Мальчик с глазами волка

Мальчик с глазами загнанной в угол мыши, понимающей, что ее вот-вот пристукнут тапком. Деннис Уитакер. Он сидит на крыше, привалившись спиной к стене, и бегает глазами по рубероиду, будто там написано что-то критически важное. Робби опирается о дверной косяк. — Холодно. — Он ежится. Уитакер не поднимает головы. Не слышит. Толстовка трепыхается на ветру, ветер забирается под одежду, лижет бока. Вечером с крыши открывается потрясающий вид. Жаль, что сейчас только восемь утра. — Если что, тебе никто больничный оплачиваемый не даст, — бурчит Робби, в два шага приближаясь к трубе, за которой спрятался Уитакер. Тот поднимает голову. Такой несчастный, такой разбитый. Чуть более грустный, чем обычно. Сейчас Робби должен спросить «ну как ты», но это вопрос глупый и бесполезный, поэтому он молчит. Уитакер ведет плечами. — Да, я сейчас… — он прерывисто вздыхает, — пойду. Робби цокает. — Не торопись. Хочешь простатит — так держать. — Переохлаждение — это всего лишь предрасполагающий фактор, но не первопричина начала воспаления, — механически отвечает Уитакер. Голос его дрожит, ему тоже холодно на ветру. — Молодец, пять с плюсом и автомат на следующем экзамене, — фыркает Робби и стягивает с себя толстовку. Такой нелепый жест кинематографического рыцаря, повторенный десятки раз или сотни. Он накидывает ее на плечи дрогнувшего от случайного прикосновения Уитакера. Тот скользит по нему потерянным взглядом. — Ты же все равно отсюда не скоро уйдешь. Мне ординатор с насморком не нужен. — Спасибо, — шепчет он пересохшими губами. — А чего вы домой не идете? Смена кончилась же. Я помню, вы не любите в ночную работать. Робби пожимает плечами. — Люблю переохлаждаться со своими подопечными на крыше больницы. — Интересное хобби, — хмыкает Уитакер. Белое его лицо, бледные запястья на коленях в черных хирургических брюках. Медицинский ангел смерти. Что не очень хорошо для его карьеры и психологического состояния, но выглядит он… Робби толкает его носком ботинка в бок и Уитакер пищит от неожиданности. Глупо, совсем по-мышиному, дурацки закрывается руками, будто готовится к тому, что его защекочут до смерти. Он взъерошенный, как мокрый крысенок, и такой потерянный, что хочется его потрепать по голове и прижать к себе посильнее. Неотенический, субтильный, виктимный, это все из-за rugulae glabella, ему бы поменьше хмуриться. У Робби в голове роятся полу-научные термины интернет мачистов при одном только взгляде на это ходячее олицетворение вечной интернатуры. — Каждый уважающий себя врач терял пациента. Это не первая и не последняя твоя смерть. Щека Уитакера дергается в едва заметном спазме. Он все еще хочет быть вежливым. — Ей всего десять, — он судорожно вздыхает, проводя рукой по волосам. — Было. Господи, я убил десятилетнюю девочку. Он испуганно замолкает. Ветер стихает на секунду, забоявшийся слов. — Третьей моей смертью был пятилетний мальчик, — вздыхает Робби. — Думали, что ротавирус. Обычное дело, тогда по детским садам особенно гулял. Посмертно диагностировали мезентериальную ишемию. Уитакер шмыгает носом. — В пять лет? — Ага. У Робби затекает плечо. Пронизывающий апрельский ветер рассекает кожу, несет запах пончиков, крови и выхлопов. Он опускается рядом, вытягивая ноги. — Каждый по-разному переживает горе, ты же знаешь, что- Уитакер резко поворачивается. Лицо его сковано отчаянием и злостью. Вот пролегают морщины на лбу, musculus procerus стягивает очередное несчастное движение бровей, вот опустились уголки глаз, вот плотно поджатые губы. Весь он — средневековая картина по библейскому мотиву. — Доктор Робинавич, если мне понадобится помощь психолога, я позвоню Кьяре, так что не могли бы вы… — он беспомощно сжимает кулаки и вздыхает. — Извините, я не хотел… не хотел грубить, простите. Я просто не в себе сейчас. Мальчик с глазами актера гейского восточно-европейского порно. Деннис Уитакер. Тяжело дышит, смотрит на него в упор так, будто Робби самолично убил всю его семью, а головы повесил в свой кабинет, как охотничьи трофеи. Ветер, злой подлый ветер, колышет его волосы, дает невидимые оплеухи. Щеки его горят. Горят его глаза злостью и чем-то еще, чем-то, что по контексту совершенно не подходит им обоим. Существует множество защитных реакций. У большинства врачей это, как ни странно, сарказм. Если плакать после каждого потерянного пациента, то слезные железы отвалятся. Кто-то напивается, кто-то заедает стресс, кто-то идет в кино и проводит время с детьми, компенсируя случайное зло медалькой «родитель года»; есть у них врачи, что садятся на чужие мотоциклы и гоняют по трассе на грани штрафа размером с месячную зарплату. А есть кто-то, кто идет в клуб и трахается в туалете с первой попавшейся блондинкой. И Уитакер, конечно, не выглядит как такой человек. Робби готовил был поставить на то, что этот из тех, что свои грехи замаливает с дитятками-сиротами и одноглазыми щенками. Но есть что-то в его грустных глазах. Да, что-то есть. Его грустные глаза свербят лицо Робби, выискивая это «что-то». Вообще-то, Робби знает, что. Он рефлекторно облизывает губы и Уитакер рефлекторно переводит на них взгляд. Конечно, рефлекторно задерживает дыхание. Рефлекторно нервно сглатывает. Каждый человек хоть раз в своей жизни ловил такой взгляд. Женщины, мужчины, все. Внезапно наткнуться глазами на человека, который щурится и задумчиво покусывает нижнюю губу. Пытается разглядеть в тебе своего. Понять, тот ли ты человек, понимаешь ли ты, что понимает он. Это рыбак рыбака, это наркоман наркомана, это желающий желающего. И, видимо, Уитакер все-таки находит в глубине зрачка Робби что-то, что заставляет его резко дернуться, замереть на секунду, испуганно распахнув глаза так, что ресницы щекочут кожу на щеках Робби. И впиться ему в губы на выдохе. А Робби, вот так удивление, не сопротивляется. Вообще-то, «не сопротивляется» — легко сказано. Вообще-то, доктор Майкл Робинавич низко урчит, как кот-переросток, и поддается вперед. Руки Уитакера ползут по шее, царапая короткими ногтями челюсть. Люди по-разному переживают скорбь. Кто-то, например, перелезает на колени своего руководителя и льнет к нему, прижимаясь грудью. У него умерла десятилетняя пациентка и поэтому он судорожно сжимает в руках хирургичку. В нем говорит профессиональная горечь, когда Деннис Уитакер стонет в поцелуй, мазнув губами по philtrum. Деннис Уитакер в глубоком отчаянии и скорби, когда трется о Робби, как весенняя сука, и рвано выдыхает на ухо, давя в груди полустон. Он мелко дрожит, цепляясь за одежду доктора, и едва слышно всхлипывает, а Робби уже и не знает, это часть его сексуального опыта или Уитакер разрыдался на его плече. И Робби сейчас должен снять его с себя, посадить напротив, заглянуть в глаза и прочитать лекцию о врачебной этике, но холодные-холодные пальцы Уитакера поддевают резинку брюк. Ползут ниже, под ткань трусов. Робби несдержанно стонет, когда холодные-холодные пальцы его подчиненного обхватывают член. Уитакер резко выдыхает, елозя на коленях. Медленно, на пробу, ведет рукой вверх, Робби почти слышит, как щелкает его запястье. Уитакер дрожит, сидя на нем, то ли от холода, то ли от — ох! Робби сжимает сильнее пальцы на его талии. Рука Уитакера начинает двигаться быстрее, и Робби бы смутился, с каким профессионализмом этот мальчик с глазами побитого щенка надрачивает мужчинам, старше его в полтора раза, если бы не был на пороге того, чтобы позорно кончить спустя минуту только от того, как этот мелкий чертенок слегка постанывает, когда задевает рукой собственный член. В состоянии экстремального переживания мозг может ошибочно интерпретировать сильное эмоциональное напряжение как сигнал к активации половой системы, что приводит к притоку крови к репродуктивным органам. Глупая лимбическая система виновата в том, что Робби притягивает его к себе, притираясь членом через одежду. Не те нейромедиаторы заставляют Уитакера жалобно застонать, встряхнувшись, отчего пальцы его сжимаются сильнее, и весь он дрожит, как больная птица. Выброс гормонов, и только он, вот причина почему Робби кончает следом, спустя несколько секунд, и тяжело дышит, пряча выдохи в изгибе бледной шеи. Уитакер замирает на мгновение, а потом достает руку из штанов и безразлично вытирает ее о свою хирургичку. Это явно не первая биологическая жидкость, попадающая на нее за день, и, с его-то везением, не последняя, хотя смена уже полчаса как закончилась. Он поднимется, не глядя на все еще сидящего Робби, и, передернув плечами, шагает к выходу с крыши. Мальчик с глазами подстреленного лесного зверька. Деннис Уитакер берет дополнительный день выходного, хотя чтобы перестроить режим после пары ночных смен хватает и одного. Робби цокает, не обнаруживая его в понедельник на рабочем месте. На него вдруг пуховым одеялом накидывается раздражение. Нехватка кадров каждый раз ощущается острее, когда кто-то из врачей не приходит. Отделение дышит хаосом боли и злобы. Пищат старенькие ИВЛ, кто-то матерится, шипя. Приемный покой — худшее место на земле, сразу после окопов. Робби в который раз успевает пожалеть, что выбрал эту профессию, и мысли эти обостряются во время заполнения отчета в те свободные пятнадцать минут, что он выкроил себе в череде пациентов. За медсестренской стойкой пахнет сендвичами и кофе, валяется сотня бумаг, в которых разбирается только Дана, и загадочная антенна излучает гипнотический сигнал, шепчущий ему бросить работу и уехать бесплатно лечить детей на Гаити. Он уже почти берет билеты, когда к нему походкой битого кота подбирается Мэл, вся испачканная в чем-то белом и с лицом таким несчастным, что становится понятно — жидкость происхождения самого принеприятнейшего. — Доктор Робби, а вы не знаете, где Уитакер? — вздыхает она, осторожно отряхивая руки. — У нас там снова поступила пятничная девочка со сломанной ключицей и подозрением на домашнее насилие, отказывается разговаривать с кем-либо, кроме него. Робби выдыхает через нос, как престарелый дракон. Профессиональное раздражение начальника на прогуливающего подчиненного уже пару минут как забродило до состояния тихого презрения, а Мэл только дрожжей подкинула. Это не первая и точно не последняя смерть Уитакера, и если он на каждую будет реагировать… так, то нечего тратить время Робби на его учебу. Уитакер правда был похож на человека, который может выдержать работу врачом. Причем реаниматологом, что гораздо важнее. С виду весь такой добренький и несчастненький, он за секунду сжимался до строгих движений и четких указаний. Вся его неуверенность осыпалась ржавчиной, стоило ему схватиться за скальпель. В медицинских лампах его глаза горели сталью. Видимо, нет. Дети всегда умирали и будут умирать, как бы они ни старались, и это жестоко, больно, несправедливо. Детская смерть достойна того, чтобы потерять контроль и сорваться, но делать это все равно нельзя. Повезло хоть, что у Уитакера был конец смены и он никому не смог навредить в таком состоянии, кроме своей репутации в глазах Робби. Ладно, сорвался. Робби тоже допускал ошибки в молодости и тоже принимал импульсивные ни к чему не приводящие решения, которые могли похерить ему не то что карьеру, но и всю жизнь. Но почему он сегодня не пришел? Вспышка прощаема, но не затяжное самобичевание. Не Уитакер ли рассуждал о том, что врачу не позволено жалеть себя, пока у него есть пациенты? И что же он так лицемерно отказывается от своих слов? А главное, это же случайная девочка, с которой он даже не успел поговорить, чтобы привязаться… — Доктор Робби? Робби втягивает носом воздух. Мэл с подозрением заглядывает ему в лицо, но стоит ему перевести на нее взгляд, тут же отшатывается и пристыженно разглядывает мыски кроссовок. — Так… где Уитакер? Вместо Робби отвечает Принцесс, уже пару минут греющая уши за соседним столом. Статус медсестры автоматические дает ей анатомию сороки, в частности, язык, привязанный к ушам, чтобы слухи ни на секунду не задерживались, проходя апробацию в мозгу. — Так он же на похоронах, — цокает языком она, оценивающим взглядом окидывая Мэл, будто еще не решила, раскрывать ли ей подробности такой сочной сплетни. Мэл пару раз моргает. Хмурится. — Чьих? — Ну, племянница его два дня назад у вас же на столе и скончалась. Брат еще истерику устроил, пришлось успокоительное колоть. — Принцесс с осуждением качает головой, но тут же уточняет претензию: — могли бы и поинтересоваться, почему у них фамилии одинаковые. Потрясающие из вас коллеги. Племянница? О. О-о-о. Робби снимает очки и потирает переносицу. Племянница. Два дня назад умерла его племянница, он отправился в коридор, где сидел его брат с женой и сказал своему брату: «извини, твой ребенок умер по моей вине», после чего поднялся на крышу, чтобы пережить горе в одиночестве, но тут со своими непрошеными утешениями появился Робби и чтобы как-то перебить внутреннее опустошение после так и не случившейся истерики, он подрочил своему начальнику. А сегодня он не может прийти, потому что на похоронах в своем этом Канзасе, или откуда он там родом, до которого ехать трое суток на ишаках. Да, теперь это имеет смысл. Да, теперь Робби чувствует непрофессионалом и ублюдком себя. Так нагло воспользоваться своим подопечным в уязвлянном состоянии, мало того, что не остановить практически ребенка, потерявшего родственника, так еще и обвинять его в своей голове, лицемерно опуская тот факт, что в результате их встречи первым-то кончил сам господин начальник. Нет, Майкл, аморальный урод в этой ситуации ты. Поздравляем с достижением новой должности. Робби растирает ладонями щеки. Не звонить же ему сейчас с извинениями? Или соболезнованиями? Или сначала пособолезновать, с потом извиниться? Хотя это неуместно будет. «Сожалею насчет твоей племянницы, прости, что разрешил подрочить мне, хорошего дня и веселых поминок». Да у него и номера-то Уитакера нет, придется рыться в личном деле. Мысль о том, чтобы открыть ящик с архивами, пробежаться пальцами по папкам и вытянуть файл с криво написанным именем-фамилией и еще кривее наклеенной неудачной фотографией, сделанной в день простуды, вызывала в нем ужас почти хтонический. Личное дело оно на то и личное, что видеть его может только старшая медсестра, мама и постоянный секс-партнер. — Доктор Робби? Из мыслей его, слава богу, вырывает медбрат. И лицо у него достаточно сосредоточенное, чтобы Робби с преувеличенной прытью пошел за ним к вызвавшему вопросы пациенту. Нет, не будет делать ничего, пока не… пока не придумает что-нибудь умное, что можно сделать. Пока не перестанет думать о мальчике с глазами прошедшего пятнадцать войн солдата Конфедерации. На следующий день Уитакер выходит на работу чуть более бледнее и разбитее обычного, но хотя бы трезвым, что уже хорошо в его ситуации. Плохо то, что он максимально избегает Робби, в чем нельзя его винить. Уитакер исполняет все косвенные и прямые приказы, отчитывается, присутствует на раундах и летучках, но в глаза не смотрит и лишних вопросов не задает. Первой замечает почему-то Сантос. Робби особо никогда не обращал внимание на то, что творится в его лягушатнике, кто с кем куличики лепит, а кто с кем лопатку не поделил, но почему-то ему казалось, что Сантос Уитакера терпеть не может, а тот ее в ответ обоснованно побаивается. Но сегодня она так и норовит выкрасть его на разговор, то и дело кладет руку на плечо и все время наклоняется к уху, чтобы что-то пошептать. Встречаются они что-ли? В прочем, не его собачье дело. Пусть делают, что хотят, главное чтобы людей спасать не мешало. В этот день Уитакер работает нормально. Робби бы не придирался, если бы не знал, что его планка — «хорошо» и выше. И чует сердце начальника, что дело не только в смерти племянницы пару дней назад. Хотя не надо быть Шерлоком, чтобы до этого дойти: Робби то и дело чувствует жадный взгляд на себе, но стоит ему повернуться — Уитакер тут же отводит глаза в пол. Терпения хватает до конца смены. Когда ему удается сбежать из филиала ада в центральной больнице Питтсбурга, давно уже сгустились сумерки. Робби угрюмо пинает мелкие камушки и пустые жестянки, попадающиеся в парковой алле напротив. Настроения слушать музыку нет совершенно; да и