цветами радуги

Чуя смотрит в темную воду. Подними он глаза чуть выше и застал бы, наверное, один из самых красивых в его жизни закатов. В целом не так уж и часто он их и видел, поэтому сравнение не сложно произвести. Общее количество можно по пальцам пересчитать, желательно при подсчете непременно ломая каждый этому забинтованному идиоту. Ради точности разумеется – ведь считать Чуя будет, а его мозг гениальностью не отличается, ответственности нет и позволить себе сбиться он может. По воде медленно прокладывается ярко-алая полоса. Посмотреть, что ли. В прошлый раз тоже, наверное, закат был красивым. Надо было от него отсчет и начинать, правда тогда бы Чуя по-настоящему сбился и где-нибудь спиздел. Потому что в прошлый раз, опустив голову вниз, он насчитал сразу пять. Пять гребанных забинтованных пальцев с не менее забинтованной ладонью, сложившейся кулачком и удерживающей за нижнюю балку ограждения бренное повисшее тело. - Тебя пнуть или сам прыгнешь? - Как видишь – уже прыгнул. - И чё не долетел? Жить захотелось? Или всё-таки до тебя дошло, что такое дерьмо как ты не тонет? - Эх, опять ты, Чуя, судишь людей по себе, видимо, вам – карликам, по-другому и не дан… Ах ты ж! – рука на затрясшейся от прыжка балке слегка ослабляется, грозя реально отцепиться. – Крысеныш! Всю мечту мою светлую сейчас порушишь и сам тело снимать будешь! – для надежности рядом с пострадавшей помещается другая такая же в бинтах. – Вот помру как простой суицидник, и кто потом поймет, какой сакральный смысл я в это всё вкладывал! А всё ты виноват, Накахара, будешь! Тогда было также спокойно – гладкая темная, словно старое зеркало, поверхность, чистые отблески неба, мягко разрезаемые полукругом спускающегося за горизонт солнца, ни тучки, ни облачка, ни влюбленной парочки в этой части сквера. Легкий ветерок играл с непослушными волосами, являясь предвестником ночной прохлады после жаркого дня, долетал до чуткого слуха легким шелестом листвы, пробегал незаметной рябью по воде. Словно воплощал собой остатки какого-то неясного беспокойства, которое сопровождало Накахару весь вечер с того момента, как Дазай не явился в кабинет Мори на обсуждение очередного задания, да и в целом перестал выходить на связь. Для мафии подобное исчезновение ее члена не было в новинку, тем более если таковым сотрудником являлся Дазай. Огай молчаливо оглядел пустое место рядом с Чуей, безразлично пожал плечами, сухо сообщил подробности операции, рекомендуя к ней приступить как можно скорее, желательно завтра утром/нужно еще вчера вечером, и по выполнении снова явиться к нему. На вопрос Чуи о Дазае был получен резонный ответ о том, что инструкции «Двойным Черным» были получены и Мори рассчитывает на результат. Ну, да, конечно, если информации о смерти напарника не поступило, то он всё ещë твой напарник и либо достань его из-под земли, либо работай один, нарушь разработанный боссом план и получи по башке и другим жизненно важным органам за неследование стратегии и лишние потери. Примерно с подобными мыслями он тогда забрел в ближайший к свалке сквер, не ожидая, что удача так быстро ему улыбнется сложенным забинтованным кулачком на первом же мосту. Какой же всё-таки этот суицидальный идиот предсказуемый! Если бы не совместные атаки на всех и вся, в которых, бог знает, в какой момент понадобится дазаева «Исповедь», то он бы ещё в самом начале собственноручно утопил бы его в ближайшей луже. В состоянии несвойственной задумчивости он ложится на старую перилину и тянет руку вниз, но, как и в тот раз, когда хотелось за шкирняк вытащить на мост этого мудака, он ничего не находит. - Что, гномик, руки коротки? - Завались, прыгну опять! Мост древний как сама речка и высокий, словно тз строителей состояло из «делать в натуральную высоту того дерева, что заложено в основу». Смотри Чуя с другого ракурса и убедился бы, что своё-то тз Осаму почти выполнил – носки длиннющих конечностей беспомощно болтались