25-й день адвента

— Мона. Мона, дорогая, подожди, у папы тарелки… у папы много тарелок… и мы очень расстроимся, если разобьём их… — Мона! Мона, иди сюда, я тебя угощу. Иди ко мне, сладкая, вот, возьми. — Монппан запрыгивает лапами Феликсу на коленки и тянется за печеньем в его руке. Чонин в эти секунды как раз успевает расставить тарелки на столе. — Всё, ты умничка. Посиди пока. Посидишь со мной? Посиди, твои папы пока заняты, им лучше не мешать.  — Ёнбок, много не давай ей. Должна потом сама подуспокоиться, когда суета прекратится, — Чонин упирает руки в бока и добавляет, глядя на радостно машущую хвостом Мону, которую Феликс чешет: — Я надеюсь.  — Я чуть-чуть, — он треплет её за мордочку, близко-близко наклоняя лицо. — Как такой сладкой крошке можно отказать?  Монппан, если честно, невозможно заставить быть спокойной дольше трёх минут — оно и понятно, порода такая, Сынмин с Чонином уже привыкли, просто на этот раз она, слишком заинтересованная праздничной суетой, почти неуправляемо скачет под ногами, пока они готовят и накрывают на стол. Ради общей безопасности они пытаются отвлечь её игрушками и угомонить чем-то вроде дрессировочного метода, но, очевидно, любопытство к гостям, запахам и шуму оказывается сильнее. Так Мону и передают из рук в руки: пока один папа залезает в духовку проверить мясо, второй зовёт её почесаться к себе (интересно, понимает ли она концепцию гей-семьи? А их Берри?); пока Минхо стоит у плиты, помешивая суп, Джисон играется с ней на диване; пока Феликс нарезает рождественский кекс, Хёнджин пробует на ней несколько команд; пока Чонин таскает тарелки и приборы, Ли кормит её печеньем и тискает. Только к Чанбину не подпускают — он, конечно, противоаллергенное принял, но лишний раз всё равно не рискует и вынужден любить Мону на расстоянии. Хотя она, кажется, не сильно расстраивается. При таком количестве человек и внимания одним больше, одним меньше — без разницы.  Чонин и вовсе всегда главная жертва её очарования (ладно, одна из, Сынмин тоже достоин этого титула) — посуда подождёт, сначала Монппан. Он присаживается к ней и гладит, а потом её внимание кое-что привлекает.  — Мона, что там? Мультик? Хочешь мультик посмотреть? — Феликс смотрит туда же, куда и Мона, и видит, что Хёнджин, Джисон и Чанбин, занявшие диван у телевизора, действительно откопали «Зверополис». — Иди посмотри, малышка, только на Чанбин-хёна не прыгай, хорошо? Нет, папа с тобой не посмотрит, папа пока занят. Но можешь мне потом рассказать, про что был мультик, хорошо? — Чонин поднимает голову и спрашивает уже у Феликса: — Ёнбок, может, на диван тоже переляжешь?  Он открывает рот, но его перебивает громкий хохот Хёнджина. Кажется, у кого-то сегодня особенно хорошее настроение, а шутки Чанбина смешны как никогда. Мона сбегает на шум моментально — скорее, скорее узнать, что там такого весёлого показывают и рассказывают.  — Я могу ещё с чем-нибудь помочь, — всё-таки отвечает Феликс.  Чонин успокаивает его маленькой улыбкой.  — Ты достаточно помог, отдыхай.  — Не знаю, вроде уже почти всё готово. Останусь здесь. Ян поддаётся его порыву упрямства. Феликс должен лучше знать.  — Как скажешь, хён.  Ли усадили за стол для отдыха — его спине явно лучше, чем пару месяцев назад, но всё равно долго стоять за готовкой ему непросто. По крайней мере, кухня не пустует, они практически закончили, так что особо волноваться не приходится.  Ему безумно приятно, что мальчики решили всё это организовать отчасти из-за него. Вообще Рождество прямо праздновали-праздновали только в семьях Феликса, Чана и Чонина, с которым они даже успели сходить в церковь. С Крисом они никогда не переставали отмечать, Хёнджину просто нравится праздничная атмосфера и милые традиции, и он втянул в это Чанбина, Минхо и Джисон, кажется, ограничиваются фотографиями с уличными декорациями и зимним свиданием. А в этом году они впервые постарались собраться вместе — дома Феликс умер бы от скуки и тоски, а так только сейчас, оставленный в полном покое, позволяет себе разок подумать о том, как жалко, что он не найдёт Чана, пробующим суп на кухне. Не найдёт его в ванной, поправляющим волосы, не найдёт его у телевизора, гладящим Мону. Нигде не найдёт. Поэтому вставать тем более не хочется.  