плей-лист сегодня кажется глупым и неподходящим. Робби только и остается, что злобно выгуливать негатив, чтобы на мотоцикле с раздражения в бензовоз не вписаться. — Доктор Робби! Уитакер возникает как из небытия. Странно видеть его в сером полосатом свитере и джинсах, а не в хирургичке. Серый ему идет. Даже больше черного. — Доктор Робби, я, э-э-э… — он все мнется, буравя глазами землю, и Робби решает начать первым, но Уитакер тоже начинает тараторить: — Послушай, мне очень жаль, что так случилось, и если ты решишь подать официальную жалобу, я не… — Простите меня, пожалуйста, это было просто недопустимо, я пойму, если вы уволите меня без объяснений, мне правда… Он поднимает удивленный взгляд и сталкивается с таким же удивленным Робби. — Нет, что ты, — поспешно перебивает тот. — В этом… «инциденте» по большей мере моя вина, как твоего начальника, и мне очень жаль, что тебе пришлось пережить это все, и что я повел себя так непрофессионально. Уитакер нервно хмыкает, растирая шею. Щеки и нос покраснели от весеннего холода, пробирающегося под одежду. Ветер — дурацкий ветер, — лениво колышет его волосы. У Робби вдруг появляется чувство, будто они стоят на британском вокзале первой четверти двадцатого века, шумят дымные паровозы, плачут женщины и кто-то из них уходит на войну с фашистами, а другой провожает. Каким мерзким может быть ветер, а? — Я… — Уитакер запинается. — Я ужасно сорвался и мне очень стыдно за это, не знаю, смогу ли я реабилитироваться в ваших, да и своих глазах. Мне правда очень-очень стыдно. Простите. Робби вздыхает и кладет ему руку на плечо. Уитакер едва заметно вздрагивает. Наверное, от холода. — Ладно, я тебя не виню, и раз уж ты меня тоже, то давай просто забудем об этом эпизоде и сделаем вид, будто ничего не произошло, хорошо? Уитакер поднимает голову и впервые за много часов дольше пары секунд смотрит в глаза. Неловко улыбается. — Да, хорошо… спасибо. Робби хмыкает. — А теперь дуй домой, а то точно простынешь. — он легко похлопывает по плечу. Clavicula отдается едва слышным стуком. Наверное, средневековые поэты могли бы настрочить километры сонетов только о том, как Уитакер улыбается. Осторожно, словно ступая босой ногой по мокрому мху в глубине леса, боясь спугнуть дикого оленя на опушке. Несмело, будто подкладывая ладонь под крыло раненой птицы, трепыхающейся в пучке колючей проволоки. Странно. Так в Питтсбурге никто не улыбается. — Спасибо… еще раз, доктор Робби, — Уитакер растерянно растирает пальцами запястье. — Я не подведу вас. Он медленно поворачивается на пятках и бредет в сторону главного входа, где его, кажется, кто-то ждет. Робби усмехается ему в спину. — Не сомневаюсь. В практике Робби уже случались похожие случаи. Не с парнями, конечно, и не с такой эмоциональной составляющие, и не… ладно, не случалось с ним такого. Но однажды, будучи ординатором на первом году он переспал с девушкой из интернатуры на последнем. Невелика разница, но все же. И все было нормально: поговорили, расстались полюбовно, она сейчас главный хирург в Темпл, когда приезжает в Питтсбург — они выпивают и смеются над прошлым. Что сейчас не так? Весна в Питтсбурге сменяется радостно-дурачливым летом, кучей подростков с переломанными на скейтах ногами, алкогольным отравлением и ожогами от костров на задних дворах. В приемном покое становится душно. Впервые, после долгой зимней спячки, раскуриваются кашляющие пылью кондиционеры и угловые вентиляторы. Робби старается не думать, велосипедов не изобретать и просто дожить до отпуска. Велосипеды вместо него изобретает Уитакер. Открывает завод веломобилей. Попугав пару дней посетителей кругами под глазами и несчастным видом, он вгрызается в работу, как бойцовый пес. Только и слышно, как клацают его зубы на папке с очередным сложным делом. Приставленные к нему желторотые саблезубые стажеры, кажется, ситуацию только усугубляют. Гекльберри, потерянный, как мокрый щенок, глядящий на Робби снизу вверх большими испуганными глазами, обернулся собранным юным доктором. Он все еще слегка склоняет голову, когда просит о чем-то, и не может долго смотреть в глаза, чтобы не засмущаться, зато теперь не дрожит голосом. Робби ловит себя на том, что чаще кивает и даже говорит «отлично» вместо «хорошо», когда Уитакер подводит итоги раунда. Правда кое-что не меняется никогда: новоиспеченный врач все еще застенчиво улыбается на каждую похвалу. И Робби, кажется, не должен этого замечать. Не должен замечать, как Уитакер оттягивает воротник хирургички, заполняя отчеты. Шумят вентиляторы. Медсестры обмахиваются папками. Кривятся пациенты, физически способные кривиться. Похлопывает его по плечу, поздравляя с удачной интубацией, и рука случайно касаются шеи, и кожа такая горячая, что ладонь почти обжигает, и влажные от пота кудри лианами опутывают пальцы, и Уитакер замирает, краснея ушами, а Робби отстраняется. Господи, этого же не повторится? Робби же не станет одним из тех начальников, про которого будут говорить, что он женился на залетевшей от него студентке, потом развелся и женился на другой? Потому что пока ситуация отличается только полом той самой «студентки». Да Уитакер же младше его на ебучие пятнадцать лет. Он ему по возрасту как очень любимый сын или очень нелюбимый младший брат. Хотя и такое же есть, да? Робби отрывает кутикулу с большого пальца. Если он не перестанет заниматься подобными глупостями, то совсем скоро станет невозможно работать вместе. Ну почему облажался Уитакер, а страдать Робби. Не та формулировка. Ну почему ситуация разрешилась, а страдать Робби? Опять не то. Ну почему Робби допустил это, а теперь справедливо наказывает себя тем, что подмечает, сколько ложек сахара Уитакер кладет в кофе с утра (2), а сколько ближе к концу смены (4). В конце концов, в процентном соотношении, больше виноват всегда будет Робби. Он пытается заглушить это работой. Берёт лишние смены. Пишет статьи. Ходит в тренажёрку в подвале дома и бесоебится там до дрожи в мышцах. Но с утра, когда коллеги собираются на летучку, в голове всё равно всплывают мысли и воспоминания, которые не должны посещать полноценного члена социума, только если тот не хочет из этого социума добровольно выйти. Робби всегда считал себя человеком с крепкой психикой. Врачебная карьера — это не про розовые очки. Тут нужно держать себя в руках, когда всё вокруг разваливается. Он пережил развод, потерю пациентов, ночные смены, которые растягиваются на 36 часов. Но теперь? Теперь он чувствует, как теряет контроль. Не над работой, еще чего. Контроль ускользает в мелочах. В мыслях, которые не имеют права быть. Жара делает только хуже. Маринует их, стравливает, тушит. Заставляет одежду прилипать к влажному телу, волосы ко лбу. Заставляет взгляды липнуть друг к другу. Робби соображает медленнее, чем мог бы. Мозги его плавают в гормональном закипающем сиропе с привкусом сладкой ваты и горелой плоти. Пациенты приносят на себе запах курицы гриль и лубрикантов. Сложно сказать, в какой момент это вышло за рамки приемного покоя. В какой момент раздувающийся в его голове воздушный шарик проломил латексными боками череп и с треском вырвался. В какой момент Уитакер начал ему сниться. Из тоннелей в метро смотрят голубые волчьи его глаза. Ссутулые парни у табачек, поглубже сущие руки в карманы толстовок. Хромые голуби на автобусной остановке. Потерянный ребенок, хвастающийся за штанины прохожих. Текущее по пальцам ванильное мороженое, капающее на раскаленный асфальт и тут же испаряющееся, чтобы через неделю упасть ванильным дождем. Уитакер начал ему сниться. Тысячеликим ангелом Божьим, черной фигурой. Бледные запястья, косые взгляды, раздражение век, краснота периорбитальной гиперпигментации, поджатые губы, резких вдох, испуганный выдох. Ветер колышет его волосы, сдувает его с крыши и вот-вот он упадает на бурлящий летней простудой асфальт, у него же совсем нет крыльев, подожди! Робби не высыпается. Он не высыпается уже лет двадцать, но сейчас — особенно. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы смешивалось рабочее и личное. И если Робби готов делать вид, что все мысли о Уитакере «рабочие» — то еще допущение, лишь бы только не смотреть проблеме в глаза, — то отравление этой степени игнорировать не получалось. Уитакер проникал в него, как запущенный некроз, он полз по мышцам, поднимаясь все выше, а Робби все не мог ампутировать конечность, глупо разводил онемевшими руками: все под контролем, бисфосфонаты помогут. Он продолжает обманывать себя до тех пор, пока первый раз не дрочит на Уитакера. Двенадцать часов не самой простой июльской смены тянут тело вниз, цепляются каждой минутой за стопы. Остановись, опустись на траву и засни прямо в этом парке. Робби едва дотягивает свое отказывающее тело до дома. Все, что ему нужно — горячий душ и очень долгий сон. И можно даже позволить себе пятнадцать минут вариться в воде, счет за которую легко компенсирует зарплату за эту смену. Подушечки пальцев мягчеют и морщатся. Засохший след крови на предплечье хлопьями отлипает от кожи. Плечи тихонько ноют, покалывая. Тяжелые капли. Горячие капли. Робби утыкается лбом в холодную керамическую плитку. Душ, сон и хорошенько подрочить. Это просто: закрыть глаза и подумать о чем-то хорошем. Картотека симпатичных порно-актрис, случайно увиденных девушек или бывшей жены в лучшие годы. Механические движения, механическая стимуляция, направленная на выработку комплексной нейроэндокринной реакцией, включающей высвобождение эндорфинов, дофамина и окситоцина, которые модулируют лимбическую систему. Механические движения воображаемой женщины в голове, рука на члене, механические движения. Горячая вода, стекающая по спине. Представь актрису на коленях и наслаждайся активацией оси гипоталамус-гипофиз-надпочечники и последующим улучшением аффективного состояния. Это просто. Было бы, не приди на ум Уитакер. Как он стоит на коленях, вода стекает по лицу, оставляя розовые дорожки ожогов. Как он смотрит снизу вверх, доверчиво прижимается щекой к ладони, как он обхватывает член пальцами, ведет языком, как заглатывает и щеки его втягиваются, когда он берет глубже, утыкаясь носом в лобок. Вот он низко стонет, хмурясь, слюна смешивается с водой, и Робби кладет руку ему на затылок, ненавязчиво давя, а он ерзает на коленях и поднимает глаза. Просящие, горящие, спрашивающие. Все нормально? Все отлично, ты хороший мальчик, ты молодец. Робби кончает на стену и растерянно смотрит, как вода смывает сперму. Она ползет по плитке белым осьминогом, опасным и голодным, из тех, кем вдохновлялись Поль Верник и Ретт Риз. Робби закрывает воду и выползает из душа, едва переставляя ноги. Не хочется стирать пелену заплывшего зеркала, потому что он знает, что увидит там: уставшего лицо (старше, чем хотелось бы) человека, который совершает ошибку и знает об этом. Ну вот, наверное, и официальное начало конца. Август в Питтсбурге — это влажный, душный ад. В больнице кондиционеры работают на износ, но всё равно в коридорах стоит тяжёлый запах пота, йода и кофе, остатки которого ночная смена любезно выливает в мусорку на углу межсестринского поста по причине «тьфу, я и забыл, какая это гадость». Робби чувствует себя как в сауне, только вместо обещанного рекламным буклетом релакса — постоянное напряжение в груди, которое не отпускает ни на минуту. Работать с Уитакером стало невыносимо. Конечно не потому, что тот делает что-то не так — наоборот. Он теперь почти идеален. Докладывает случаи чётко, без лишних стенаний, ссылается на свежие статьи, которые Робби сам ещё не читал. Берет сложные случаи с увлечением профессионала, а не отчаянного, хвастающегося за работу, лишь бы не утонуть. Робби должен гордиться: посмотри, кем вырос твой ученик. Но вместо этого он злится. На себя, в большей степени. Потому что каждый раз, когда Уитакер рядом — плечом к плечу у монитора, или наклоняется над пациентом, или просто проходит мимо в коридоре, — Робби ловит себя на том, что смотрит не туда, куда надо. Уитакер докладывает об осложненном Кавасаки у двенадцатилетней девочки — ау, Майкл Робинавич, подросток с БК! — а Робби больше концентрируется на том, как капля пота медленно ползет от линии челюсти. Вот она замирает на секунду, когда Уитакер сглатывает, щурясь. Может, не сходятся цифры? Да, нужно думать о цифрах, а не о том, как капля скатывается вдоль musculus sternocleidomastoideus под одежду. Он хочет его. Дни и часы текут в лихорадке. Робби не успевает соображать, что происходит, пытается вырвать себя из паутины нескончаемой головной боли и жары. Вспыхивают картинки. Вот Уитакер стоит у монитора, следит за давлением, тихо бормочет себе под нос что-то про вазопрессин. Робби смотрит на него — на профиль, на то, как волосы падают на лоб, на то, как он хмурится, сосредоточенный. И вдруг понимает: если сейчас протянуть руку и коснуться его шеи — просто провести пальцами по коже, — Уитакер, наверное, вздрогнет. Замрёт. А потом… что потом? Робби знает, но думать об этом не хочется. Ты не можешь. Он твой подчиненный. Он доверяет тебе. Он только-только встал на ноги после всего этого говна. А ты… ты хочешь его трахнуть? В больнице? Как в каком-то порно? Как Уитакер крутит ручку в пальцах. Как делает непрямой массаж сердца. Как держит скальпель. Как прикусывает нижнюю губу. В туалете пахнет тухлыми яйцами и старой кровью. Робби топится в отдающей металлом воде из-под крана, прижимает ладони к щекам. Это не пройдёт. Только хуже становится. Он знает, что однажды сломается. Здесь, в этой ебучей больнице, где всё слишком тесно, близко, горячо. Последствий как будто бы не существует. Кукольный домик с тряпичными зверятами, делай что хочешь — за пределы картона все равно не выберешься. Что-то случится. И когда это что-то случится — Уитакер, наверное, даже не удивится. Посмотрит своими большими грустными глазами и скажет что-то вроде «я понял». Или ничего не скажет, просто развернется и уйдет. А Робби останется, потому что много лет назад заключил сделку с дьяволом и продал свое все за возможность бесплатно лечить безработных американских алкоголиков. И вот где он сейчас. Стоит перед неоново-вырвеглазной вывеской «Валиум» на окраине Питтсбурга, где только рабочий класс, бомжи и геи. «Валиум» с дня своего открытия стал местом концентрации СПИДа со всей Пенсильвании. Робби тайком прокрадывался сюда еще во времена учебы и никогда — никогда! — не натыкался на знакомых из другой, реальной жизни. Что достаточно сложно сделать, учитывая, что в этом районе гей-клубов всего штук пять, так что хочешь не хочешь, а знакомое лицо рано или поздно встретишь. Поэтому «Валиум» и был уникальным. Можешь напиваться сколько угодно, можешь танцевать с кем угодно, можешь слизывать с чьего угодно живота что угодно — на следующий день ты не обнаружишь, что этим «кто угодно» был твой начальник или напарник по сквошу. Робби делает вдох поглубже. Ночь шипит на коже, как молодое шампанское, и забирается в легкие. Хрупкое кирпичное здание клуба шатается от музыки — ремикс на попсу нулевых, самое то, чтобы поплакать или потрахаться. Особенно, впервые. Он всегда знал, что он как минимум би. С 19 лет, когда в универе переспал с парнем из футбольной команды — один раз, пьяный, в общаге, и потом оба сделали вид, что ничего не было. С тех пор — 98% женщины. Длинные ноги, мягкие губы, запах духов, который не ассоциируется с больницей. А эти 2%? Они всегда были где-то на периферии: быстрый взгляд в раздевалке спортзала, случайный порноролик с двумя парнями, который он закрывал через десять секунд, но потом всё равно досматривал, набеги на «Валиум», где всегда можно было отхватить хихикающего кучерявого парня, который делал все сам. Ничего серьёзного. Ничего, что могло бы перевернуть жизнь. Но последние месяцы эти 2% выросли. Воздушный шарик раздулся и давит на гипофиз. Будь у него опухоль мозга, он бы назвал ее Деннис Уитакер. Удалять хирургически, сложно и долго, химия не поможет, так что закуси удила и оставайся в сознании во время операции. Робби и пришёл сюда именно поэтому: чтобы выскрести из черепной коробки эту гадость. Чтобы трахнуть кого-то другого и доказать самому себе, что?. Что он может взять любого