в метре от воды. Не уж то на самом деле передумал? - Да хоть десять прыгай, гном безмозглый, после следующей «Порчи» сам себя останавливать будешь! - Да ты как будто и без моей помощи умереть еще успеешь, мудила долговязый! - С твоей умру сегодня, Чуечка, вот это я тебе точно гарантирую! И тогда карлику придется отрастить себе длинные ручёнки, чтобы снимать отсюда мой красивый труп! За собственным раздражением Накахара и не заметил, что переговариваются они криками не из-за внезапной перепалки, как привыкли, а из-за того насколько всё-таки далеко повис Дазай. - Тогда спускайся, идиот! Или я прыгну снова. В промежутке между двух перебинтованных рук устало запрокинулась бесстыдная голова. Два карих глаза искрились негодованием и всё лицо выражало в целом столь ярое недовольство, будто это Накахара сам его туда скинул, да еще и своей вины не признает. По губам Чуя прочитал: - Не-а. - Чё блять? Охуел?! - Ну, я как бы это… Не могу?! - Блять?! Встретились два риторических вопроса. Нет, как так он не может! Он же туда как-то залез! Ладно слетел... Так в чем проблема?! Долбоëб, мудила, в песок закопаю, сам утоплю, руки переломаю… - Честно говоря, тут не очень комфортно, да и начинает быть холодно, а скоро еще и солнышко до конца зайдет, я так весь закат пропущу! Чуууууя, спускайся сюда и помоги мне! - Охуел? - Да-да, потом карлик в красках расскажет, как в его мелочной душонке неожиданно нашлось место для переживаний о моей пропаже, но сейчас я очень нуждаюсь в твоей неравнодушной помощи! Секунду он думает бросить его так, утром придет и снимет, а пока этот дохляк хоть руки подкачает. Чуя и сейчас сомневается было ли достаточной мотивацией желание набить чужую рожу, когда он слегка неуклюже из-за собственного роста, но довольно резко перекинул ногу через ограждение, а потом стремительно начал спускаться по шатким балкам после следующей фразы: - Или малышка Чуя высоты боится? Эта малышка сейчас Осаму полноги оторвет, чтобы сравнять рост, только до него доберется. Осталась буквально пара перекладин. - Ай-яй-яй, еще на голову наступи, гном! Обязательно. Это следующая остановка. Он замечает перед лицом повисшую черную тряпку, подозрительно очень знакомую, что достаточно тугим узлом скрутилась на одном из небольших сучьев неотесанной балки. По-видимому, раздолбаи в этом мире были всегда, иначе Чуя никак объяснить не может, почему обработанными досками сделана только верхняя часть моста, а нижняя сложена из просто срубленных поленьев. Но, с другой стороны, мало кто-либо парился о красоте моста в сквере на отшибе города, может быть, он вообще создан силами местных. Мост как мост, свою функцию выполняет, причем на 100 из 10. Вряд ли прораб предусматривал, что какой-то долговязый придурок внезапно решит утопиться и пока летит случайно повеситься на собственном галстуке. И что вообще Дазай жалуется – считай не одно так другое! Привередливый… Чуя едва слышно фыркает, хотя ситуация настолько уморительна, что тянет заржать в голос. Судьба уже сама этому мудиле подгоняет способы и создает все благоприятные, если их так можно назвать, обстоятельства, а он все за жизнь цепляется, ну, или в данный момент за балку. - Не смешно, тем более ты слишком медленный – я так правда весь закат пропущу! Кажется всё-таки не рассмеяться не получилось. Накахара отцепляет одну руку, чтобы смахнуть слезы с уголков глаз вследствие чего сам чуть не падает, но грустнее от этого не становиться. Крепче цепляется второй и пытается более устойчиво встать, желательно снова попасть тяжелыми ботинками по забинтованным конечностям, раз уж чужая больная голова вне зоны доступа. Остается только свободной рукой потянуться и достать из-за пазухи нож, дабы срезать дорогущую тряпку. Еще будет он мучиться тут, узлы этому долбоёбу развязывать да вещи сохранять. Ещё чего! Осаму провожает уплывающую потерю усталым вздохом. Может у него и камень упал с груди, и удавка снялась с шеи, а предмет