Феликс смотрит в сторону Чанбина, Джисона, Хёнджина и Монппан, внезапно увлечённой мультфильмом. Диван, ёлка с игрушками, которые не разобьются, даже если её свалить на пол, и окна от пола до потолка. Не огромные, потолки не как в пентхаусе, но огни города в них всё равно хорошо видно. Ещё только начало седьмого, но стемнело пару часов назад. Может быть, Чан сейчас тоже смотрит куда-нибудь на чёрное небо? Передаёт Феликсу послания через звёзды? Было бы их ещё видно, ох. Чтобы он мог получить их и отправить свои. Я люблю тебя, я скучаю по тебе, без тебя всё не то и не так, мы не должны быть разлучены, тем более сейчас, вернись ко мне поскорее, пожалуйста, вернись…  — Суп. — Феликс вздрагивает, когда Минхо с объявлением ставит горячую кастрюлю на стол, на плетёный круглый коврик. — Такой вкусный, что я бы сам шефа на этом столе… Ли хмыкает, замечая за ним несущего ещё парочку блюд Сынмина.  — Проверим.  Мона бежит впереди всех к столу, но, получив от гостей ласку и немного вкусняшек, снова уходит обратно смотреть телевизор. Ого. С другой стороны, может, наконец подустала и поспит.  — Ей настолько понравился «Зверополис»? — удивлённо шепчет Феликсу сидящий рядом с ним Джисон. — С ума сойти. Ну ладно, будем знать.  Ли хихикает и… всё-таки чувствует себя хорошо. Даже если даёт слабину, ему всё равно очень спокойно и тепло. Он запечатлевает взглядом всех вокруг: Джисона, которому приходится снять очки, потому что те постоянно запотевают из-за пара от супа, и Минхо, который рассказывает Сынмину, какой героин туда подсыпал; Хёнджина, который намешивает сладенькие коктейли себе, Хану и Феликсу, и Чанбина, который весело болтает ему под руку; в конце концов, Чонина, который снимает, как Монппан смотрит мультик. Пальцы с кольцами, блестящие веки, заколки в волосах, высокие горла парных уродливых свитеров, крепкие плечи, обтянутые тканью футболки, румянец на щеках, стёршаяся с губ помада, проколы и серьги, ободок с оленьими рожками, комично изогнутые брови, без конца показывающиеся зубы, крашеные ногти, руки, руки, руки. Они орудуют палочками, передают друг другу еду, щёлкают по носу, стирают капли соуса с уголка рта, приглаживают локоны и тянут за голову для чмока. А ещё они держат Феликса, все. И вряд ли он без них бы справился. Он глубоко вдыхает — и заводит с Джисоном разговор о том, повезёт ли он Минхо к родителям. Параллельно решает, что потом они все, может быть, попробуют записать Чану глупенькое поздравление и пришлют ему Мону. Феликс, может быть, снова чуть переберёт и напишет ему что-нибудь невнятно-нежное. Может быть, через несколько утр, ближе к Новому году, он наконец увидит, что Крис в сети. Может быть, может быть.  С одной стороны, Феликс — это всегда надежда, и каждый раз хочется оставить хоть немного места для мысли, что всё может быть. А с другой… выдержит ли его сердце, если ему придётся возвращаться домой одному после того, как он смотрел на часы каждые пять минут и ждал, ждал, ждал? Просить ли у Вселенной, неба, звёзд и Бога вернуть ему Чана? Услышит ли его кто-нибудь, или он слишком маленький и тихий, как бы громко ни пытался молить?  Ранняя зимняя темнота за окнами. Хоть бы нашёл дорогу домой.  Пожалуйста. Маленькие огоньки на ёлке. Хоть бы увидел их и понял, что Феликс прямо здесь, очень-очень ждёт его. Очень сильно. И больше ничего в жизни сейчас не хочет.  Пожалуйста. Украшенный дом замужней пары, работающий телевизор, запах вкусной еды, разговоры и смех за столом, звон посуды и бокалов, руки, руки, руки их друзей. Хоть бы Чану достались эти радость, тепло и любовь, которые он тоже заслуживает получить в этот вечер. В любой из вечеров, на самом деле. Феликс даст ему всё. Феликс отдаст вообще всё, лишь бы иметь возможность обнять его.  Пожалуйста. Пожалуйста. Пожа-  В дверь звонят.  