симпатичного парня с грустными глазами, любого худого, сутулого, с бледной кожей — и всё пройдёт, точно майские грозы. Робби встряхивает головой и заходит. Плотное одеяло, сотканное из запаха пота, алкоголя и блевоты, накидывается на него, саваном оседая на плечах. Нажраться-познакомиться-потрахаться. Идеальный план на вечер, если ты в глубоком отчаянии. Робби пробирается сквозь толпу, отдавливая ноги и оставляя синяки локтями. Ему хочется сесть и расплакаться, прижаться щекой к чьей-то штанине и ловить мимолетные движения неизвестных пальцев, ластясь мартовским котом, к чужим любящим движениям. Только тут нет никого: все не те, и все не то. Держи меня на расстоянии выстрела, если я заговорю про любовь. И особенно — если искренне. Робби слабо помнит, как доползает до бара. Что он заказывает, платит ли, заказывает ли, или кто-то уже успел склеить его. Запах жженого сахара и кошачьей мочи, это меф. Блестит пот над губой бармена. Робби высматривает кого-то, хоть кого-нибудь. Плоское лицо — рыба капля. Третья? четвертая? стопка. Робби не нравятся парни с четко очерченными линиями острых скул, не то. Лето, ему жарко и парень по соседству разгуливает по лужайке без майки, поливая мамины цветы. Да, 2%. Чего ж он выпить успел, раз так ведет? Под ногтем пластины старой краски, отходящей от столешницы, как чешуя на гниющей рыбе. Пустые глаза, пустые мертвые глаза бармена. Да, повторить. Спасибо. Робби накидывается так, будто только-только отгремел экзамен по гистологии, будто надо выбить все семьдесят билетов из вибрирующей от боли головы. Выжечь. Вытравить. Оставить вечное сияние чистого разума, чистого желудка, опорожненного в урну около входа в общагу. Рвота застыла на зубах. Еще одну. И еще. У него кто-то на коленях. Он кого-то целует в шею, и, кажется, это даже женщина: кожа мягкая и расползается под губами как ткани при глубоком ожоге. Робби горько, в прямом смысле: что-то острое режет язык, кусает за небо, карабкаясь по гландам. Может, это и есть психосоматика? Чувство вины вылезло из чрева и царапает горло изнутри. Пласты краски под ногтями, когда он царапает раз за разом стойку. Пот над губой бармена. Влажные глаза убойной, ошалевшей от красоты ее последнего майского дня, коровы. Не то. Все не то и все не те. И Робби в этом переполненном клубе один-одинешенек, растерянно оглядывается по сторонам, щурится на лиловые диоды, отправляющие по неровным кирпичным стенам волны кривых кругов света. Лучи — скорлупки фисташек, сплюнутые ангелами. Все это — не более чем отблеск закатного солнца в глазу мертвого альпиниста, обросшего фотографами и ленточками, как рождественская елка. Да, в конце концов, все это когда-нибудь закончится, и вина догрызет его кости. Она всегда здесь, всегда цепляется за штанину крошечными острыми зубками только что кастрированного чихуа-хуа. Вон там в углу парень, точно какой-нибудь графический дизайнер или менеджер арт-проекта, он сжимает красный пластиковый стаканчик (откуда здесь?) и в правом ухе поблескивает гвоздик-сережка. Затравленно оглядывается по сторонам. Сюда его наверняка притащила его радикально-феминистическая веганша подруга из длинного списка букв ориентаций и гендеров, а потом кинула одного. Одного испуганного новоиспеченного гея медиум прожарки, пожалуйста. И без чесночного соуса. Робби бросает стакан на бар со стуком, который в голове его перекрикивает уродливый ремикс такой же уродливой песни из темных начал нулевых. Я сошла с ума, да-да, милочка, он тоже. Он почти уже даже встает, чтобы обреченно поплестись знакомиться, когда что-то мелькает на краю глаза. Как привидения в старом доме или фантомные грабители с блестящими ножами в подворотне у алкомаркета. Робби переводит взгляд на танцпол. Там, в окружении голодных мужчин и женщин, танцует парень. Вот он ведет руками по груди. Вот пальцы его подрагивают. Вот он ведет бедрами, это широкое, развязное движение. Запрокидывает голову и пот на шее блестит под кислотно-зелеными софитами. Притирается к чьему-то прессу, скользя ладонью по шее. Майка его, темно-синяя и такая обтягивающая, что видна вязь мышц на животе, липнет к телу. Руки тянутся к нему, но он утекает от любых прикосновений, он сам решает, кому позволено дотронуться. Легко проведет пальцами по скуле невидимого, незначительного мужчины, кажется, притянет к себе девушку, откинется на чью-то грудь. Единственный человек, существующий здесь. Мальчик, с закрытыми глазами. Деннис Уитакер. Робби застывает. Как завороженный светом фар зверь он пялится на Денниса, не смея отвести взгляд. Ему не позволено моргать. Ни движения головой. Ни вдоха. Только смотреть и жадно облизывать пересохшие губы. Ты откуда взялся? Почему, почему, он повелся на тебя? Нужно бежать отсюда. Нужно скрыться, затаиться, чтобы его не нашли охотники на ведьм, когда они придут в его уютную нору, а они придут, потому что Робби, ведомый похотью и самовлюбленностью, клюнул на их банальную уловку. Деннис Уитакер послан дьяволом, Робби знал это с самого начала, то есть с того момента, как его кофта соскользнула с плеч уходящего Денниса, который ни разу не обернулся. Который всегда знал, кажется, что делал. Робби полностью тотально без вариантов абсолютно проебался. И у него нет идей, как исправить это — позорное бегство лишь не сделает дела хуже. Вот и все. Поэтому ему и нужно срочно бросить деньги на стойку и уматывать отсюда. Нужно. Но почему Робби не может отвести взгляд. Почему никто не может? Голод, желание, жадность в их глазах, и это сводит Робби с ума, потому что хочется вцепиться в их лица, разодрать в клочья кожу, вырвать глаза, не смотрите не смотрите не смотрите не смотрите. Ведь не должно быть ничего живого в комнате, где есть Деннис. Вся Вселенная, от момента Большого Взрыва и до того, как шуршат ресницы при моргании, уместилась в его покусывании губ. Вытатуировать это на обратной стороне век, выжечь азбукой морзе текст этой глупой песни на lobus occipitalis, чтобы видеть это в каждом сне. Попросить Денниса как последний ужин перед смертью. Вылизать его с ног до головы, проглотить, смешать атомы, размозжить его кости, вдавливая в свое тело. Деннис танцует под попсу двухтысячных и это самое прекрасное, что видел Робби в своей жизни. Бог разговаривает с ним через эти движения. Робби подхватывает свою (свою ли? у него она была вообще?) куртку с пола, и направляется к выходу. Он цепляется за других, он дважды почти падает, он плетется, будто в нем минимум шесть промилле и вот-вот он умрет, хотя готов покляться, что протрезвел полностью за те несколько секунд, что… что… Улица выдыхает в лицо запахом гниющего мусора и травки. Трясущимися руками он вытягивает из джинс зажигалку. Забывчиво хлопает себя по карманам. Мозг захарился и способен только спонтанно выкидывать картинки. Выдуманные и нет. Уитакер склоняется над бумагам. Кончиками пальцев поддевает ремень. Проводит планерку. Откидывает волосы. Выдыхает. Обхватывает себя руками. Стонет. Стонет. Стонет. Ластится к его руке. Шепчет его имя. Краснеет. Поджимает губы. Дверь распахивается и Робби в плечо толкает ржущий пьяный мужик. Увидев зажигалку в его руках, мужик тянется в карман. У него пальцы барабанные палочки и кожа желтее солнца на детских рисунках. Зато он делится сигаретами. — Этот черт просто что-то с чем-то, — хмыкает мужик и тонкая длинная сигарета прыгает у него во рту. Робби молча прикуривает; мужик в ответ делится куревом. — Не знаю, кто и чем его накачал, но я хочу пожать ему руку. — Накачал? Мужик с подозрением поднимает на него глаза, но, должно быть, Робби выглядит… как-то, как должен выглядеть человек, который не позвонит в полицию и не набьет морду, поэтому мужик великодушно поясняет: — Да парниша же по уши обдолбанный. В нем литров пятнадцать одного только бутика и хер знает чего еще, — мужик одобрительно присвистывает. Сигарета описывает круг. — А он здесь с кем-то? — Робби задумчиво покусывает фильтр. Мужик напрягается. — А ты-то че, — он с осуждением тычет в Робби пальцем, одновременно с этим отступая на шаг назад, — ебырь его? Он судорожно фыркает. — Еще чего. Просто знакомый. Так что? Напряжение моментально сползает с отечного желтого лица мужика. — Братан, я че, ебу? — добродушно хрюкает он. — Если и да, то его хахаль явно не достоин такой жопы. Оставлять одной такую сладкую… Робби бросает на землю около мусорки так и не раскуренную сигарету и заходит внутрь. Во второй раз пробираться сквозь заметно опьяневшую толпу намного проще. Теперь он не бежит от зубастой пасти ошибки прошлого, а с гордо надутой грудью кидается к будущей катастрофе. К ебучему Деннису Уитакеру, которому удалось разрушить всю жизнь Робби меньше чем за полугода и даже не узнать об этом. Он расталкивает неважных серых людей, от переизбытка алкоголя и разбавленного мелом кокса неспособных даже возразить, и хватает Денниса за запястье. Вот он. Конец сингулярности. Деннис поднимает на него глаза и растекается в улыбке. Обвивает руками его шею. — О, привет, — кричит он прямо Робби в губы, и сознание на секунду тускнеет от чужого горячего пахнущего спиртом и мятой выдоха. Деннис льнет к нему, прилипая грудью к груди. — А я тебя знаю. Кажется. Заберешь меня отсюда? Кто-то пытается обхватить его со спины, вцепившись пальцами в плечо, но Робби стряхивает его легко, как сонную зимнюю муху. — Забери, забери меня отсюда. — Шепот Денниса ползет по шее, оплетает ушную раковину, соскальзывает вовнутрь и летним дождем настукивает по барабанной перепонке, азбукой морзе отдаваясь в биении сердца. — Хочу с тобой. Робби осоловело проводит по изгибу спины. Острые позвонки, четками трещащие под пальцами. Зеленый свет окрашивает бледное лицо с прилипшей четкой в какой-то болотный оттенок свежего утопленника. C7, C6, C5, C4, C3. Деннис откидывает голову назад и доверчиво заглядывает в глаза. А радужки нет у него, один только сплошной зрачок, черная дыра, не выпускающая с горизонта событий даже свет. — Только не с ними. Не оставляй меня здесь. Робби тащит его к выходу. Нет ничего и никого, все вымерло, все сгорело в радиоактивном взрыве, похожем на гигантский брокколи, осталась только потная ладонь Денниса в его руке и мелко подрагивающие жилы, пытающиеся перебороть инфаркт миокарда. На улице Деннис поднимается на цыпочки, и, закинув руки ему на плечи, влажно шарится по лицу, беспорядочно тычась губами. Робби жмурится и стонет. Вызвать такси. — Адрес. Адрес свой скажи, — сипит он, пока руки Денниса тянутся к пряжке ремня. — Ты знаешь Тринити? — Улыбку его Робби чувствует кожей щеки. — Такая вредная филиппинка. Классная, я вас познакомлю. — Я не знаю адреса, скажи мне адрес. Он поднимает руку, тыча запястьем Робби в нос. Там собачий ошейник с бумажкой, на которой округлым подозрительно знакомым почерком написан адрес. Предусмотрительно. — А может к тебе? Ты вкусно пахнешь. У тебя должно быть уютно. У тебя руки теплы-ы-ые. У всех холодные, — хихикает Деннис и ведет носом по шее Робби. Те десять минут, что едет такси, Робби занят в основном тем, что отцепляет от себя Уитакера, которого все никак не отпускает ядерная смесь запрещенных во всех штатах препаратов, и бьется затылком о кирпичную стену, наедясь размозжить голову прежде, чем он сорвется и трахнет своего накачанного наркотой подчиненного у мусорных баков гей-клуба. Достаточно непростое задание, да, Майкл? Душнота этой ночи затягивается петлей на шее, тянет вниз, будто жизнь еще не решила: утопить его с колодками на ногах или повесить на главной площади. Несложно представить, как тело Робби гниет, привязанным к столбу, и люди проходят мимо и шепчутся, кидая быстрые вороватые взгляды. Мальчик с руками палача. Деннис Уитакер. Нежно обхватывает его щеки, ластится, притираясь ближе, и шепчет что-то, пересохшими губами тычась в кожу. Робби только язык прикусывает. В такси его, слава богу, вырубает. Робби время от времени натыкается на осуждающий взгляд водителя, солнечным зайчиком скачущий по салону, отражаясь от зеркала заднего вида. Эти черные глаза шипят отвращением. Робби отворачивается к окну и жмурится, стараясь не разглядывать свое отражение. У отражения его такой же взгляд, как у таксиста. Поднять тушу по лестнице. Он просыпается, обхватывает Робби за шею и, дрожа, прижимается к груди. Третий этаж. На втором пролете рука неосторожно сползает с талии ниже и Уитакер рвано глотает воздух. Робби сильнее прикусывает язык. Morsicatio linguarum, только кончающийся летальным исходом вследствие асфиксии. Хоть бы поскорее. Робби вздыхает и стремительно проводит ладонью сначала по передним карманам джинс Уитакера, а затем и по задним, стараясь лишний раз не прикасаться к его телу. Даже через одежду руки обжигает чужое пьяное тепло. — Прямо здесь? — хихикает Уитакер, прикусывая нижнюю губу. — Где ключи? — В за-а-аднем правом карма-а-ане. — Он замирает на секунду, подняв бледное мокрое от пота лицо к лампочке. — Ого, ты тоже это-о-о слыши-и-ишь? — Да, удивлен, что с твоим коктейлем ты только сейчас речь перестал контролировать, — цедит сквозь зубы Робби, кончиками пальцев выуживая связку оглушительно громко звенящих ключей. В квартире пусто. Тихо. Темно. Тревожно. Робби тащит буянящего Уитакера по коридору, заглядывая в каждую комнату, раздумывая, где бы его бросить, только бы смыться поскорее. Первой оказывается ванная. Второй захламлена впопыхах вытянутой из шкафа одеждой. Робби на удачу заглядывает в третью, где из мебели только матрас на полу и кресло-мешок, что уже больше похоже на Уитакера. Хочется расплакаться от бессилия. Уитакер падает на импровизированную кровать, утягивая Робби за собой. Хочется расплакаться от бессилия. Хочется расплакаться от злости на себя, от ненависти, от усталости, от того, что нельзя, но очень хочется. И снова ему как будто пять лет, а на столе в пиале две ложки клубничного варения, Михаэль, ты же знаешь, что мы не можем себе позволить, это для именинника, он же младше, ему больше нужно. Это не тебе, возьми себя в руки и смиренно отступи. Деннис перелезает к нему на колени. Его дыхание, поверхностное и рваное, царапает поджатые губы Робби. В комнате темно. Только ржавый подтек уличного фонаря медленно ползет по голой стене. В полумраке хищно блестят голубые глаза. — О-о-очень хочу тебя. — Пауза, чтобы облизать губы. — Трахни меня. — Я не могу, я… — Робби беспомощно поднимает руки, то ли чтобы прижать к себе, то ли чтобы оттолкнуть. Так и не решив, замирает в глупой позе. — Ты пьян, я тоже очень много выпил, я просто не… — О, так это н-н-не проблема. Не со мной, — хмыкает Деннис и мягко целует его. Робби жмурится. Не эта проблема. Дело не в том, что у него просто физически вряд ли встанет от тех кубических километров алкоголя, что он всосал этим вечером. Дело не в том, что пьяный секс — а тем более секс под веществами, — всегда сильно хуже трезвого. И не в том, что Уитакер даже не узнал его. Дело… дело в том, что… Деннис вздрагивает, впиваясь пальцами в плечо его, и медленно движет тазом, прижимаясь стояком к его лобку. Робби жмурится так сильно, что веки вот-вот порвутся, как мокрая салфетка. Стать чьим-то выбором. Стать тем, кто не дает, а получает. Выдохнуть. Душно и жарко. Хватать воздух ртом, беспомощно, как выброшенная на раскаленный песок рыба, незамеченная рыбаками. Недобитая и мучающаяся в агонии. Чтотыделаешьчтотыделаешьчтотыделаешьчто Губы, да все лицо, да все тело, медленно сковывает лед. Будто стоматолог не подрасчитал и воткнул слоновий шприц лидокаина в гнойник на десне, и теперь из чувств осталась только глухая пульсация крови в челюсти и сладость слюны. Время размывается в бесконечный влажный звук, с которым Деннис отрывается, чтобы повернуть голову. Робби следит за тем, как пятно фонаря прыгает до дверной ручки и опускается обратно, стоит проехать мимо редкой машине. Пальцы под футболкой или на шее, когда Деннис заставляет его задрать подбородок, чтобы прикусить кожу на кадыке. А потом у Робби все же встает, и он определенно испытывает не те эмоции, что должен испытывать в говно пьяный почти пятидесятилетний мужчина в связи с этим событием. Между ними три дорожки, полтора миллилитра бутиратов, пять мартини, бутылка виски, почти двадцать