всё-таки дорогой был… Спустя несколько дней после миссии Чуя облазил всю квартиру и весь кабинет, в поисках своего любимого черного галстука, будучи уверенным, что точно где-то совсем недавно его видел. При более удачном раскладе событий надо было бы выпросить самому покупать придурку надгробный камень, хотя бы ради посмертной гравировки на нем: «убит моими собственными вещами». - Гномик, ай, мог бы быть и чуточку, ай, побыстрее, а то мы бы всё, ай, пропустили! – Дазай быстро перебирает бинтованными конечностями то вправо, то влево вслепую, дабы не попасть под подошву чужих сапог. – Неблагодарный! Ай-яй-яй! - Это кто еще кого благодарить должен, сволочь ты поганая, тони уже, сука, раз собирался! Тваааа… Он не поскользнулся, он бы не позволил себе этого, при любом раскладе и своей способности об бы уцепился хоть за воздух и вышел сухим из воды, если бы чужая подлая рука наконец не отцепилась и не ухватила, утаскивая в омут за собой своего спасителя. Кажется, вслед за чужим своим галстуком ушла еще и шляпа. День потерь. Правда жаль, что Дазай нашелся, а так Чуя, может быть, даже и отпраздновал. В отличие от барахтающегося Чуи, тот и теперь слишком спокоен —сразу, как всплыл, улегся на спину, созерцая небо, словно таким и был его первоначальный план, словно ничего другого и не нужно было. - И хули не тонешь, сволочь?! Я ради чего тут парился вообще? Или всё-таки я недостаточно из тебя дерьма выбил, что пока утонуть невмочь?! Так давай я тебе помогу! Тяжелая рука уже замирает на мокрой лохматой головой, когда Осаму устало к нему поворачивается и вдруг серьезно говорит: - Заткнись, Чуя, повернись и смотри! Слишком повелительно. За такое можно утопить и дважды. Но все-таки он ещё успеет... Не так грациозно, как хотелось бы, он выплывает на спину. Мокрая челка застилает глаза, поэтому ему приходится мотнуть головой, чуть снова не глотнув воды, чтобы ее сбросить. Ему открывается нежно-розовое небо, усыпанное мелкими огоньками, зарождающихся звёзд, где-то у самого лба расползается красная полоса, а если попытаться закатить глаза почти до мозга, то, наверное, можно увидеть краешек заходящего солнца. Если смотреть прямо вверх, то кажется, что ничего больше не существует – ни моста, ни деревьев по бокам реки, ни многоэтажек в далеке, вода закладывает уши и глушит все звуки вокруг, если не принюхиваться, то даже запахи со свалки неподалеку меркнут. Есть только он и огромное безграничное небо. И Дазай. Как будто бы по Чуе до этого не было понятно, что он больше практик, чем теоретик. Даже его собственным действиям иногда нужны пояснения, что уж говорить о чужих. Поворачиваться к Дазаю опасно – рискуешь снова хлебнуть воды, говорить вверх бесполезно – если у самого уши заложены, то у этого идиота, учитывая его природную глухоту и приобретенный опытом игнор, и подавно. Можно было бы просто утопить его, ох, уж эта навязчивая мысль, но тогда он обидится раньше времени и вообще ни на что отвечать не станет. Выбрав наименьшее из зол и уже сложив в голове из длинного «Осаму, что происходит?» лаконичное «Какого хуя?», он готовится кричать, как вдруг чувствует прикосновение к собственной руке. Приходится повернуться и отодвинуться от чужой конечности, дабы удерживать голову над водой «Смутной печалью». - Что?! - Чуя, мы плывем в закат. Он сообщает это так спокойно и радостно, с таким одухотворенным лицом, что у Накахары даже кулак не поднимается. Еще отвисает челюсть, но пока его снова не коснулись, данная проблема остается вне поля зрения. Осаму спокойно лежит на воде, устремив вверх взор и как будто бы сообщает что-то столь очевидное, как долгожданную цель, к которой стремились оба. Либо он начал сходить с ума, либо перебинтованному уебку очень идет рассуждать о чем-то таком, а не о количество жертв или поверженных противников, строить планы взрывов, поджогов, взломов или придумывать новые способы самоубийств. Как будто так он выглядит слишком