Лает вскочившая Мона.  Хёнджин умолкает, и все как по команде поворачивают головы в сторону коридора.  В несколько секунд тишины за столом сердце Феликса сжимается сильно-сильно, но он ведь не может обмануть себя так глупо. Нельзя. Не надо. Чан бы ему точно написал.  — Вы ещё что-то заказывали? — спрашивает Чанбин у Чонина и Сынмина, которые, кажется, не особо встревожены неожиданным звонком. Значит… и вправду доставка, видимо.  — Минутку, — Ян, ничего не объяснив, вылезает из-за стола и исчезает в дверном проёме.  Сынмин не даёт Моне пойти за папой, успокаивая тихими, но твёрдыми словами. Остальные ждут и слушают. Феликс только что так отчаянно молил о том, чтобы Чан был здесь, а теперь молит сердце не вестись.  Дверь закрывается.  Не вестись. Шуршит куртка.  Не обнадёживать себя. Стучат об пол ботинки.  Не портить всем праздник.  Слышны перешёптывания двух голосов. И как будто оба Феликсу очень знакомы.  Не тосковать. Не скучать. Не расстраиваться — хотя бы не здесь и сейчас, когда все рядом, всё хорошо, он не один на один со своей разлукой и…  И в груди взрывается звезда, как только до ушей долетают слова:  — Извините, я немного опоздал, кажется? Ох.  О боже. Чан появляется в дверях так внезапно, что Феликс даже не успевает вдохнуть, извиниться перед Вселенной за сомнения в том, что она внемлет ему, перед своими глазами, ушами и сердцем, которым поверил не сразу. Ноги уже несут его на голос, который он словно не слышал несколько лет, и так, так сильно хочет ещё, чтобы удостовериться, чтобы почувствовать, как с плеч сваливается гора и что он может уже ни о чём не волноваться.  Он… он здесь?  Он здесь.  Это главное. Это самая, самая, самая главная вещь на свете.  — Крис, — выдыхает Феликс в свитер, когда его ловят в объятия, как ловили в любом возрасте. С ума сойти. Сейчас он… боже…  Чан, Чан, Чан.  ! !!! !!!!!!!!!!!!!!!!  — Привет, малыш, — он смеётся Феликсу на ухо и счастливо мычит, пока крепко вжимает его в себя. Целые, снова целые и единые, Чан снова вернулся, Ликс снова дождался…  Дождался. Дождался!!!  — Когда ты успел вернуться?  Ему приходится подхватить Феликса снизу, пока он всё ещё обнимает его за шею и зацеловывает холодное лицо. Ямочку, ухо, скулу, нос, губы. Он так давно этого не делал, но ощущается так же чудесно, как и всегда. Даже ещё лучше — как раз потому, что Ли вспомнил наяву, каково это. Господи, какое счастье. Успел. Уже здесь. Вместе вернутся домой, поговорят, рассмотрят друг друга, поспят прямо сегодня, и всё это не переставая обниматься, гладиться, тискаться и хихикать. Потому что Феликс как минимум на ближайшие сутки наотрез отказывается отлипать от Чана.  — Пару часов назад, — пытается ответить он между поцелуями, уже и феликсовыми, и собственными. Остальные тоже с радостным удивлением поприветствовали Криса с мест, но больше не вмешивались. Даже Мону как-то удержали. У Феликса этим сюрпризом отбило весь стыд и ощущение мира вокруг разом — потом всем скажет «блин, ребята, простите, случилось воссоединение века, надеемся на ваше понимание». — Закинул вещи, немного привёл себя в порядок — и сразу сюда.  — И даже не написал мне-е-е, — Феликс дует губы и сразу получает туда чмок.  Никому не сказал, блин. Кроме двух человек. Или, вероятно, одного. И это не он.  — Прости-прости, очень хотел тебя внезапно обрадовать.  Всё такой невозможный.  Ладно. Хорошо. Хорошо, пусть так, уже неважно. Главное вернулся. Милый, любимый, хороший, самый лучший. Он его больше никуда так надолго не отпустит. Пусть их отношения уже перестанут проверяться на прочность — за столько лет они доказали свою бесконечную преданность друг другу каждой звезде.  