лет разницы, биберамания, развод, мемы про Гарри Поттера и где-то два миллиметра расстояния. — Так и знал удержаться не сможешь что. Ты. От меня, а? Ой, — Деннис смеется в поцелуй, цепляясь зубами за нижнюю губу. — Дай я сам. Он неловким движением выуживает из заднего кармана джинс ленту презервативов и тюбик смазки. Робби флегматично хмыкает, стукаясь затылком о стену. Даже в таком состоянии Уитакер остается Уитакером. Последующие события смазываются в одну наркотическую пленочную ленту, из которой онемевшее сознание клещами вытягивает отдельные кадры. Вот Деннис стягивает футболку и, не давая себя разглядеть, льнет к груди Робби. Вот он совершенно голый дрожит на коленях совершенно одетого Робби. Желтый осколок света режет его напряженное плечо. Горько урчит молния ширинки. Робби задирает голову, рассматривает свежепобеленный потолок. Крошечные тени шершавостей — домики лунных крабов. Руки у Денниса холодные. Он падает на спину. Бледные длинные ноги, солевые фигуры текущей кожи под сероватыми коленями, глаза скатываются по влажным от пота бедрам прямо к эрегированному члену. Робби перепадает с лопатки на лопатку, как большая кошка на охоте, когда подползает ближе. Скрипит койра в глубине матраса. Жертвы насилия часто диссоциируются в момент акта насилия, так их мозг позволяет им пережить всю эту боль. Кажется силиконовой кожа, дыхание — облачком пара из напольного увлажнителя воздуха. Исчезает время и пространство, все растягивается, становится кукольным и театральным. Все происходит не взаправду, такого просто не может происходить. Не может такого быть, чтобы все это случалось прямо здесь и сейчас со мной, думают они. Правая лодыжка на правое плечо, левую руку пропустить под левым коленом и поддержать таз. Робби завороженно вглядывается в расплывающееся в полутьме лицо Денниса. Кажется, что его не существует и это только отсвет от моргающей лампочки в ванной, неудачно упавший на глаза блик. Как он закусывает нижнюю губу и хмурит светлые брови, мокрые волосы прилипли ко лбу. Его образ подрагивает в пелене ночи и алкогольного опьянения. Робби не удивиться, если на утро окажется, что никакого Денниса Уитакера здесь и в помине не было, он его нагаллюционировал воспаленным мозгом, просто перепил, а очнулся загадочным образом на своем диване. Потому что не может Деннис Уитакер быть реальным. Он вроде единорога или феи, спящей в лепестках розы. И прямо сейчас он стонет что-то неразборчивое, сжимая в пальцах сырую простынь, утыкается лбом в подушку, жмурит глаза. Робби делает первые движения бедрами. Деннис жадно хватает воздух ртом. Раскаленный, как сотня солнц, перевозбужденный и мокрый, он извивается под ним. Робби поудобнее перехватывает его ноги и начинает двигаться. От опьянения не получается сфокусироваться на своих ощущениях, так что и остается только вслушиваться в сбивчивый темп мокрых шлепков и хриплые стоны. Деннис хнычет, одной рукой беспорядочно шаря по своей груди и пальцами задевая соски, а другой рвано надрачивая себе. Пот блестит на его сокращающихся мышцах. Мелькает в темноте отблеск слюны на щеке. Сетка лопнувших капилляров прячет белки закатанных глаз. Тускло серебриться крестик, соскользнувший в яремную ямку. Ладно он, у него нет выхода. Но ты почему такой нежный? Его хочется разорвать на мелкие кусочки. Вылизать, вылакать, выскрести из костей миелоидную ткань и сожрать вместе с еще бьющимся сердцем. Его хочется прижать к себе близко-близко, размозжив его клетку своим крестом. Чтобы время остановилось навечно и остался только этот стонущий от перевозбуждения мальчик и его холодные ступни на плечах. Комната трещит от запаха секса и перегара. Только их громкое дыхание и мокрые шлепки. Деннис сбивчиво шепчет что-то, пытаясь нашарить в затуманенном сознании то ли имя, то ли слово, но Робби перебивает его: — Тише-тише, милый. — Он прижимается щекой к своду стопы. Деннис жалобно скулит, открывая глаза. Да, это именно так, как Робби и представлял себе. Взгляд человека, которого окликнули в толпе настоящим именем, а не тем, которым зовут его иностранные знакомые. Потерянный. Надеющийся. Вопиюще восторженный. Испуганный. — Да, ты молодец. — Робби мягко целует его лодыжку. Он старается не сбиваться, но каша в голове раздает разным частям тела одинаковые команды. — Ты хороший мальчик. Ты такой хороший. Деннис задушенно вскрикивает. Тело его дергается в короткой судороге. Мышцы сжимают член Робби внутри так, что почти больно. Сперма капает на живот, сочась сквозь сжатые пальцы. Робби наклоняется и впивается в него, а Деннис потерянно шевелит губами. Ноги соскальзывают с плеч. Робби впивается пальцами ему в бедро. Не давать, а получать. Он утыкается носом в шею Денниса, в горячую и пахнущую кокосовым гелем для душа шею. Гладкий полукруг щеки и трепетно дрожащие ресницы. Дрожащие еще несколько секунд ресницы. Деннис закрывает глаза. Не давать, а получать. Робби широко ведет ладонью по бедру Денниса, осторожно раздвигая ноги. Не давать, а получать. Упираясь второй рукой в матрас рядом с его плечом, Робби поддается вперед, не поднимая взгляд выше уха Денниса. Такой мягкий, такой горячий. Стоны и шлепки перетекают в тяжелое дыхание и тихие хлюпы. Робби вбивается в его тело, растворяясь в горячем тянущем чувстве внизу живота. Алкоголь туманит мысли, уводит его куда-то, сыплет в глаза песок. Алкоголь сбивает его с толку и с ритма, раз за разом оставляя его замеревшим над теплым телом, как убийца спустя секунду после преступления, но Робби раз за разом возвращается к ощущению мягкого биения крови в наружной яремной вене под губами. Он кончает, зарываясь лицом в мокрые от пота пшеничные волосы. В ушах гудит, а в голове так тихо. Так тихо. Нет ничего в этом мире кроме запаха влажной кожи и ровного движения грудной клетки на вдохах. Деннис мирно сопит рядом, обжигая горячим, как печка, боком. Робби лениво разглядывает контуры его тела. Взгляд соскальзывает по мягкому изгибу шеи, теряется между выступающих ребер, в темноте выглядящих как застывшие волны северного моря, впалость живота с родинкой у правой тазовой кости. Так тянуще странно, и Робби чувствует себя на все шестнадцать лет. Как будто он нажрался на выпускном и сбежал с одноклассником купаться голышом в реке, и теперь они лежат на остывающем песке, мокрые, покрытые мурашками, и разглядывают звезды. Робби протягивает руку и осторожно проводит по линии предплечья. В темноте не видно, но кончиками пальцев он чувствует шероховатости старых шрамов, оставшимися воспоминаниями о содранных ранках, россыпь аллергического раздражения, мягкий покров волос. Господи, думает Робби, не может быть такого, чтобы Деннис Уитакер был реальным человеком. Не может он существовать взаправду. Ночь наваливается на него далекой сиреной, тщетно взывающей к благоразумию на фоне глобальной катастрофы: Робби не думает, не хочет думать, что происходит сейчас. Сейчас он лежит рядом с Деннисом, воняющий разгульной питтсбургской улицей и преступно одетый для той нежности, что распирает его. Уйти нельзя, остаться. Уйти, нельзя остаться. Может быть впервые в жизни он хочет проснуться на следующий день с самой кошмарной в его жизни головной болью и похмельем, проблеваться на пол и обжечь сетчатку светом утра рабочего дня, но обнаружить на соседней подушке голову с беспорядочно отросшими волосами, и улыбнуться этому факту. Но, конечно, все это бред. Робби поднимается, стараясь не производить шум — что затруднительно, учитывая, что он и вполовину не протрезвел настолько, насколько ему хотелось бы, — и, стянув презерватив, недолго думая завязывает его и сует в карман. Смутные злые подозрения навевают мысли, что не стоит оставлять генетический материал на месте… здесь. Не стоит оставлять следы своего пребывания в этой квартире. Он бредет по коридору, собирая углы плечами. Дверь никто не удосужился закрыть. Черный коридор кончается зубастой пастью входной двери и Робби, как проглоченный китом моряк, пробирается к ней по ребристой гортани. Квартира урчит, квартира скребется, пытаясь переварить его, оставить в себе, и с каждым шагом он находит все меньше причин для сопротивления. Он мог бы остаться здесь, в обрывках этого сна, всю ночь смотреть, как вздымается грудь Денниса, а на утро попытаться объясниться. Было бы очень неловко, но, может, у них был бы шанс? У этих Майкла и Денниса из другой вселенной, что однажды решили перестать прятать свои мысли и взгляды? Они бы могли, наверное, даже подать заявление в отдел кадров, съехаться и завести кота, просыпаться каждое утро вместе и в метро цепляться пальцами за ребро ладони, не отрывая глаз от своих телефонов. Может, стоит позволить квартире проглотить себя, остаться плавать в теплом желчном соке, ожидая, пока вселенское пищеварение не примется за тебя? И Робби даже остался бы, если бы не странное чувство, что что-то не так. Что-то неправильно. Сегодня вечером случилось что-то плохое и мерзкое, а он слишком пьян, чтобы это осознать. Поэтому Робби выходит из квартиры, захлопывая дверь, вызывает такси и, заблевав сонному водителю все задние сидения, вырубается в машине. Единственное правильное решение, принятое им за этот вечер, как поймет он позже. Ад — это раз за разом переживать свой грех, осознавая его и раскаиваясь постфактум. Люцифер с лицом Тома Эллиса бьет тебя по макушке ржавыми вилами, ласково притапливая в котле кипящего масла, и тебе только и остается, что захлебываться. С этих пор ад — это каждый вдох и каждый выдох. Робби не может пошевелиться. Тело его стремительно сковывает лед. Он бежит по икрам, карабкается по бедрам и, треща жидким азотом, сковывает грудь. Робби только и остается, что пялиться на пересекающую комнату трещину в пожелтевшем потолке. Подтеки плесени у стены как синяки. Серые вмятины — старые гематомы. Пятна мертвых мух — петехии. Тело рассыпается, диссоциирует, растворяется в накуренном сладком воздухе полутемной комнаты. Он врастает в диванные подушки, прилипая гниющими пролежнями к шенилловой шотландской клетке. Тишина. Ад — это ты сам. Время прекратило свое существование, исчезло, как концепт, и Робби остался навеки запертым в своей квартире с мутной от самого худшего в его жизни похмелья головой. Он продолжает осознавать себя, как объект, но двинуться не может. Только с песочным скрипом вращает белками глаз, не смея отвести взгляд от телефона дальше, чем на полметра. Синдром запертого человека. Жан-Доминик Боби, который умрет скорее, чем надиктует свою историю. Робби проваливается в лихорадочный сон, где колется плед, где горячие мокрые руки на щеках, где кто-то тихо бродит по его квартире, боясь разбудить, и он вздрагивает, распахивая глаза, но голову к двери сил повернуть нет, только скосить взгляд на телефон, во сне он звонит и в трубке завывает ветер. Лидокаин в его крови обратился в панкурония бромид. И все-все на свете исчезло. Просыпается. Засыпает. Он мог бы притвориться, что вчерашнего вечера не было. Он, наверное, мог бы сказать, что был так же пьян, как Уитакер, и что вина лежит одинаково на обоих. Он мог бы первым пойти в отдел кадров или разболтать коллегами, заняв позицию правды на правах первого. Или прямо сейчас подскочить с дивана и поехать к нему извиняться. Ползать на коленях, умоляя никому не рассказывать, предлагать деньги и повышение. Или отрицать все. У Робби репутация, поверят ему, а не вчерашнему студенту с недостатком внимания. Он мог бы сделать что угодно. Что не отменяет того, что вчера он… Тишина. Холодно. Вся жизнь его сузилась до этого момента, до слежки за телефоном. Не смея сделать что-то, скованный страхом. Первобытным ужасом, знакомым только дедушке кроманьонцу, когда в пещере так тихо, что дыхание замедляется и рука сама тянется к копью, и вот он бесшумно шагает по стылому камню вглубь, пока не найдет тела растерзанной женщины и ребенка. Робби сжимает в руке копье и знает уже, что увидит через пару шагов. Не получается вдохнуть. Что-то красочно взрывается в голове, перекатываясь гильзой мигрени, которую хирурги все не вытянут из виска. Он скрипит веками, закрывая глаза. Шрапнель впивается в хрусталик. Во сне Робби куда-то опаздывает, ему нужно бежать, срочно, быстро, уже вчера, почему он все еще здесь, на что это он там пялится, во сне пахнет сеном, как в школьном зооуголке, где жила престарелая морская свинка Матильда, где в пятом классе умерла престарелая морская свинка Матильда и они хоронили ее под школьным забором в коробке из-под цветных карандашей. Блестящие от слюны губы. Быстрое движение языком. Растянутая улыбка человека, не помнящего, зачем вошел в комнату. И пустые пустые пустые глаза. Закрытые глаза. Вот-вот он позвонит. Он будет кричать? Нет, наверное, сначала будет тихо. Первые секунд двадцать только его тяжелое дыхание, пока он пытается проглотить слезы ярости, комком ваты вставшие в горле. Потом он откашляется. И скажет что-то вроде: «Доктор Робинавич, никогда больше ко мне не приближайтесь». Или: «Я засужу вас». Или: «Вы мерзкий урод, как вы только…». Или просто промолчит. Очень долго будет молчать, надеясь, что Робби найдет силы заговорить первым, подыщет слова, которые нужно говорить человеку, чьим телом воспользовался. А Робби не найдет. Робби не знает, что говорят злодеи, он им и не был никогда. Ты сам полез. Ты сам хотел. Ты мог остановить меня когда угодно. Ты был пьян не больше моего. Ты мной воспользовался, так почему же мне нельзя? Почему нельзя хоть раз получить что-то и не понести за это наказание? Почему Робби нельзя захотеть чего-то? Тишина. Это неправильно, это называется виктимблейминг, так нельзя думать, это неправильно, это угнетающе, так нельзя. Когда Деннис позвонит и будет молчать, Робби скажет: «я не сделал ничего из того, что ты бы не хотел». Или может быть: «Мы квиты» Или: «Вообще-то, ты сам виноват». А потом Робби пойдет и скинется с крыши. И во сне тяжелый каменный меч прорывает борозду в паркете, мертвой змеей волочась за тяжелыми каменными шагами, и меч опускается ему на грудь, пригвоздив к дивану, и кровь не льется из ран, а сворачивается от ярости, закупоривая ему вены, и Робби умирает наконец-то. Неясно, сколько часов он пролежал, боясь пошевелиться, но когда мышцы правой ноги разбивает судорога и он открывает глаза, в его квартире уже темно. Телефон чернеет на кофейном столике, как оставленное на месте преступление орудие убийства, за которым явился Робби. Он медленно втягивает воздух. Открывает рот, слушая, как лопаются ниточки вязкой слюны. Взводом затвора щелкает челюсть. Не позвонил. Даже не написал. Тишина больше не кажется такой девственной. Бурчит в забытии соседский телевизор, пьянчуга орет гимн на улице, воздух шумно застревает в легких. Робби осторожно приподнимается на локтях, как солдат из-за бруствера. Врага не видно. Он опускает босые пятки на пол, тут же прилипая к нему. Майка пропахла рвотой, а борода все еще влажная. Робби стягивает одежду и плетется в душ, роняя себя на каждом шагу. Каждое новое движение отдается в голове всплеском кипятка. Ни к чему не прикрепленный мозг дурацки булькает и стукается резиновыми боками об os frontale. Ванна застыла в плотном желе слякоти и запаха стухших полотенец. Он озяб до самых костей, его бьет мелкий предпростудный озноб. Скорее принять душ. Скорее согреться. Вода стекает по макушке и булькает на губах. Он выкрутил кран влево так, что тот по хорошему уже должен был бубликом свернуться, но все еще холодно. Вода оставляет косые ожоги на шее, обжигает руки, но все еще холодно. Кожа краснеет. Лопаются везикулы. Хрустит на щеках струп. Сквозь обуглившиеся мышцы видны белые сплетения сухожилий, но Робби все еще так холодно. Что он наделал. Что же… Что ему делать дальше? В шуме воды не слышно голосов и собственного хриплого дыхания; мысли не могут докричаться до него и все вопросы тонут в барабанной дроби, мистической и ритуальной. Что же ему делать дальше? Что делать с Уитакером? Что делать с собой? Робби сползает вниз, вытягивая ноги. Тяжелые капли барабанят по красным коленям. Порожек душевой кабинки врезается под ахиллово сухожилие. Что ему делать что ему делать что ему делать что он сделал, правильнее всего будет отрицать все, стоит