просто, комфортно, необычно, но завораживающе. Каштановые локоны разметались в стороны и приобрели еще более насыщенный оттенок в лучах закатного солнца, взгляд расфокусирован, а глаза грозят закрыться и всё тело дышит таким расслаблением, что Накахаре аж страшно становится. эмоции будто быстро растекающийся по воде бензин обволакивают, захватывая в свои сети, передавая ему эти странные ощущения. Чуе слишком приятно, но настолько непривычно, что чужое витающее расслабление безосновательно считывается неясной опасностью, возможно, потому на сравнение, кроме неприятной горючей жидкости, ничего не приходит. С этой стороной напарника он ещё познакомиться не успел. Тот был дурашливым, грубым, сосредоточенным, жестоким, весёлым, сумасшедшим, уставшим, бодрым, но всегда сохранял это состояние вечного напряжения. С их профессией иначе невозможно. А потому вид безмятежно лежащего на воде, смотрящего в небо живого человека вызывал (не)большой диссонанс. Особенно когда этим человеком становился Дазай. Особенно когда он вдруг делил это мгновение с кем-то. С Чуей. Ему бы поддаться этому очарованию, но это всё так ново для него, что непонятно что с этим делать, поэтому общий вопрос ко всем внутренним и внешним метаморфозам вылетает, не успев быть обдуманным. - Чё?! - Мы плывём в закат. – Дазай поворачивается и смотрит на него а-ля на блаженного идиота, сообщая простую истину. – Это как уходить в закат, только мы туда плывем, понимаешь. Это настолько бестолково и глупо, что даже не обрабатывается. Но произносится с такой безграничной верой, что Чуя почти считывает настроение волшебного момента и его даже тянет улыбнуться в ответ. - Зака…. Закончиться это могло бы более глубокомысленно, если бы один закатоголовый кретин заметил бы среди рыжих волос и нежно-алой воды мерцающее чуть более алое сияние и не взял его, сука, видимо, опять же ради чудесного мгновения, за руку. Рот тут же наполнился чем-то пресно мерзким, на зубах заскрипел песок, а секундой позже Чуя соскребал с языка тину. Воду из носа даже выдыхать не хотелось, казалось, что запах старья и мусора с мест не столь отдаленных, только ухудшит ситуацию. Куда уж хуже. - Идиот! Это стоячая вода! Мы не можем никуда плыть! Сейчас Чуе и самому забавно, почему тогда только этот факт его безумно волновал. Дазай на секунду хмурится, будто даже находит эту мысль дельной и принимает ее к сведению, но почти сразу поднимает голову и, улыбаясь, выдает: - Значит мы лежим в закате! – ложится обратно. – Что может быть прекраснее! - Ты… - Чуя набирает в грудь воздуха, дабы даже через толщу воды его посыл был услышан. – ДОЛБОЁБ! Последнее, что дошло до слуха Осаму, прежде чем его погрузили под воду. Чуя медленно разжимает кулак, словно в первый раз разглядывая маленький затянувшийся круглый ожог в левом уголке ладони. Тогда пока уставший, мокрый и замёрзший он брёл домой, прижимая к себе буквально горящую руку, думал, что это всё от удара, каким он приложил кулак о безмозглую черепушку Дазая, отправляя того тоже попробовать вкусной закатной болотной воды. Однако, когда даже утром боль не ушла, он всё же решился осмотреть рану более внимательно. Он помнит, тот свежий слабенький бутон ромашки, распластавшейся зелёными стеблями под кожей и уже готовящейся раскрыться. Серьёзно, сука, ромашка?! Мне ещё блять погадать, что это значит, только осталось. Он помнит его также хорошо, как и боль от сильного ожога, который он в панике оставил себе первой попавшейся под руки зажигалкой, стоило только услышать пытающийся заглушить ковыряние отмычкой в замочной скважине голос за дверью. - Чуя, проснись и пой, без закатов рассветов не бывает, а миссия не ждёт. Тогда он решил, что позже со всем разберётся, и чем бы это ни было вряд ли оно вписывается в образ убийцы-исполнителя. Теперь он уже с видом знающего исследователя вновь смотрит на ладонь, где в лучах закатного солнца аккурат рядом со старым ожогом пробивается новый цветок.