Феликс щедро позволяет остальным обнять Чана по паре секунд (ещё минутка уходит на то, чтобы Мона изучила его и вспомнила) — а потом снова забирается на него, как только тот садится за стол. И Ли просто позволяет себе выключиться. Он больше особо не ест и не разговаривает, вместо этого утопая в тепле, запахе, голосе, реальности Криса. Чан наоборот старается отвечать на каждый вопрос мальчиков и попробовать как можно больше блюд одновременно, подкармливая со своих палочек блаженно молчащего Феликса. Игнорирует он и то, что сидеть не очень удобно и даже рискованно, потому что они не миниатюрные пушинки, но зато…  Вернулся. Вернулся. Да, он теряет голову, и кто его за это осудит? Когда Чан такой мягкий в своём свитере, горячий под ним, разморённый, домашний, ласковый, близкий, настоящий, когда наконец-то собственные руки, ноги, голова, всё тело и сердце на своём месте.  Ликс прислоняется носом к шее Чана, дышит несколько секунд, приподнимается к его уху и говорит так, чтобы никто, кроме него, не слышал: — Пахнешь Чанни-хёном. Феликс чувствует, как усталое, но довольное урчание рождается в его груди.  — Вот это новости, — тихо говорит Крис ему в волосы, посмеиваясь, и Ли чувствует, как чужой нос зарывается в них в ответ. — Пахнешь как мой Ликси.  Мой, мой, мой.  Феликс ничего не говорит, но вытягивает губы и ждёт свой поцелуйчик, нетерпеливо ёрзая. Дожидается, короткого, лёгкого и нежного. Хочет ещё, хочет больше, дольше и глубже, но откровенно сосаться за столом — действительно плохая идея. Если бы не было их расставания, Феликс, конечно, смог бы веселиться с остальными и дальше, но Чан… Чан… Его, его, его.  Он обнимает Феликса, не позволяет слезать с коленок, прижимает покрепче, когда тот снова прячет лицо в шею, и в конце концов шёпотом спрашивает: — Пойдём домой?  Феликсу хочется моментально сказать «да», но мысль о других заставляет его запнуться и сказать:  — Ты скучал по ним тоже. И они по тебе. Мы можем побыть ещё. — Если ты уверен, — Чан дышит ему на ушко, и всё тело от этого покрывается мурашками. Потерпеть бы до дома, прежде чем бросаться на него.  — Уверен, — кивает Феликс. — Просто держи меня, ладно? Конечно. Теперь всё, теперь никуда от него не денется. Всё вернется на круги своя, они запланируют поездку в Австралию, а перед этим Феликс сможет… Ах. Он с восторгом думает о том, как заново представит их с Чаном сначала мальчикам, потом дома, примеряет к именам новое слово, новый статус, новый этап, смущается, но всё повторяет и повторяет в голове до тех пор, пока не проваливается в лёгкую счастливую дрёму.  Феликс надеется, что все поймут их, если они ускользнут с праздника раньше, чем он планировал в одиночку. 

•••

— Как долго ты всё это готовил? — спрашивает Феликс после того, как выполнил программу минимум: разобрал Чану чемодан, пообнимался с ним, послушал все его новости (во второй раз, теперь уже внимательно), снова пообнимался с ним, пожаловался, как сильно плакал над его письмом в одиночестве, подарил свой дурацкий подарок (в который всё докидывал и докидывал что-то в течение месяца, но это всё ещё не уровень Криса; а изначально это были кроссовки, на которые он долго облизывался), рассказал все свои новости, обнимаясь с ним, и теперь, когда они перебрались в кровать, Феликс продолжает обниматься с ним и разговаривать, только в уже более интимной обстановке. — Не верю, что ты успел за пару месяцев.  Он почти лежит на Чане в одних трусах и млеет от ощущения его кожи на своей. Они не могут перестать рассматривать, гладить и целовать друг друга, слушать дыхание, водить пальцами по горячим телам, вжиматься носами в ямочки и изгибы, крепче переплетать ноги и нежно, глуповато улыбаться — Феликс иногда даже всхлипывает от того, как ему хорошо и насколько живым ощущается присутствие Криса. О боже, он так скучал, как не скучала ни одна древняя жена, отпускавшая своего мужа на войну на десятилетия.  Чмок в ухо. Ухо на месте. Чмок во второе ухо. Второе ухо на месте. Чмок в волосы. Волосы на месте, стали даже длиннее, чем раньше, и Чан вроде как не собирается их состригать. Чмок в нос. Его великолепный нос на месте. Чмок в лоб, подбородок, губы, ещё раз, ещё, ещё, чтобы были поцелованы целиком, в щёку, одну, другую, в ямочку, одну, другую…  Чан на месте. Слава богу.  — Ну… да, не пару месяцев, — уклончиво отвечает он, посмеиваясь. Практически все его ответы про подарки такие. Простые, немного неловкие и очень смущённые. Как будто он не заставил Феликса реветь чуть ли не каждый день, как будто не вложил в них всю душу, сердце, мозг, фантазию, искренность, любовь и кошелёк. Но Ли и не собирается приставать слишком навязчиво. Не тогда, когда Крису нужен отдых и… просто побыть дома. Просто потрогать Ликса, послушать его голос и уснуть рядом с ним, как обычно. Его герой рыбковой войны этого явно заслуживает. Заслуживает большего, конечно, но Чан ведь скажет, что это ерунда и что ему предложенного сейчас более чем достаточно, он всего лишь хотел порадовать Феликса так, как он того заслуживает сам. И это заставляет Ли положить голову ему на грудь и с болезненно щемящим от нежности сердцем вздохнуть от своих же мыслей.  — Ладно, храни свои секреты. Но господи, Чанни, это… подвиг из сказки ради принцессы? Даже не знаю, как описать лучше. Это безумие. Крис мягко чешет ему голову пальцами, как массажёром, похожим на венчик. Феликс, даже не глядя ему в лицо, знает, что он снова смущён.  — На самом деле есть ещё кое-что, но, наверное, отдам тебе завтра. Там долго читать.  Феликс моментально вскидывает голову и звучит почти угрожающе, хотя скорее отчаянно:  — Если ты ещё и написал про нас роман…  Крис хихикает.  — Не-ет. Ну там так, что-то похожее. Просто каждый божий день войны писал, как люблю тебя. Ну нет. Нет, он не реальный. Феликс заснул и в остром приступе тоски видит Чана в их кровати, прямо перед собой. Как двигается радужка в белках глаз, изучая лицо напротив, как хлопают ресницы, как едва трепещут от дыхания крылья носа, как губы неосознанно то поджимаются, то разжимаются в ожидании ответа…  Чёрт возьми. Слишком живой, чтобы быть неправдой. И уже кучу лет так: Феликс успел зафиксировать все малейшие, едва заметные движения его тела и наблюдает за любым уже не в первый раз, но при этом иногда так сложно поверить в то, что именно он тот избранный, с которым Чану было суждено связать свою судьбу с самого начала. Феликс так беспомощно теряет дар речи от происходящего. А Чан строчит в его честь целые эпистолярные романы.  Ли снова роняет голову на его грудь.  — Ты невозможный. Чан пожимает плечами. — Старался, — тепло-тепло. — Для тебя что угодно, пикси.  — Хоть бы предупредил, блин, — стыдливо бубнит Феликс, чувствуя руку в своих волосах и слушая, как под ушком бьётся большое, горячее сердце. Вот зачем Крису такая грудь: чтобы хранить там своё огромное сердце и чтобы Ликс мог класть туда голову, как прильнувшая к камню в приступе отчаяния  русалочка.  — Ещё обижаешься? Прости, я не хотел.  — Я бы сделал тебе подарок получше и нормально подготовился к твоему приезду. — Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Не переживай об этом, котё- Феликс вцепляется в него зубами в приступе радости и возмущения одновременно. Ну, сейчас возмущения чуть больше. Чан тихо взвизгивает и хнычет, почти схватив себя за грудь свободной рукой, но атака быстро заканчивается, поэтому та повисает в воздухе и медленно опускается обратно.  — Ликси. Ты самый лучший для меня, — Феликс протестующе мычит, понимая, что его собираются уничтожить этими словами. Точнее, не его, а все плохие мысли прямо на корню, но всегда получается так, что нежность Чана воздействует на него целиком. — И заслуживаешь лучших подарков просто так, без причин и условий. Я вкладываюсь в заботу и ухаживание за тобой потому, что люблю тебя, вот и всё. Никаких «но» и «если». И твои подарки для меня тоже самые лучшие, потому что ты думаешь обо мне так же усердно, как я о тебе. А приезд… Мне правда показалось, что сюрприз будет лучше. Мне многого не нужно, сейчас просто увидеть тебя — более чем достаточно. Я так скучал по дому и по тебе. Слушаю тебя и… так хорошо. Ты со мной, ты в порядке, и больше меня ничего не волнует. Точнее, ничего, кроме тебя, потому что и твои слова, и твои чувства волнуют тоже, — Крис едва шевелится, но Феликс ощущает это всем телом. Он понятия не имеет, с какой силой они должны сжать друг друга, чтобы он успокоился. Может быть, пока не склеятся, пока не заимеют одно сердце на двоих. — Тогда кое-что скажу вдобавок, чтобы ты понимал: у всех этих подарков была ещё одна цель, кроме того, чтобы порадовать тебя. Я хотел, чтобы ты подумал перед последним днём. И, кажется, всё получилось так, как я хотел.  