ли позвонить юристу? что он скажет? нет, сначала нужно дождаться, пока Уитакер выдвинет обвинения. а если не выдвинет? а если выдвинет, должен ли Робби все отрицать? а что он вообще сделал? все было по обоюдному согласию? они оба взрослые люди? оба пьяные взрослые люди? ну вот и… или нет, не считается, секс в состоянии невменяемости, где один из участников физически не может выразить несогласие, тоже считается считается считается нелегальным, нет, он мог выразить несогласие, но не же хотел? он бы хотел, не будь он под наркотой? да, классифицируется, это было неправильно и некрасиво, но разве нелегально? так делать нельзя, но его могут посадить? нет, не посадят точно, Эмили хороший адвокат, Робби злодей? Робби плохой человек? Господи. Господи, а как же там Деннис? Он рывком встает, выключая воду, и почти бежит в зал. Оставляет на паркете мокрые следы, как Питтсбургский йети, и дважды чуть не рассекает себе лоб на повороте. Телефон выскальзывает из мокрых дрожащих рук. Нет новых сообщений. Надо было первым позвонить, попросить прощения и сказать, что он уволится, как можно скорее. Надо было спросить, как Деннис себя чувствует и может ли Робби ему чем-то помочь. Робби судорожно листает книгу контактов, но нужного нигде нет. Ни в букве «У», ни в «Д», ни в цифрах, нигде. Как же он мог его записать? По специализации? Наконец он случайно натыкается на единственное имя в букве «Г». Гекльберри. Должно быть, Сантос контактом делилась, а он забыл отредактировать. Палец замирает над кнопкой вызова. Робби должен это сделать. Он навредил, он облажался, он согрешил, и у него даже не хватит смелости попросить прощения? Он может сколько угодно жалеть себя и стенать, но Деннису от этого не станет легче. Все, на чем сейчас должен сосредоточиться Робби — улучшение жизни человека, которым он воспользовался. Если это будет значить перевод, увольнение или скандал, то Робби согласен, на все вообще согласен, если это поможет. Может быть, это будет единственным правильным решением в его жизни, и какие бы ни были ужасны последствия, он их заслужил, знает это и принимает. Только почему тогда так болит сердце? Робби рвано выдыхает, обессиленно падая на диван. Обивка тут же темнеет от воды, пуская вокруг него черные круги. Вот сейчас он позвонит и его жизнь кончится. Вот сейчас он позвонит и все злодеи получат по заслугам, все собаки вернуться домой, а все войны кончатся. Надо только нажать на кнопку «вызов». — Доктор Робби? Сразу взял трубку. Сам ждал, что позвонит? — Привет, э-э-э, — он спотыкается, шумно сглатывая. — Ты как себя чувствуешь? В темноте можно представлять, что мира не существует, а голос в телефоне — записанное много веков назад голосовое сообщение последнего выжившего. — Так это были вы. Робби жмурится сильнее. — Да, я хотел… хотел… — Спасибо, что отвезли меня домой вчера. — Он рассыпается в неловком сиплом смехе. — Что? — Ой. Я неправильно все понял? — Последний из человеческого рода, но никак точно не Уитакер, на том конце провода испуганно втягивает воздух носом. — Простите, я просто думал, что раз вы позвонили, то это вы вчера меня на такси до дома посадили… — Да. Да, я. — Мне ужасно стыдно, что вы меня в таком состоянии видели, надеюсь, я не сотворил какую-нибудь ерунду. Похоже, сильно перебрал в баре. — Ничего, бывает. — Я вам очень благодарен, вы даже не представляете как. — Хрустят суставы. Сотни лет назад этот человек разминает пальцы. — Вы меня просто спасли. Со мной такого вообще никогда не случается, я бы точно домой сам не дополз, а Сантос меня потеряла, ой, зачем я вам на уши сажусь, извините, я с похмелья очень болтливый и вообще не то говорю. — Все в порядке, продолжай. Робби представляет, как этот несчастный Адам нового времени крутит локон на палец и, хихикая, болтает в микрофон едва живого записывающего устройства, чтобы в трехсотом тысячелетии Робби с командой археологов слушал его дневник. — Нет-нет, это правда как-то неправильно. — Вздох. — Еще раз простите, что доставил вам столько неудобств. Я буду очень благодарен, если вы никому не расскажете… ну, где встретили меня. — Взаимно. Что-то еще? — Мне очень неудобно спрашивать, но… может вместе со мной кто-то уезжал? — В такси ты садился один. Не знаю, что дальше было. — Ладно, окей, спасибо вам большое. Мне очень стыдно за произошедшее, простите еще раз. — Сочтемся. Выпей ативан, завтра смена. — Ага, хорошо. — Стой, подожди, ты так и не сказал, как чувствуешь себя. — Паршиво, но тут со мной дипломированный врач, так что не умру, надеюсь. — Тебе отгул не нужен? — Было бы славно, но нет, спасибо. — Тогда пока. — До свидания. Робби закрывает глаза и проваливается в пучину мерзкого, липкого сна, полного чувства вины и ненависти. Первые смены с Уитакером после этого будут преследовать Робби до конца его жизни. Никогда в жизни он еще не чувствовал большего страха, большего ужаса, чем в понедельник двадцать восьмого августа две тысячи двадцать седьмого года, когда стоял на пороге больницы Питтсбурга, опаздывая на две минуты тридцать секунд и не мог протолкнуть свое тело вовнутрь. С обеих сторон его, будто свалившееся в грозу дерево, обтекало хилое утреннее течение, что к обеду превратится в полноводную реку, а пока рыбки-пациенты только зло и удивленно натыкались на него, провожали взглядами, ворчали. Робби следил, как из озабоченно-задумчивых их лица становятся раздраженными, стоит им локтем задеть его сумку. У них не было своих глаз и одежд, все они казались бесцветными слепками своих болей и проблем, и Робби был ими, и они были Робби. Потому что с этих пор Майкл Робинавич ничто иное, как след боли, а не человек. — Ты в порядке? — Дана косит на него глаза, сдувая челку. Робби отрывается от бездумного перечитывания слова «панкреатит» в планшете. Что это за пациент, вообще? — Ага. Перепил накануне. Голос его кажется ему самому же неправильным. Будто кто-то вселился в него, захватил тело и живет теперь, а Робби оставил в сознании, чтобы поиздеваться. — Что ж вы все пьянствуете, алкоголики, — обиженно вздыхает Дана, но, уловив что-то в его лице, быстро стряхивает с себя всю игривость. — Предлагать поговорить тебе бесполезно, знаю, но все же… — Все же? — Робби растирает переносицу пальцами. Дана свербит его темно-серыми глазами, старыми и испещренными трещинами от сотни кубов пролитых слез. Сложно смотреть в глаза женщине, столько раз устраивавшей поединки в гляделки со смертью. Все, кто работает здесь, рано или поздно столкнуться с этими глазами в зеркале, и все вспомнят Дану, то странное плаксивое спокойствие, которое она источает, даже когда ругается такими словами, что последние бездомные пьяницы стыдливо прикрывают ушки. — Не смей убить себя на моей смене. — Проблематично, учитывая, что ты здесь почти поселилась, — невесело хмыкает Робби. — Кто бы о переработках говорил, Майкл, — подкалывает его в ответ Дана, скользя взглядом ему за спину. — Ты мало того, что себя губишь, так вон и трудоголических наследников взращиваешь. Робби не хочет оборачиваться, потому что знает, кого она имеет в виду. — Доброе утро, доктор Робби. Обернуться все же приходится. Медленно, на пятках, поджав губы и сложив руки на груди, готовясь непонятно к чему и непонятно зачем. — Утро. Уитакер выглядит… нормально. Синяки под глазами чуть синее, бледная кожа чуть бледнее, покрасневшие глаза чуть краснее, но в целом он выглядит как в любой другой день: несчастным и невыспавшимся. — Там, это, э-э-э, — он подвисает на секунду, но быстро берет себя в руки. — Студент с острым аппендицитом на 0,3 норепи, давление 85/50, лактат 4,2. Хотим добавить 0,04 вазопрессина. Робби вглядывается в него так пристально, что сам себе кажется оценщиком-искусствоведом, который подозревает новокупленный шедевр в том, что под слоями застывшего масла скрывается холст с черновым решением задачи по алгебре. Он чувствует, что с картиной что-то не то, но не может понять, что. — Ага, делай. Антибиотик поменяй на меропенем. — Понял. Уитакер поджимает губы и, качнувшись на пятках, уходит. Робби несколько секунд буравит взглядом его спину, но все же окликает: — Уитакер. Как ты себя чувствуешь? Он замирает на секунду и стремительно оборачивается. С неловкостью оглушенного взрывом человека качает головой. Нервно дергает краем рта, и это больше похоже на тик, чем на улыбку. — Уже намного лучше, спасибо за заботу. А вы в порядке? Робби растирает запястья, опуская взгляд в пол. — Конечно. Отчаянно хочется, чтобы Уитакер врал. Чтобы он все помнил на самом деле и просто притворялся, проверяя совесть Робби, чтобы пошел в администрацию и потребовал его увольнения, написал заяву, засудил, разболтал всем. Чтобы наказание наконец свершилось и Робби выдохнул, а не сжигал каждую секунду в ожидании казни. Хуже боли только страх боли и ее ожидание. Робби следит за Уитакером, не теряя надежды на то, что тот все же окажется плохим человеком хотя бы на чуть-чуть. Но Уитакер упорно отказывается. Как лилия, раскрывающая лепестки граду тяжелых августовских капель, он день за днем сражается с жизнью. День за днем Робби не может испытать ничего, кроме тянущего отчаяния. Вот Уитакер заполняет карточку пациента и выглядит вполне нормально, но если долго не отводить взгляд от его пальцев, то станет заметно, что он по много раз набирает одни и те же слова, стирает их, промахивается мимо клавиш, удаляет целые абзацы. Он крупно вздрагивает, задерживая дыхание, когда кто-то хлопает его по плечу, и едва заметно втягивает голову в плечи, стоит посетителю потянуться за объятиями. Чаще спихивает пациентов мужского пола на коллег. Сантос наклоняется к нему, убирая волосы за ухо, и шепчет что-то с серьезной горячностью, а Уитакер поводит плечами и поджимает губы. Дождь все идет и идет, и никак он не прекратится. Сентябрь становится долгожданным облегчением для всех. Для города, для больницы, для людей. Неожиданно выясняется, что легкие могут не плавится от каждого вдоха, что по вечерам нужно накидывать куртку, выходя из дома. Летние детские травмы на скейте сменяются осенними детскими же простудами, в урнах больше не лежат окровавленные салфетки, только осопливленные. Время идет, и Робби начинает видеть паттерны. Паттерны есть везде, протоптанные среди леса звериные пути, которые позже станут проспектами городов. Все в мире на самом деле упорядочено, хотя в это сложно поверить, когда на протяжении многих лет каждое утро заходишь в приемный покой и пытаешься остановить время. Работая в медицине либо обретаешь Бога, либо теряешь его навечно, но одно понимаешь точно: если так случилось, значит, оно было надо. Все было, и будет, и круг никогда не разомкнется, и Сизиф никогда не окажется на вершине. Робби видит, как работает слабость Уитакера. Есть в этом что-то от школьного хулиганья: сделать хуже, когда тебе плохо. Может поэтому он так планомерно лезет, пачкает себя в грязи окончательно, опускаясь ниже и ниже в надежде нащупать дно. В последние полгода его дном становился Робби, случайно оказавшийся поблизости. И когда Уитакер всплывает, стремительно, грациозно, как юная выдра, сам Робби уходит все глубже. Из глубины он наблюдает, как на поверхности Уитакера начинает мутить от кессонки: он становится рассеян, не досыпает, выглядит жалко, будто вот-вот рассыпется гнилыми досками. Потом его бросает в другую сторону, он рвется вверх, хватается за все подряд, только бы выплыть. Собран, четок, холоден, как медицинская сталь. Такого бы да в нейрохирургию, но уже через полгода отпускает до обычного состояния и его, изрядно помотанного, волной выносит на берег. Ничего как не бывало. Ни следов на воде, ни судорог мышц. Уитакер, обычно покладистый и верный, как пастуший пес, срывается в долгое пике, стоит его жизни пойти трещинами. Но, надо признать, он пока что из всех этих пике выходил филигранно. Есть в этом что-то от отчаянного мастерства. То же чувство испытывают наблюдающие за полетом воздушного аса, пристрастившегося к публичным попыткам самоубийства. Мальчик с глазами человека, которого ловили на крыше. Деннис Уитакер. Хотя, а кого из них не ловили? Значит, он наконец-то вырос, стал настоящим врачом, о чем и кричит новый его бейджик и начинающие отъедаться щеки. Странно даже видеть его не на грани голодной смерти. Дети становятся взрослыми не с первой полюццией или месячными, не с первой полно оплачиваемой работой и даже не после потери девственности, а когда перестают быть студентами. Некоторые остаются ими до самой старости, беспомощными щенками волочась за каждым, кто знает, что делать; а некоторые еще букву «р» выговаривать не научились, а уже стали докторами наук. Щемящая кислая жалость топит Робби каждый раз, когда он смотрит на то, как работает Уитакер. Может и хорошо, что он ничего не помнит. Может, Робби в который раз все преувеличил, может, вообще придумал себе это все, и того вечера действительно никогда не было? Он просто посадил пьяного Денниса в такси, накинул водителю десятку, чтобы тот дотащил тело хотя бы до входной двери? Робби просыпается и засыпает с этим вечером. Чистя зубы, он слышит запах рыжего бородатого мужика, который угостил его виски. Останавливаясь на красном, глаза ему слепят софиты крохотной сцены, на которой трутся друг о друга гаражные музыканты. Проводя непрямой массаж сердца, он чувствует, как под пальцами перекатывается плечевая мышца, когда он тащит Уитакера через толпу. Как накурено у черного входа, какие карие с бензиновым отливом были глаза у таксиста, как ключ царапал замочную скважину, промахиваясь все время. Как Деннис его целует. А дальше ничего не было. Если Деннис не помнит, значит, не было? Значит, не повлияло на него никак? Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет? Иногда он может даже убедить себя, что все в порядке. Что ничего не произошло, а если и произошло, это не так экстраординарно. Уитакер стал избегать его. Не настолько, чтобы это кто-то заметил, да даже чтобы Робби еще полгода назад заметил, но сейчас Робби замечает все. По вопросам старается идти к доктору Лэнгдону или даже доктору Мохан, по мелочам отчитывается Дане, обедает на пятнадцать минут раньше, при осмотре пациента становится по другую сторону, даже в коридорах отстраняется на пару сантиметров, касаясь плечом стены. Не похоже, чтобы Уитакер сам осознавал, что делает, но все-таки Робби заставал себя разбитым в крошки в одиночестве, когда Уитакер черным котом в разгаре ночи выскальзывал из ординаторской. И все же, Робби упрямо твердил себе, что ничего не изменилось. В конце ноября к ним поступает парень, которого многократно насиловала собственная жена. Дана вырастает рядом с Робби с тем самым озабоченным выражением лица, которое появляется у нее с каждым поступлением жертвы сексуального насилия или ребенком с подозрением на домашний абьюз. — Он попросил экзаменатора мужского пола, у нас из медбратьев только Джесси SANE, а он сейчас на другом конце города на день-рожденной пьянке. — говорит она севшим голосом, переваливаясь через стойку. Лицо ее мрачнеет с каждой секундой. — Вызвонить его? Робби растирает руками лицо. — У нас есть кто-нибудь из врачей SAFE? — вздыхает он. Дана падает за компьютер и несколько секунд напряженно пялится на экран. — Уитакер проходил курсы пару недель назад. Сбоку мелькает знакомый темный хвостик и Робби взглядом выуживает своего врача. — Сантос! — она резко оборачивается, вздернув плечи. Кажется, тон Робби подобрал слишком суровый. — Ты не знаешь, есть ли у Уитакера SAFE сертификат? Она выдыхает, поняв, что ругать ее не собираются, но тут же напрягается снова. Глаза ее темнеют, как у волчицы. — Мы вместе курс проходили, но мы оба не сертифицированы. Так рано не дают же. — Она едва заметно отстраняется, будто вот-вот сбежит. Робби каждый раз чувствует как отец бунтующей дочери-подростка, разговаривая с ней. — Как ты думаешь, Уитакер способен провести осмотр? Сантос замирает. Она — оголодавшая хищница, прячущаяся в занесенных снегом кустах, знающая, что серая шерсть выдает ее с головой. — Он достаточно квалифицирован для этого. — Она резко дергает головой. — Но, насколько я знаю, это незаконно. — Я буду ассистировать и все подпишу, — вмешивается Дана, уже