, не обладающий той нравоучительностью, что у прочих богов была. Нет, о нет, его Бог был созданием высшим, но не собирался брать на себя тяжёлую ношу нести знания. Он послан с другой целью. С какой? Альва не знает, просто принимает существование Бога рядом. С того дня Джозеф поселился в его церкви. Наблюдал за миром, за своим послушником, не смея вмешиваться в его жизнь. Нередко его и вовсе было невозможно найти в крохотном обветшалом здании, лишь белоснежная фотокамера с крыльями ангельскими таилась в углу, и Альва не смел пытаться разузнать, что же скрывалось в ней и где таился его Бог. Он любил появляться кроткими вечерами на закате солнца, когда то уже уходило за горизонт — появлялся у пошатанных дверей церквушки, скромной поступью шагая к алтарю, зная, что непременно найдёт там Отшельника. То бывало вечерней молитвой, на которую Джозеф будто отзывался, неизменно ласково ладонью хладной проводя по чужим заострённым скулам. Будто говорил: я здесь, твоя молитва услышана. и Лоренц в ответ поднимал голову, заканчивая молитву достойно, всматривался в чужое лицо и кивал. Зачастую Джозеф уходил на рассвете, когда первые лучи солнца проникали в витражные запылённые окна, а послушник спал, как примерный верующий. Уходил Бог столь же тихо, как и приходил: было слышно только лишь тихий щёлчок камеры, и вот помещение пустело, сокрывая любые следы божественного присутствия. А долгие безлунные ночи, когда церковь освещалась лишь тусклой лампадой и божественным светом, проходили в разговорах. Не об истинах этого мира, не об ответах на тайны вселенной, совершенно нет. Иногда они могли говорить на светские темы и философию, но тут же говорили о вещах обыденных, вроде того, будет ли и завтра дождь. Но чаще всего и Альва, и его Джозеф предпочитали просто молчать в компании друг друга. Лоренц мог вполне заниматься своими делами, пока его Бог терпеливо стоял у алтаря, по-прежнему не открывая глаз, или просто сидел в немой молитве, пока Джозеф за его спиной ласково гладил по голове, словно внимая каждому непроизнесённому слух слову. Для Альвы его Бог стал смыслом жизни, сутью, что он искал все эти годы. Тем самым молчаливым присутствием рядом, что помогало скрашивать каждый день его жизни. Он не нёс истину или сияющее откровение. Он просто... был.