Та-а-ак.  Феликс резко вскидывает голову и смотрит, сужая глаза.  — О чём подумал? Чан вдруг откидывает голову набок и закрывает глаза.  — Всё, спать. Добрых снов.  Феликс садится на него всем весом, упирает ладони в грудь и, несильно стуча по ней, недовольно канючит:  — Эй, Чан-хён, ну так нечестно! Ну расскажи-и-и. Или просто дай посмотреть последний подарок. Можно? Можно, ну пожалуйста? Что ты там всё скрывае-е-ешь?  Смех Чана прерывает громкое «ой», когда Феликс щипает его за сосок.  — Ладно-ладно, валяй. Если тебе недостаточно подарка в виде меня на сегодня…  Ли моментально прекращает стучать по нему и слезает с большого тела Криса с тихим кряхтением. Слишком жадный, чтобы не получить его и подарок из адвента впридачу за один день. И любопытный, конечно.  Двадцать пятый номер в коробке, спрятанной в гардеробе (точнее, их там две, и Феликс всё это время даже не думал залезать за другие коробки из-под обуви и техники, пока Чан ему перед отъездом не сказал, что сейчас самое время), тоже похож на письмо. Ли, конечно, видел, что оно оставалось на дне последним, но не разрешил себе притронуться. Обещал же.  Конверт, печать, отпечатки от штампа с ракушкой по краям.  — Блин, чувак, что это? — бормочет Феликс задумчиво, почему-то всё ещё не уверенный в том, что ему правда можно его вскрыть. Не стоит недооценивать силу и потенциал бумаги. — Ещё письмо? Билеты домой? Сертификат? Что там?  — Это приглашение, малыш, — мягко прерывает поток его предположений Чан, уже лежащий на животе и наблюдающий за ним одним глазом. Одеяло прикрывает его так, будто он совершенно обнажён и от этого особенно похож на античную статую.  Феликс борется с конвертом с полминуты: надо открыть и при этом не разорвать его на маленькие кусочки. Всё, что Чан ему даёт, должно бережно храниться в его сорочьем гнезде. Кое-как справившись, он вынимает небольшой лист с волнистыми краями и читает короткую надпись на несколько предложений. И ещё разочек.  О. Ох. Секундочку…  Да, действительно приглашение. Как Чан и сказал. Удивительно.  — Итак, свидание, — Феликс легко складывает лист по линии сгиба и аккуратно вкладывает обратно в конверт: он всё понял и не понял ничего одновременно. Так что предвкушение никуда не девается, заставляя сердце стучать быстро-быстро, а лицо — расцвести. — Но не всё так просто?  — М-м, не знаю. Может быть, — мурлычет Чан, пряча улыбку в подушку. — Оно должно пройти на крыше, где будем только мы, а это уже звучит по-особенному, кажется? Чёрт возьми. Что бы он ни задумал, это… это может быть шанс для Феликса. Это же не будет некрасиво, если сделать это на свидании, организованном Чаном..? Или чуть-чуть будет, но Крис поймёт, насколько это был идеальный момент?  Хочет сохранить сюрприз? Хорошо. Без проблем. Феликс свой тоже сохранит.  Довольный таким раскладом, он заползает обратно в кровать, как пантера, и забирается на Чана, вжимаясь носом в загривок. Он издаёт маленькое жалобное «мх», когда Феликс пододвигается к его уху и особенно низко, с придыханием говорит:  — Звучит. Ты прав.  — Какой день тебе нравится? — выдавливает из себя Чан. — Выбирай любой.  Феликс кусает соединение плеча и шеи как-то собственнически, потираясь об него своим телом. Немного странная смесь со счастьем, хотя для них уже ничего не странно. Крис с ним, Крис его, Крис будет его…  — Пойдём завтра.  — М-м… уже завтра? — хрипит он и будто сдаётся, обмякая. Хотя на самом деле ни секунды не боролся. — Надо утром позвонить тогда. — Кому? Голубям? — В ресторан, дурачок. — Ах. Ладно. Я думал, в таких местах всё забито на несколько месяцев вперёд.  — За это не… не переживай, малыш. У меня всё схвачено.  — Как скажешь, мой сладенький учёный-рыболов под прикрытием босса мафии.  Феликс ещё раз кусает его в подтверждение согласия, только теперь за загривок. Движения становятся отчётливее и сильнее, и Чан, которого параллельно пару раз тряхнуло от смеха, пытается отвечать ему и тереться в ответ. Боже, боже, боже. Как он скучал. И завтра… завтра он всё ещё будет рядом, праздник встречи продолжится, Ли осознает в полной мере, о чём попросил, будет ужасно паниковать и даже не сможет пожаловаться на болящий от волнения животик, но он так сильно больше не хочет тянуть… Это невозможно.  — Феликс… о боже, Феликс… мы вроде как собирались спать? — поддразнивает его Чан между вздохами, пока Феликс пытается стянуть пониже бельё на обоих. Спине тяжеловато, но терпимо — он даже почти не обращает внимания.  — Ты меня слишком заинтриговал, — отвечает ему в тон Феликс, прекрасно зная, что его томный голос сейчас вызывает у Криса мурашки по телу. — Как я буду спать, Чанни-хён? — Как суслик, сладко посапывая от радости, потому что меня не было в этой кровати полтора месяца.  — Поэтому навёрстываю, видишь? — Ч-чёрт… не вижу, но… чувствую хорошо.  Феликс фыркает ему на ухо, а потом прикусывает его, нагретое и красное. Он бы вылизал Чана с ног до головы, но сегодня — так уж и быть — пощадит его и ограничится такими скользящими толчками без проникновения. Крис под ним уже ничего не говорит, лишь тихо постанывает. Феликс утыкается лбом в его широкую спину, они двигаются и издают звуки в одном ритме, и он ждёт, что ещё такт — и их тела уже не расцепятся. Хорошо. Так хорошо. Так замечательно снова чувствовать Чана повсюду.  Феликс нежно, почти игриво прикусывает его плечо, несколько раз целует не спрятанную в подушку щёку и сбито, задыхаясь говорит:  — Чанни-хён. Я люблю тебя. Скучал по тебе. Слишком сильно. Невыносимо. Я так счастлив, что ты здесь.  — Знаю, малыш. Я тоже, — успевает промурлыкать Чан перед тем, как протяжно, довольно замычать. Да, вот для чего Феликс создан. Любить его. Делать ему хорошо.  — Я собираюсь завтра целоваться с тобой до тех пор, пока у нас обоих не заболят губы, — обещает он, не прекращая двигаться и выбивать из Криса очаровательные, согласные, счастливые звуки. — Проваляться до обеда и устроить себе пару завтраков прямо в постели. Потом принести тебе. Или до, как захочешь. Прочитать всё, что ты хотел мне отдать, и проболтать часа четыре. Продолжить на свидании. Быть там самыми красивыми, сопливыми, мило хихикающими и краснеющими, как два подростка. Отходить от тебя только на две минутки в туалет, но не обещаю, может, потащу с собой. Я хочу…  И Феликс вдруг запинается.  — Да?  Будь моей безопасностью. Будь моей мягкой прохладной подушкой. Будь моей тихой гаванью. Будь моим компаньоном в каждом путешествии. Будь на моей стороне. Будь моим самым близким другом, (соул)мейтом, возлюбленным и лучшей половиной меня.  Будь здесь, со мной, всегда.  Будь моим мужем. Пожалуйста.  — Не отпускать тебя, — заканчивает он почти отчаянно. — И чтобы ты меня тоже не отпустил.  Чан улыбается, пытаясь посмотреть на него. — Не буду. Не отпущу.  Когда рука Феликса находит его руку, и они идеально складываются, как два кусочка пазла, ритм сбивается — и остаётся таким беспорядочным до тех пор, пока Ли первым не издаёт последний громкий жалобный всхлип, замирая и падая влажным лицом между лопаток Криса. Отдышавшись секунд десять, он слегка поворачивает его на бок и уже доводит ладонью. Ах. Всё испачкали, что могли, себя и кровать. Ну, Феликс затеял это первый — будет справедливо, если он приберётся. Чан слезает с трудом и едва передвигается, но явно не считает, что вся ответственность лежит на Ли, поэтому после того, как тот обтёр их обоих, помогает с простынью. Они возятся ещё минут семь — Крис как принцесса на горошине, не уснёт, если ему будет мешаться что угодно, кроме постоянно лезущего на него и под него Феликса. У этой горошинки есть привилегии.  