набирая Уитакеру на пейджер. Робби становится тяжело дышать. Он закрывает глаза на секунду, надеясь, что когда откроет этот мир исчезнет или, может, просто померкнет так, чтобы не видно и не слышно ничего. Но когда он открывает глаза, перед ним только Уитакер. Судорожно оттирает с локтя успевшую засохнуть кровь и смотрит потерянно исподлобья, скользя взглядом по лицам, будто боится, что стоит ему на ком-то остановиться, как ему тут же вопьются клыками в горло. На ком-то вполне конкретном. — У нас в пятой смотровой жертва изнасилования, нужен врач мужского пола, справишься? Я буду руководить, но физически нужен ты. — Тут же подхватывает ситуацию Дана. Она как блудный дух везде и нигде одновременно. — У нас других вариантов нет. Уитакер хмурится, но кивает. — Да, только у меня нет официального сертификата, поэтому я не… — Он мнется в надежде, что фразу договаривать ему не придется. — Не проблема, мы все разрулим. Пошли тогда, — усмехается Дана, закидывая руку ему на плечо. Робби с неудовольствием отмечает, что от прикосновений Даны он не вздрагивает. Сантос кидает быстрый тревожный взгляд, на который Уитакер дергает musculus levator labii superioris. Язык невидимых движений, знакомый только детям, выросшим в доме строгих родителей. Дана уводит Уитакера, как потерянного мальчишку с детской площадки, и Робби остается с Сантос наедине, насколько вообще «едина возможна», когда мимо вас то и дело проносятся врачи и медперсонал, шелестят папки, трезвонят пейджеры и кричат пациенты. Она волком смотрит исподлобья, и Робби в который раз поражается, как они с Уитакером могли сойтись. — Все в порядке? — в горле скребется песок, стоит сделать попытку заговорить. А вдруг она знает? — Да. — Сантос отмерзает и нервным движением заправляет прядь волос за ухо. Почему он продолжает этот диалог? — Волнуешься за него? — За Гекльберри? — она фыркает. — С чего бы? Все хорошо, он взрослый лоб, сам разберется. «Все хорошо» и «сам разберется» не могут идти друг за другом, и оба это понимают. Сантос ведет плечами, ежась, будто в помещении стало на пару градусов холоднее. — Ладно тогда, — Робби пожимает плечами. Нет, она не знает. — Ладно. — Сантос кивает. — Могу идти? Робби только руку вытягивает, мол, а кто тебе запрещает. Она подхватывает с медсестринской стойки планшет и шагает в сторону смотровых, пожалуй, быстрее, чем того требуют правила приличия. Иногда бывают дни, когда он с ужасом осознает, во что превратилась его жизнь, к чему привели все его решения, почему он находится здесь. Все происходящее давит-давит-давит на него бесконечно. Никогда мысли, всегда — вопросы. Почему он сделал это? Почему он навредил? Почему он не спас? Он виноват? Он плохой доктор? Он плохой человек? Он имеет право на жизнь? Робби продолжает задавать себе эти вопросы год за годом, время от времени находя хлипкие, как гнилые пуговицы, ответы, но и они рассыпаются между сжатых пальцев. Это один из таких дней. Снова Уитакера он видит лишь спустя пару часов, когда заходит в ординаторскую под конец смены забрать из холодильника свой так и не съеденный обед. В комнате темно, только свет из приемной пятном бежит по кафелю. Сверкает одноглазая микроволновка, блестит пролитый кем-то на пол чай, подсыхая неровной лужицей. Он сидит за столом, закрыв глаза и прижав ко лбу банку газировки, не своей даже, кажется. Робби приваливается плечом к дверному косяку, чтобы в случае чего быстро капитулировать. — Ты в порядке? Уитакер вздрагивает, банка бьется о череп с забавным стуком. Он весь подбирается и ставит газировку на стол. — Да-да, извините, разморило просто под конец… — запинаясь начинает он, но, видимо, спохватившись, что оправдываться ему не за что, замолкает. — Как прошло с тем парнем? — Робби покачивается на ногах. — Вам честный ответ хотите или вежливый? — едко усмехается Уитакер, не поднимая с этикетки глаз. — Не знаю, а какой на ум приходит? — Тогда нормально. Они замолкают, каждый о своем. Уитакер с интересом скользит глазами по банке и выглядит так, будто в уме считает задачки высшей математики по нахождению калорийности; а Робби рассматривает его. — У вас все в порядке с Сантос? — кашлянув, спрашивает он. — Вы оба в последнее время выглядите напряженными. Сегодня особенно. Уитакер вымученно улыбается, поднимая глаза, и это, кажется, первый визуальный контакт за много дней. — Вам честно или вежливо? Робби хмыкает. — Давай на этот раз честно. И Робби думает — знает, — что в этот раз Уитакер съюлит, отмажется пространным ответом или скажет, что у них все хорошо, потому что именно так он и делал последние несколько месяцев, по понятной причине. И, может быть, Робби тогда испытает даже что-то вроде благодарности и облегчения. Потому что он точно не хочет провести этот разговор. Но вместо этого Уитакер почему-то говорит: — Сантос переживает за меня. Со мной случилось кое-что и я думал, что она преувеличивает значение произошедшего, но теперь мне кажется, что она права. Робби вздыхает. Сил испытывать страх за свою жалкую шкуру не осталось, теперь его топит только вечная вина. Уитакер, видимо неправильно истолковав его вздох, суетливо лапочет: — Черт, я не хотел вам этого… э-э-э, зря я об этом заговорил, не хотел вас нагружать. В тоне его сквозит поверхностная истерика. Каким бы они ни был хорошим врачом, как бы собрано он ни выглядел в палате, рядом с Робби он превращается в мучающегося чувством стыда подростка. — Я сяду? Уитакер рассеянно дергает головой. — Конечно. Робби с осторожностью мейн-куна, идущего по кромке подоконника, приближается и беззвучно отодвигает вечно царапающий линолеум стул. Опускается напротив. Между ними угол стола, полгода внутреннего гниения, сотни ночных кошмаров, десятки часов переработок, только бы прийти домой и увидеть еще один кошмар, тысячи встревоженных взглядов и человек, которому можно рассказать свой секрет. Вблизи видно мелкое дрожание сцепленных в замок пальцев и хейлит на искусанных губах. — Хочешь поговорить об этом? — мягко спрашивает он и сам удивляется своему спокойствию. Уитакер рвано пожимает плечами, прикусив щеку. Самый подходящий момент, чтобы сказать правду. — Кто-нибудь еще знает об этом? — Только Тринити. — Рваный вдох. — И вы, получается. Вы извините ее, если она ведет себя как-то не так с вами, просто ее саму чувство вины грызет и она думает, что вы… «…должны были убедиться, что я доехал до дома в безопасности» или «…не должны были пользоваться моим телом, пока я был под кайфом и не в себе» или «…мудак, недостойный жить» — Я действительно… виноват. Деннис пожимает плечами. — Зачем теперь ворошить это, вспоминая, кто что сделал или не сделал. Вы же сами видели тысячи людей, винивших себя за глупости вроде решения пообедать в новом месте, которые случайно привели к чьей-то смерти. Все, что было сделано, было сделано не со зла. Ну, почти все. Господи, думает Робби, он еще меня и успокаивает. Меня? — Как ты себя чувствуешь в связи с этим? — Голос его кажется выше, чем есть на самом деле, но Деннис, кажется, не замечает. — Не знаю, странно? — Он поджимает губы. — Я просто не знаю, что мне делать, как… как правильно реагировать. — Любая твоя реакция будет правильной, если тебе от этого легче. Он упрямо мотает головой. — Я знаю о всех этих словах, я же и сам их буквально пару часов назад говорил. — Он поднимает голову, снова встречаясь взглядом с Робби. Глаза его в мягкой холодной полутьме кажутся прозрачными. — Это ведь Тринити уговорила меня пройти курс и пошла со мной заодно. Наверное, она надеялась, что я пойму наконец-то, что произошло, но, как видите, понадобилось больше времени. Просто я как-то не мог поверить, что это случилось со мной. Обычно… обычно ведь жертвами становятся девушки, и я все никак… никак не мог… Он замолкает. — В этом нет ничего постыдного, ты же понимаешь? — Робби втягивает воздух носом. — Ублюдки могут случится с каждым и с каждой. Слышно, как тикают часы на стене в прихожей и как низко урчит холодильник, переваривая в своих недрах забытые ланчи. — Я понимаю мозгами, что вы правы, я ж сам это говорил тому парню, но все-таки. — Все-таки. — Да. — Замыленными глазами Робби едва различает движение перед собой. Деннис втягивает голову в плечи. — Больше всего меня пугает, что я не нашел насильственных следов. Того парня жена приковала наручниками к чугунному изголовью кровати, пока он спал, мы… мы сняли все потенциальные доказательства для следа. А я был согласен, совершенно не помню об этом, и это так странно. Как будто кто-то вселился в мое тело, а очнулся я утопающим в болоте. Простите. Я не должен все это рассказывать, мы не в таких отношениях. — Нет. — Робби отчаянно мотает головой, пытаясь сглотнуть слезы. — Нет, что ты. Я хочу тебя выслушать. Деннис молчит и пропадает снова. Если не слышится его голос, значит, и нет его самого, это Робби нагалюцинировал себе все. Он не знает, что ответить. Он столько лет работает врачом, стольких убивал, столько раз говорил о том, что ваш сын, к сожалению, столько видел несчастных разбитых людей, совсем-совсем без надежды, и они идут друг за другом каждый день, несчастья никогда не кончатся, мир обречен, много-много лет подряд он только и делал, что говорил, но сейчас. Сейчас он в ступоре, он не знает, что говорить. Поэтому он спрашивает: — Что планируешь дальше делать? Робби мучительно хочется коснуться его. Положить руку на ладонь, почувствовать живое сердце, трепет натертой перчатками кожи. Притянуть его к себе, уткнуться носом в макушку и вдыхать его запах, прижимая к себе, как плюшевую игрушку. Почувствовать как содрогается в приближающемся плаче грудь. Но Робби знает: жертв изнасилования трогать нельзя. Робби знает: Деннис Уитакер — жертва изнасилования. — Не знаю. — В полутьме растворяется его лицо и Уитакер, воздушный и бестелесный, занимает всю комнату, все здание, весь земной шар, он всеобъемлющий невидимый дух, а не человек, в этой темноте. — Просто жить, ну, по крайней мере, я попытаюсь. Прошло слишком много времени чтобы… чтобы делать что-то. Локоть скользит по холодному столу, рука Робби замирает в паре сантиметров от светлого пятна, размытого и блеклого, которое по идее должно быть Уитакером. — Если тебе понадобиться помощь, хоть какая-нибудь, — сипит он, шумно сглатывая. — Я всегда рядом. Был и буду. Ладони едва касаются холодные пальцы. Робби закрывает глаза и роняет голову на грудь. Чувствовать его руку в своей руке. Чувствовать мелкий нервный тремор и влагу вечернего пота, ледяные кончики пальцев, спазм периферических сосудов, беззвучно плакать о нем, боясь вздохнуть, только бы не потревожить его. Переплести пальцы. Замолчать. — У вас руки теплые, — произносит из темноты сиплый голос, который мог бы принадлежать потерянному ребенку или банкиру в 1929 году. — У всех под конец смены ледяные просто, это ужасно. Тринити говорит, что это потому что все врачи хладнокровные бессердечные суки. — В чем-то она и права. — В каждом правиле бывают исключения, да? Робби молчит. Шипит отсиженная нога, ломит в спине, но он старается сосредоточиться на пульсе Денниса в запястьях. Робби никогда не был в христианских церквях, но так, должно быть, и ощущается епитрахиль. Он никогда не будет способен на тшува, он до конца жизни своей только и будет делать, что сожалеть, никогда не сможет отпустить свои грехи. И никто другой не сможет: если не помнится — значит, не было. Он не сможет. Тьма в ординаторской сгущается до консистенции киселя. Выключают верхний свет в коридоре. Робби считает удары пульса под своими пальцами — шестьдесят восемь, шестьдесят девять, шестьдесят восемь — и боится пошевелиться, потому что любое движение разрушит эту минуту, это единственное, что у него есть. — Можно я спрошу? — Да. — Вы поэтому не спите с коллегами? Потому что боитесь потом вот этого? — Деннис шевелит пальцами, и Робби чувствует это движение всей кожей. — Как работать, когда знаешь о человеке что-то, чего никто не знает. Робби открывает рот, чтобы ответить, и понимает, что не знает, что сказать. Правду? «Я сплю с коллегами, Деннис. Я спал с тобой». — Я не… — начинает он и замолкает. — Извините, я не хотел лезть в личное. — Деннис отдёргивает руку, и пустота на том месте, где только что был его пульс, кажется вдруг физической раной, ноющей и кровоточащей. — Просто Тринити говорит, что мне нужно с кем-то поговорить, а с ней я уже всё обсудил сто раз, и она устала, наверное, хотя не показывает, а вы, вы слушаете, и я опять много болтаю, простите. Робби сглатывает. В горле колет. — Тринити права. Говорить надо. — А вы с кем говорите? Вопрос застаёт врасплох. Робби смотрит в темноту, где угадывается силуэт Денниса — ссутуленные плечи, наклон головы, бледное пятно лица. — Я не говорю. — Почему? «Потому что тот, с кем я должен говорить — это ты. И я никогда не смогу это сделать». — Потому что иногда становится только хуже. Деннис кивает. Робби ловит это движение подсознанием — едва заметное, как тень от ветки на стене. Глаза не привыкают к темноте, зрачок не расширяется, родопсин не синтезируется, нет, темнота выкалывает глазные яблоки и он ей за это благодарен. — Да. Да. Я совершенно никак не мог помочь этому парню, я все думал и думал, что нужно сказать, а это казалось такой глупостью, такой глупостью. В итоге просто сидел рядом и слушал. Надеюсь, ему стало от этого легче. Робби закрывает глаза. — Ты все сделал правильно. — Я знаю. — В голосе Денниса появляется что-то похожее на усмешку. — А всё равно кажется, что мало. — Всегда мало, этому еще на первом курсе меда учат. — Робби проводит рукой по лицу. — Потому что в некоторых случаях можно только посидеть рядом, пока не станет лучше, или пока не придет время переводить пациента в хоспис. — Вы поэтому здесь сидите? — Я здесь сижу, потому что ты здесь сидишь. Деннис молчит долго. Так долго, что Робби начинает казаться, что он уснул — или исчез, растворился в темноте, оставив только фантомный холод пальцев. — Спасибо, — говорит он наконец. — Я бы так хотел быть таким же, как вы. Помогать тонущим людям, а не топить их еще сильнее. Робби сжимает зубы так сильно, что скулы сводит. «Я — вода, которая заливается тебе в лёгкие.» — Поверь, ты намного лучше меня. Деннис всхлипывает. Коротко, почти беззвучно — только вздрагивает размытый силуэт больничного призрака. — Простите, я не хотел… — Перестань извиняться. Все в порядке. — Я просто… — Деннис рвано глотает воздух ртом. — Я просто не понимаю, почему вы такой добрый со мной. Я же вам никто. Просто подопечный, который сильно облажался, потом нажрался в клубе, а теперь ещё и ноет в ординаторской. — Ты не облажался. — Облажался. — Деннис выдыхает, и это можно бы было перепутать со смешком. — Я чуть не переспал с начальником в день смерти племянницы. Это, знаете ли, не входит в стандартный план ординатуры. Робби замирает. Он смотрит в темноту, где угадываются прозрачные глаза. Слушает его пульс, фантомно продолжающий биться в остывающих руках, — семьдесят один, семьдесят два, семьдесят три, — и понимает, что не может. Не может сказать. Потому что если скажет — Деннис потеряет этого «хорошего человека», которого нашёл в нём. Потеряет возможность кому-то доверять. Потеряет ту крошечную опору, на которую он навалился вьюном. А правда никуда не денется. Она его не отпустит. — Ну, — кашляет Робби, пытаясь сглотнуть осколки битого стекла в горле. — Может и правда слегка облажался, с кем не бывает. Деннис фыркает. А потом — Робби чувствует это раньше, чем осознаёт — утыкается лбом ему в плечо, перевалившись через стол. Робби замирает. Не дышит. Боится пошевелиться. — Можно так посидеть? — голос Денниса приглушён тканью его толстовки. — Да. — Я недолго. Просто устал очень. — Сиди сколько хочешь, смена кончилась уже. Деннис тяжело вздыхает. Тяжесть его головы на плече Робби — самая страшная и самая желанная тяжесть в его жизни. Робби закрывает глаза. Сложно сказать, сколько они вот так просидели. Когда оба, смущаясь друг друга, как подростки, выходят из больницы, ночная смена давно уже заступила. Они проскочили тот странный сумеречный промежуток, когда улыбки встречаются кругами под глазами, а кружки кофе — пустыми пластиковыми контейнерами. Робби не находит в себе сил даже поздороваться с Абботом нормально, хотя пункт «поговорить с ним» — медленно ползет в списке дел на гран-при. На лестнице перед выходом Уитакер взбегает на пару ступенек, но, обернувшись, задумчиво разглядывает Робби сверху вниз. Он выглядит так, будто вот-вот и осторожно обовьет шею в неловком объятии, и Робби только и думать может, что: да, пожалуйста. Обними меня. Прижмись ко мне. Дай еще раз почувствовать твое тепло, придумать себе, что у тебя все хорошо, у нас все хорошо. Но он только бросает напоследок: — Спасибо большое за все. И убегает, сунув проводной наушник в правое ухо. До марта все тихо. Зима наступает на пятки гололедом и новой порцией неприятных травм. Трескочет срезаемая реаниматологами болонь курток, грохочет гипс на сломанных ногах, громко шмыгают носы. Вместе с зимой приходит сонное оцепенение. Дома Робби подолгу сидит перед окном, приложившись лбом к холодному стеклу, и ни о чем не думает. Кусочек закоулока, видный из его спальни, начинается с мусорного тупика, пожарной лестницы, под которой спит бездомный, и кончается улицей, светлой и почти всегда чистой, спасибо мэру Питтсбурга. Придя домой он садится на стул, поставленный к стене, кладет подбородок на подоконник и, как брошенный кот, следит за падением снежинок на грязный асфальт. Темнота проулка, нагло перебиваемая жизнерадостным светом большого мира. Ворочающийся в грязи бездомный, как большой паук, — Робби уже не раз и не два таскал его в больницу, но он все равно возвращался, — тянет свои длинные пальцы к свету. Все тянутся к свету. Только свет не всех принимает. У него теперь новое хобби: представлять всякое, начинающееся с «а что если бы?». А что если бы Уитакер не вернул бы ему тогда толстовку, думает Робби, делая местную анестезию, прежде чем вскрыть гнойный нарыв на бедре пенсионерки. Может быть, все бы обернулось, как у Вуди Аллена, он бы все пытался вернуть, но как-то не сходились обстоятельства, и они все время встречались бы, сталкивались, но все не то и все никак, смеша себя и зрителей, а кончилось бы все совместной квартирой с окнами на юг, котом и кофе из турки по утрам. А что если бы Робби тогда правда отвез его домой, остался присмотреть, чтобы ему не стало плохо? Он бы увидел, как рассветное солнце мягко окрашивает оголенные плечи, а когда Деннис бы проснулся, в панике и смущении от того, что его босс притулился на краю кровати, Робби бы все объяснил. Они бы позавтракали, обсудили бы это и решили, что ничего страшного не произошло, хоть и быть неловко, думает Робби, по рассеянности трижды нажимая на диспенсер с антисептиком. А что если бы Робби еще тогда не наблюдал, а сделал бы что-то? Что если бы он раз-другой да отпустил бы шутку, лишь бы увидеть его реакцию? А что если бы Уитакер покраснел и отвернулся, пытаясь спрятать улыбку? А что если бы Робби пригласил его на официальное свидание, по всем правилам, они бы гуляли по вечернему июльскому Питтсбургу, а Деннис бы молчал, потому что болтает он только когда ему плохо? А что если бы они вместе смотрели кино, споря два часа о том, что включить, пока остывает пицца? А что если бы Робби узнал, какую музыку он любит? А на что у него аллергия? А часто ли он ездит домой и скучает ли по братьям? Он, почти пятидесятилетний главврач Майкл Робинавич, деградирует до состояния влюбленной по уши в солиста местной гаражной группы тринадцатилетней школьницы. Каждым нейроном своего глупого мозга он понимает, что происходит бред в чистом виде, но не может остановиться. Как в том сериале Робби, как личность, существует только в пределах больницы: все мысли, страхи и надежды его заперты теперь в приемном покое, потому что там он. Он — мысли, страхи и надежды. И в этом сахарном зимнем забытии, Робби не сразу замечает, что коллектив начинает течь. Пока только капает по швам, которые никто не удосужился проверить перед заморозками. Робби замечает это краем глаза, когда бежит из пятой в третью, когда заполняет карты, когда тупо пялится в монитор, пытаясь вспомнить, зачем вообще сюда пришёл. Мелочи. Крохотные лужицы конденсата. Перла и Принцесс теперь перешептываются за его спиной, а не рядом. Раньше они втягивали его в свои сплетни — шуточно, для поддержания тонуса, — теперь замолкают, стоит ему приблизиться. Они как взрослеющие дети, и у них появились темы, в которые отец не посвящен. Гарсия порвала с Сантос. Это Робби заключает из того, что Гарсия больше не спускается на лестницу, чтобы съесть свой рыбный сэндвич. Раньше они с Сантос усаживались на ступеньки с краю и уминали в тишине свои обеды, провожая взглядами всех, кто шнырял мимо них. Теперь Гарсия ест на ходу, а Сантос — в компании Уитакера, который жмётся к ней, как побитая собака. Или это она к нему жмётся? Робби не может понять. Медсестры поговаривают, что бывший муж МакКей снова сломал ногу, чтобы был повод встретиться с ней, а она, вот так неожиданность, разозлилась и теперь пытается отсудить ребенка. Разборки с судом часов сна ей не прибавляют, так что вид у нее плачевный. Джавади мечется между всеми, как мячик для пинг-понга, пытаясь угодить каждому, и от этого бесит всех. Даже Дану, которая обычно терпит всё, начинает подёргивать глаз, когда Джавади в очередной раз с виноватым видом приближается к ней, чтобы уточнить, точно ли так можно делать. Дана пока держится. Дана держится за всех сразу, как за соломинки, но соломинки мокрые и гнутся. В этом сумасшедшем доме у одних только Лэнгдона и Мэл все хорошо: первый вот уже полтора года как плотно подсел на иглу психотерапии, а Мэл отчаянно сражается со всеми жизненными трудностями на одной только силе оптимизма и мамской музыкой по радио. А Уитакер… Уитакер пропадает. Не физически, конечно, — он на месте, он работает, он даже лучше обычного: собранный, чёткий, без обычной своей мышиной суетливости, но и не в приступе предсмертного трудоголизма, случающегося после каждой его жизненной драмы. Всплывает на верх, контролируя давление атмосфер. Но иногда, в минуты затишья, Робби ловит себя на том, что скользит по отделению глазами в поисках знакомой макушки, и находит её в самых странных местах: у чёрного входа, в подсобке с чистыми простынями, в конце коридора, куда Уитакер пошел за аптекой, хотя там нет ни аптеки, а значит и причины там находиться. И у него появилась привычка проверять телефон. Раньше Деннис Уитакер относился к телефону как к неизбежному злу — забывал дома, терял в карманах хирургичек, находил через три дня под сиденьем чужой машины. Теперь он то и дело опускает руку на бедро, чтобы почувствовать его в кармане. И поглядывает. Быстро и воровато, но Робби замечает — потому что Робби замечает всё, что касается Денниса, даже когда пытается не замечать. Вот он стоит у стойки, заполняет карту, и вдруг — короткий взгляд в экран. И губы чуть дёргаются. Не улыбка — так, тень улыбки, которую он тут же гасит, потому что Сантос рядом и смотрит так, будто вот-вот выдаст самую мерзкую и унизительную шутку в его жизни. Сантос знает, о-о-о, Робби в этом уверен. Она знает что-то, чего не знает он, и это знание сидит в ней занозой. Она вся аж жужжит от невозможности прилюдно унизить Уитакера, потому что раскрытие тайны будет стоить им дружбы, а настолько хорошего подкола она пока не придумала. Так что Сантос еще активнее налегает на свой арсенал «подъебки Уитакера на темы: ферма, девственность, органические жидкости». Тайна стоит того. Робби пытается не думать об этом. У него нет права думать об этом. Он — причина, по которой Деннис вообще оказался в этой точке. Он — якорь, который тянет на дно. Всё, что он может — не мешать. Но любопытство грызёт. Перла больше не разговаривает с МакКей. Донни судится с пациентом из-за драки. Гарсия переводится в другую смену «по семейным обстоятельствам». Джавади планирует уйти в хирургическое, сдавшись матери. Мэл улыбается потерянно. Дана начинает злоупотреблять рецептами на никотиновые пластыри. Уитакер пропадает в подсобке каждые два часа. А Робби сидит в ординаторской, смотрит на свои руки и считает пульс. Семьдесят четыре. Семьдесят пять. Семьдесят шесть. Но всё идёт по плану. У Робби все время выпадает из головы, что какими бы взрослыми люди ни были сами по себе, вместе они все равно детский сад. Даже если собрать всех ученых и философов мира и дать им провести друг с другом несколько дней без надзора, общий ай-кью группы упадет до комнатной температуры. А сложно поддерживать репутацию «взрослого», когда у тебя проблемы как у подростка в позднем пубертате. Медицина — это командная игра, он сам это всегда говорил. Сам не раз и не два вылезал за пределы своих полномочий, чтобы уладить личностные конфликты, и поблажки давал, и наказывал несправедливо, и прощал многое, пусть и не все, только бы команда оставалась слаженной. В марте Робби наконец выходит из этой сахарной комы: третьего числа к ним привозят пациента с ножевым в область плеча. Плевая травма, осмотреть, подшить быстренько и обратно в полицейскую машину, а оттуда на допрос. Так наивно думали они, когда впервые увидели Кевина. Кевин зашел в приемный покой на своих двоих, подталкиваемый в плечо дежурным полицейским, и казался не таким уж расстроенным наличием кровоточащей дыры в своей ветровке, слишком тонкой для этой погоды. Кевин сел на кушетку, вытянув ноги и послушно позволил приковать здоровое запястье наручниками к поручням. Пускай по коже его ползли стершиеся от времени партаки, сам он был коротко острижен и покрыт сеткой мелких шрамов, пугающее впечатление он не производил: улыбался, говорил тихо и вежливо. Уитакер, как ближайший свободный врач, взялся за него, а Робби пошел поговорить с полицейским, который его притащил. С Алексом они были знакомы не так близко, как с его предшественником: он работал на их участке всего несколько месяцев, пару раз появлялся здесь эскортом преступников, но тет-а-тет они ни разу не разговаривали. Впрочем, это и не требовалось: Алекс оказался настолько обычным, что, поболтав с ним всего пару секунд, Робби уже знал все о нем. Алекс принадлежал к группе людей, гордящихся своей надежностью и степенностью. По выходным именно у него устраивали барбекю, он умел надувать лодку, старался исключить сладкое из рациона, любил вестерны и фильмы про пришельцев, носил самую дешевую стрижку из барбершопа и ничем, кроме статуса «приятный собеседник» и квартирой в ипотеку, не обладал. В драке ему прилетел смазанный удар в скулу, щека опухла, а царапина от кольца, кажется, покраснела. Пока никто из медсестер не подошел, но и Алекс, кажется, не замечал даже, что ему врезали. Робби как раз доброжелательно усмехается на шутливую жалобу об опасностях центра города, когда его нервно зовут из-за спины. Кевин сидит за открытой ширмой, стянув рубашку. Ранение действительно на два стяжка, так что Робби не сразу понимает, почему Уитакер замер рядом с койкой, побледнев, как мел. Он напряженно бежит глазами по телу в поисках более тяжелых травм, но на торсе и груди только татуировки. Ничего кроме них. Робби замирает в двух шагах от пациента, к которому рефлекторно рванулся. На груди напротив сердца виднеется круглая красная татуировка с вписанным в нее белым крестом. — Если это возможно, — кашляет Кевин, нисколько, впрочем, не пытаясь ссутулиться, чтобы скрыть символ. — Я бы хотел другого врача. И он выразительно стреляет глазами сначала в Уитакера, а потом в сторону Алекса. Робби удивленно следит за этой траекторией. Кажется, он упускает какую-то важную для сюжета информацию. Уловив, что его не понимют, Кевин добавляет, склонив голову: — Белого гетеросексуального мужчину. Робби вдруг становится смешно и нелепо. По правилам он должен объяснить, что это дискриминационное требования, что они могут пригласить юриста, дабы тот перефразировал слова «успокойся, мразь», или если Кевин отказывается принять помощь, то просто выписать его, так как рана не смертельная, и направить в соседнюю больницу. Правила и пишутся, чтобы им следовали, но Робби впервые за столько лет практики сталкивается с живым натуральным нацистом, это волнительное событие. И насколько юрист может объяснить что-то индивидууму, который набивает это у себя на груди? Растерявшись, Робби оглядывается. На глаза первой попадается Сантос, которая только руками разводит. — Ноль из трех попаданий, — хмыкает она с плохо скрываемым веселым презрением в голосе. И непонятно: сложившаяся ситуация ее больше смешит или выводит из себя. Дальше жертвами фильтра становятся доктор Мэл, Дана, доктор МакКей, доктор Мохан, Донни, Перла, Принцесс и Эмма. Так, во-первых, Робби выясняет, что у него очень инклюзивная команда, а во-вторых, что она еще и абсолютно дикая, когда речь заходит о защите друг друга. Один за одним все реанимационное отделение находит отмазки, отказы и расстроенные пожимания плечами. «Простите, не подхожу вам, так что ничем не могу помочь», — веселой каруселью эта фраза пролетает по всем, кто в помещении. А в помещении все. Выслушав запутанный рассказ Лэнгдона о том, как его мама — чешская беженка, — нелегально пересекла границу и заняла чужое исконно американское место, Кевин понимающе кивает и пялится на Робби. Он, как и все, пожимает плечами. — Я еврей, — пытаясь заглушить ехидство в голосе, произносит Робби. Кевин пятнами бледнеет. Он еще раз обводит взглядом всех присутвующих в отделении. Бабы, пидоры и негры — выбор невелик. — Вы иудей? — Нет. — Тогда ладно. — Я все еще не подхожу вам, — настаивает Робби. Он чувствует себя как гладиатор, за которым наблюдают уже отбившиеся победители. То, что вся дневная смена собралась вокруг медсестринской стойки, молча наблюдая за шоу, которое устраивают коллеги, ситуацию лучше не делает. — Мне нужен белый гетеросексуальный мужчина, — напоминает Кевин, прищурившись. — Я все еще не подхожу вам, — повторяет Робби. Кевин замирает на секунду, а потом щурится еще сильнее. Из-за спины слышатся приглушенные смешки заскучавших пациентов. Хорошо гадам: вживую сериал смотрят. — Ясно. Хорошо, тогда я подожду другого врача. Робби разворачивается, натыкаясь на десяток злых, потерянных, веселых и удивленных глаз, и прогоняет всех размашистым движением руки. Медсестры недовольно цокают, подхватывая папки, доктора кидают друг другу полные глубоких смыслов взгляды. Детский сад постепенно эволюционирует в среднюю школу. Зашивает Кевина в итоге Джесси, которому не повезло войти позже остальных в комнату и не придумать, как отмазаться; а Уитакер под тихую смывается обрабатывать скулу Алекса. Робби окидывает задумчивым взглядом их, нервно хихикающих в углу старшеклассников перед экзаменом, и хмыкает. Пережитые вместе ужасы и общий враг сближают людей куда лучше любого тимбилдинга. Коллектив сам зализывал раны под строгим надзором мамочки и папочки: Дана в благодарность за то, что Робби наконец-то стал делать свою работу, даже перестала ругать его дремучими словечками, которые только в старых вестернах и услышишь. Чайник снова ставится с запасом, потому что кофе теперь заваривает несколько людей одновременно, активно отлынивания от работы в тусовках у холодильника. Перестали захлопываться дверь перед носом идущего следом. В пересменках, когда руки заняты картами, а глаза слипаются, вдруг находится место для короткого кивка и хитрой заговорщической улыбки: я видел, я тоже. Сплетни, конечно, не исчезли — они никуда не исчезают, это такой же инструмент выживания в современном обществе, как кофеин и Тиндер. Но в них заметно убывает яда. Робби с блаженством отца, нашедшего дочь в клубе, а не в морге, обнаруживает однажды, что Перла и Принцесс нет-нет да и обронят пару слов на английском, когда щебечут возле него. Ага, беременна, да не говори. И Робби весело греет уши, подкидывая им новые подробности: а знаете от кого? Все едва не доходит до стачки, принятой единогласно, когда руководство больницы наконец выделяет больше охраны. Так что однажды появляются два парня в униформе, которые в пейзаж медицинского хаоса врастают с поразительной скоростью и, в отличие от своих предшественников, умудряются подружиться со штатным охранником, чего раньше никому не удавалось ввиду крайней сучности оного. После короткого и очень эмоционально