Так что Чан не то что терпеливо молчит — он сладко, довольно, глубоко вздыхает, когда устраивается на спине, а Ликс моментально подползает сбоку и берёт его в захват рукой и ногой. Он очень надеется, что тот скучал по его привычке ворочаться и скидывать на пол одеяло. Потому что Феликс ещё как скучал по его храпу и жару тела, из-за которого приходится раскрываться и менять позу за позой.  Он беззвучно трясётся от смеха, когда думает об этом, а потом спрашивает:  — Ты хотел услышать ответ на вопрос из письма?  — Ты готов озвучить его сейчас? — сонно, с едва слышимой толикой удивления отвечает встречным вопросом Чан.  Глупенький. И он, и вопрос.  — Думаешь, я хоть в чём-то сомневаюсь? — Надеюсь, нет, — Крис фыркает и дотягивается до лба Феликса, чтобы чмокнуть. Ему хочется приподняться и целоваться до тех пор, пока они не отрубятся, но идеальность объятия и усталость в теле вдруг оказываются сильнее. — Хотя подумай на всякий случай ещё. Спрошу завтра ещё раз.  — У меня будет тот же ответ, — настойчиво обещает Феликс.  Ему девять, Чану — одиннадцать, когда они читают комиксы допоздна и случайно засыпают рядом в крепости из одеял и подушек, а перед этим Крис кое о чём просит его. Можно взять домой почитать вот эти? Да, хорошо, — незамедлительное, потому что надо делиться и потому что они с Чаном хорошие друзья. — Только потом верни, пожалуйста.  — Вдруг передумаешь? Феликсу четырнадцать, Чану — шестнадцать, и они играют в приставку до утра и решают не отправлять Криса домой. Можно остаться? Да, — лёгкое, с ноткой недоумения, потому что спрашивать уже давно не нужно. Сонное, мало разборчивое, но довольное: — Никаких проблем, мейт.  — Не-е-ет.  — Подумай. Вдруг тебя слишком бесит мой храп, и ты уже не можешь его терпеть.  Феликсу пятнадцать, Чану — семнадцать, когда он лежит рядом с искалеченным лучшим другом, чтобы помочь в любой момент. Хочешь почитаю тебе? Да, — с маленьким тоскливым вздохом, как признание поражения. А потом, после недолгой, но интенсивной борьбы внутри, с благодарностью и едва прорезающейся в голосе надеждой, «не бросай меня, спасибо, что не бросаешь меня»: — Давай.  — Кто тебе такое сказал? Сто лет с тобой сплю, а теперь меня это должно слишком бесить?  — Значит, всё равно остаёшься со мной?  — Да, да, — Феликс сжимает Чана на каждом повторе, как игрушку-пищалку, заставляя его издавать смешные, похожие на икоту звуки. — И ещё раз да.  Феликсу восемнадцать, Крису — двадцать, и у них не получается заснуть уже несколько часов после того, как они впервые в жизни и впервые друг с другом поцеловались. Хочешь ещё? Да, — смущённое и счастливое в той же мере, сколько нетерпеливое и взволнованное. — Пожалуйста.  — Мой ответ такой же, — Чан вдруг нарушает идиллию их позы, отворачиваясь к Феликсу спиной. — А ты ещё подумай до завтра. Спокойной ночи, пикси.  — Ты злой, Чанни-хён, ты очень злой.  — Вот поэтому… Но Феликс успевает резко перелезть, почти что запрыгнуть сверху и поцеловать его, чтобы потом соскользнуть пониже, снова тесно-тесно прижаться и закинуть на Криса конечности.  — И тебе добрых снов.  Феликсу двадцать два, Чану — двадцать четыре, они ютятся на узковатой кровати, повернувшись лицами, и всё вокруг кажется чужим, кроме них самих. Мы справимся, как думаешь? Да, — такое твёрдое, будто их не придавливает литрами слёз и тонной тоски, вины и растерянности. Зато их руки всё ещё находят друг друга везде и всегда. Поэтому они могут дышать. — Вместе — конечно да.  Чан размеренно гладит веснушки на спине, Феликс в ответ мурлычет, улыбаясь, и краем сознания думает о том, что в следующую ночь сможет взять Криса за руку — и с трепетом обнаружить, что она не пуста. Как и его собственная. Скорее бы провалиться в сон, скорее бы завтра. Чтобы Крис спросил его снова — и Феликс снова сказал бы «да». Чтобы он тоже получил согласие, самое особенное и важное, сложенное из тысяч других, маленьких, но ценных и памятных, их согласий.  Феликсу двадцать шесть, Чану — двадцать восемь, когда они переплетают руки и засыпают, повторив друг другу единое «да» — уверенное, громкое и очень долгожданное.  Я выйду за тебя.