неприятного для обеих сторон разговора Робби с Джавади, где почти случились слезы и неловкие объятия, она пообещала думать за себя и жить свою жизнь. С интрижкой Сантос и Гарсиа Робби решил ничего не делать, пока они не мешают работе друг друга, но на всякий случай интересуется делами каждой чуть чаще прежнего. Донни выиграл суд и теперь постоянно хвастается этим. А вот МакКей свой суд проиграла, но муж добровольно отдал ей больше дней в неделю с ребенком, так что резиденты подкармливают ее забегающего на полчаса сына. В общем, ничего особенного не произошло. Просто люди, которые каждый день видят кровь, смерть и отчаяние, вдруг поняли, что видят ещё и друг друга. Может, в этом отчасти нужно винить весну и лучезарный апрель, пыхтящий жизнью в каждом сквозняке и порыве ветра на крыше. Робби часто поднимается туда в перерывах, постоять, погреть морду на солнце. Холод пробирается под одежду, но теперь он кажется почти приятным. Омытый первыми дождями город дышит надеждой на что-то новое и светлое, такое бывает только очень отчаянной весной. В одной из кофеен, оккупированных врачами их больницы, с утра он натыкается на старую знакомую, причем натыкается в духе плохих романтических комедий: проливает кофе на ее белоснежную рубашку и мышиного цвета пиджак. Извиняясь, он поднимает глаза и видит перед собой Маю, бракоразводного адвоката его бывшей жены. Та ошарашена не меньше и начинает, кажется, подозревать, что Робби специально облил ее кислящим американо в качестве мести за то, что она отсудила две трети имущества. Через два месяца они уже съезжаются. Сложно поверить, но жизнь, кажется, и правда начинает налаживаться? И впервые за столько лет Робби не замирает в ужасе посреди случайного действия, когда его электрическим разрядом пронзает мысль «это ненадолго, это затишье перед бурей». Теперь он просыпается в одной постели с другим человеком, варит человеку кофе, целует в макушку, когда уходит на работу раньше нее на десять минут. Главное ведь не любовь, а ответственность. И даже с… Вина отъевшейся гадюкой все еще скручивает горло, стоит Уитакеру попасться ему на глаза, но Робби раз за разом, день за днем тушит ее, вдавливая каблуком в пол. Пускай тлеет, пускай углем жжет мягкие ткани, только бы не сожгла ненароком кого-то еще. А Уитакер расцветает с каждым днем. Исчезла последняя нервозность из его движений, сошли даже извечная викторианская бледность и пигментация под глазами, так что больше не получится пугать своим вампирским внешним видом людей. Отношения на рабочем месте помогают как минимум полиции Питтсбурга: стало поступать намного больше живых пациентов из числа тех, с кем фельдшеры побаивались оставаться в закрытом пространстве. Теперь, когда всех буйных подростков с ножами и наркоманов в приступах, сопровождает одна вполне конкретная двойка полицейский, всем спокойнее. Спустя пару месяцев двух веселых охранников убрали, сильно снизив количество сальных анекдотов на квадратный метр, и медперсонал вернулся в напряжение. Если не шизанутые нацисты, так недовольные обслуживанием пациенты, так что никто не против влюбленного полицейского, отирающегося поблизости. Алекс ищет любую возможность чтобы увидеться с Уитакером, — что вызывает бурное недовольство и сердитое ворчание у его напарника, Майкла, грозного настолько, что дурь сама испаряется из карманов, стоит ему только посмотреть на тебя, — но, передавая очередного вооруженного безумием и зубами бродягу, даже не разговаривает с ним, только улыбается, как придурок. Робби поначалу думал, что Алекс боится взаимности, но потом понял: просто не хочет отвлекать от работы. Уитакер же продолжает проверять телефон каждые пять минут и бесконечно лыбится, стоит ему подумать, что никто не видит. Медсестры, конечно, баляболят не переставая, делая ставки. В конце августа, с утра, когда Уитакера еще не доконали в край студенты, он весело подходит к сестринской стойке, где Робби разбирает документальный завал, и начинает отчитываться. Тон у него такой восторженный, что Робби приходится оторваться от бумаг и быстро осмотреть его на предмет травмы головы. Никто за ночь от рака четвертой степени не выздоровел и ампутированную ногу не отрастил, да и ничего тяжелого Уитакеру, судя по всему, в затылок не прилетело, так что причина его настроения остается неясной. До появления Даны, конечно, которая наметанным взглядом воспитательницы младшей группы — или сороки? — сканирует его взглядом. — Опа, гляньте-ка. Кто это успел тебя захомутать? — сипло хихикает она и кивает на правую руку. Уитакер рефлекторно хочет спрятать ее, но все же застенчиво демонстрирует помолвочное кольцо. Робби присвистывает. — Ну, вчера я сделал ему… ей то есть, — запинается он, но видит, как Дана улыбается. — Я ему сделал предложение, вот. — Давно пора было. — Робби переглядывается с Даной, обмениваясь улыбками гордых родителей. — Алекс отличный парень. Уитакер бледнеет. — Что? Я не говорил, что это… — Господи, я тебя умоляю, — закатывает глаза Дана, и Робби не знает, с чего ему посмеяться: с ее деланного недовольства или с искренней растерянности Уитакера, который с убежденностью большой собаки, прячущей нос в коробку, считал себя великим шпионом. — У медсестер длинные руки, бескостные языки и зоркие глаза, никогда не ссорься с ними, — хмыкает Робби, снимая очки, пока Дана не сбила их подзатыльником. Уитакер счастливо улыбается. Принцесс собирает куш на ставке, что они поженятся к осени — свадьба назначена на предпоследнее число августа. Денег на двоих у Алекса и Денниса наскреблось два с половиной доллар, и, выбирая между тем, чтобы пригласить побольше гостей, и тем, чтобы шикарно справить, они выбрали венчание в парке возле дома. Аренду зала они бы точно не потянули, поэтому все старались успеть до конца лета, когда пикники на траве все еще весело и по хипстерски, а осенний сезон школьных травм еще закрыт. Гостями в большинстве оказываются коллеги, которых и коллегами язык и не поворачивается назвать: слишком сблизились друг с другом, этих чертей и друзьями обозвать можно. Всем вечером заступать на смену — цена за день отгула, — все заранее сочувственно переглядываются и на чем свет стоит ругают Уитакера с его дурацким замужеством. Робби приезжает с Маей, бросая мотоцикл на вряд ли полностью легальной парковке, забитой машинами от крошечных жуков до списанных полицейских патрульных. Они думали было потеряться и заплутать, соблюдая свадебный гемор для организаторов, но Уитакер перехватывает их прямо на входе, чуть не бросившись Робби на шею. — У нас тут такая суматоха, — по привычке начинает оправдываться он, проглатывая буквы. — Мама Алекса все никак не может найти дорогу, а я переживаю, как бы вы на смену не опоздали, ох, мне так жаль, что из-за нас вас сегодня в ночь поставят, если бы я знал, я бы… — Да успокойся ты. — Робби кладет руку ему на плечо, посмеиваясь. — Давай, глубокий вдох-выдох. Прекрасно выглядишь, женишок. Уитакер послушно делает глубокий вдох, морщась, и не менее усердный выдох. А выглядит он действительно прекрасно. По фигуре лежит белый костюм, дурацкий выбор цвета для человека, который полжизни проводит в пятнах крови и йода. Но сегодня можно. Сегодня он имеет право быть белым. Ветер лениво трепещет лацканы пиджака, с рукавами чуть длиннее нужного, наверное, на портного пожадничали. Ткань собирается мелкими складками у запястий, и Робби видит, как он то и дело поправляет манжеты, — просто не знает, куда руки деть. Волосы явно укладывала Сантос, Робби почти может вообразить, как с утра Уитакер сидел на краю ванны и грыз кутикулу, а она вертелась вокруг него с гелем, пытаясь понять, в какую вообще сторону у него волосы растут. Сегодня в суетливой взлохмаченности, будто он только-только попал под дождь, чувствуется хотя бы попытка контроля. — Где Сантос? Тебе срочно нужно прописать несколько отрезвительных оскорблений. — Разбирается со столом, — морщится по мышиному Уитакер. Робби, вспомнив об обязательстве каждого гостя принести съестного, оборачивается к терпеливо ожидающей Мае. — Мая, это Уитакер, Уитакер, это Мая, моя спутница, — представляет он их друг другу. — Милая, не могла бы ты?.. С тенью разочарования на лице, Мая достает две бутылки вина, до этого забавно топорщащихся из ее сумочки, и протягивает их Робби. — Я так рад, что вы сегодня здесь, — выпаливает Уитакер, принимая из рук бутылки. На секунду их пальцы соприкасаются и Робби чувствует нервный холод чужой кожи. — Это очень много значит для меня. — О чем речь, конечно я буду на свадьбе своего любимого резидента, — улыбается Робби, заглядывая ему в глаза. Оба понимают, что это совсем не те слова, которые они хотят сказать друг другу. Или лишь малая часть этих слова. — Ладно, э-э-э, проходите к главной поляне, — смущенно тянет Уитакер. — Там Сантос или Алекс вам все покажут, я потом присоединюсь, мне нужно встретить еще двух гостей. Они проходят сквозь арку из белых воздушных шаров, уже начавших сдуваться — кто-то явно перестарался с гелием накануне, и теперь они висят грустными тряпочками, как уши спаниеля. Мая хмыкает, поправляя сползающую с плеча лямку платья, и Робби ловит себя на том, что смотрит на неё и думает, что на ее месте он давно бы себя бросил. Заморачиваться сильно не стали, выбрав площадку для пикников: на сколоченных деревянных столах, почерневших от старости, высятся всевозможные блюда, бутылки, подносы, графины и тазики, доверху заполненные салатами. Дрожат на ветру красно-белые клетчатые скатерти. Перед цветочной аркой, на которую и ушел весь бюджет и пара питтсбургских клумб, в несколько рядов расставлены складные стулья. Откуда бы будущие супруги (при активной агитации подруги жениха, стоит думать) их не сперли, на всех гостей не хватило, так что последний ряд наполовину состоит из летних стульев кафе напротив. Из жиденькой толпы выныривает Сантос. Непривычно видеть ее не в хирургичке, а в длинной юбке, блузе и даже, ужас какой, накрашенной. Робби впервые за полтора года совместной работы осознает, что она не только врач, но и человек. Открытие шокирующее. — Здравствуйте, очень вовремя вы пришли, мы буквально через десять минут начинаем церемонию, — выпаливает она, смахивая рукой вываливающиеся из прически волосы. Свадьба не свадьба, а нормальный хвост собрать выше ее сил. Она набирает побольше воздуха и заученным текстом тараторит: — Все что на столах все съедобное, и прикончить это надо к вечеру, иначе на смену придется тащить. Рассадка свободная, так что за место в первом ряду сражаетесь своими силами. Всех со стороны Уитакера вы знаете, пойдемте представлю вас друзьям Алекса. И, не успевают они ничего сказать, разворачивается и бодро скачет к малочисленной группе людей, незнакомой пока ни Робби, ни Мае. Они переглядываются друг с другом и, посмеиваясь, бредут за ней. Друзья Алекса оказываются в большинстве своем такими же непримечательными, как и он сам: коллега с ночной смены, собутыльник в спортивном баре, друг детства и бесконечно ворчащий Майкл, с которым они уже шапочно знакомы. Не растрачивая себя на смолтоки с этими людьми, Робби выскальзывает из круга, оставляя Маю увлеченно обсуждать керамику с последней выставки в музее современного искусства. Он замирает посреди поляны, оглядываясь. Робби действительно знаком почти со всеми гостями: кроме стороны Алекса, на свадьбе только их коллеги. Это можно было бы найти удручающим, не будь Робби начальником смены. Противный голосок Глории в глубинах башки визжит: «наша команда — настоящая семья». Если работодатель называет команду семьей, надо срочно бежать оттуда, но вон дети Лэнгдона ругаются с сыном МакКей возле колонки, а вон Мэл воровато оглядывается и накладывает себе побольше салата, так что, получается, и правда семья? До церемонии остаются минуты, но гости пока не спешат рассесться по местам, набивая животы своей же едой. На стульях всего пара человек, затеявших бурную беседу, и Уитакер в первом ряду. Алекса не видно: он убежал уговаривать свою мать не помирать прямо здесь от инфаркта, до этого мельком поздоровавшись с Робби. Робби опускается на соседний с Уитакером стул. Оба молчат, наблюдая, как друг Алекса, представленный Дэном и выглядящий как иллюстративный пример травокура, раскладывает бумажки на кафедре под аркой. — У него электронный сан, будет проводить церемонию, — вздыхает Уитакер, пустыми глазами рассматривая мельтешащего Дэна. — Знаю, это глупо, и я не практикующий католик, вообще-то, но все же… Не знаю, чувствую себя как-то неправильно, что у меня нет настоящего правдивого венчания в церкви. Робби хмыкает. — А Дэн что? — Да он квакер, ему можно, — слабо улыбается Уитакер, но улыбка его тухнет. — Не так я себе представлял это. Хорошо хоть, что мама Алекса приехала. Она на самом деле хорошая женщина, очень любит его и желает ему счастья, просто… Робби понимает. Робби знает: каждая маленькая девочка и маленький мальчик знают, что родители будут на свадьбе, будут сжимать их ладони и плакать, будут поправлять фату и бабочку, будут скромно вручать конверты с деньгами и произносить речи; они знают, что на свадьбе будут все-все родственники, и дяди, и тети, как на свадьбах их дядь и теть, и будет церковь, и красивый длинный шлейф, и смеющиеся малыши с лепестками цветов; и все будут рады за них, за то, что они нашли друг друга, даже скептичные подростки-кузены, прихлебывающие вино, отвернувшись от взрослых. А потом девочки и мальчики вырастают и с удивлением обнаруживают, что это все не работает только потому, что твоя вечная чистая святая любовь оказалась не того пола. Мальчиков и девочек венчает их друг-травокур, из четырех родителей приходит только его мама, и плачет она не столько от счастья, сколько от разочарования. — Какая разница, что за свадьба, — вздыхает Робби, с трудом сглатывая вязкую слюну. — Ты любишь этого человека? — Да, — глухо отвечает Уитакер, все еще не отрывая взгляда от кафедры. — Значит ты с ним против целого мира. — Робби протягивает руку, чтобы хлопнуть его по спине, но замирает. Уитакер едва заметно склоняется к нему, и Робби, со стыдом чувствуя благодарность, все же кладет руку ему на плечо. — Неважно, что за обстоятельства и насколько сильно ненавидит вас остальной мир, вы вдвоем, а значит, со спины не нападут. Уитакер наконец поднимает на него глаза. На его растерянном бледном лице расцветает робкая улыбка. — Спасибо вам, — шепчет он одними губами. — Я столько херни в жизни натворил, стольких людей подвел, а вы все еще на моей стороне. Спасибо вам огромное, за все. Робби мягко улыбается. Из единственной на всю поляну колонки, которую легко спутать с мини-баром, раздается торжественная музыка. Уитакер вскакивает, нервно отряхивает пиджак. Робби поднимается вслед за ним. Не удержавшись, он поправляет замявшийся ворот рубашки, а когда поднимает взгляд, то натыкается на полные слез глаза. Уитакер порывисто обнимает его, утыкаясь носом в ключицу, но тут же отстраняется и, напуганный своим действием, отскакивает назад. — Я… э-э-э, пойду Алекса поищу, нам уже начинать, — мямлит он и пропадает в толпе. Робби еще несколько секунду стоит, прижав пальцы к шее, и считает пульс. Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять. Потом Мая ловко перехватывает его под локоть и уводит в средний ряд. Робби не сопротивляется. Иногда он думает, что бы делал без этой женщины, без этой безликой фигуры пса-поводыря, спасательного круга, функции, чье имя он порой не может вспомнить на утро. Иногда ему становится ее жалко, а от себя — противно; но тогда он вспоминает, что он для нее — такая же функция. В этом же и состоит взрослая любовь, да? Быть вместе из удобства и выгоды. Когда трех минутный трек подходит к концу — непонятный струнный ремикс на марш Мендельсона, — все гости уже расселись. В первом ряду оказались мама Алекса, женщина круглая, как шар для боулинга, Сантос, Дана, Майкл и Джавади. Последняя все время оглядывается, думая, как бы незаметно пересесть подальше. Степень их близости с Уитакером ограничивается вторым-четвертым рядом, а в авангарде она чувствует себя лишней. Уитакер и Алекс, запыхавшиеся от беготни и растерянные, встают друг напротив друга под цветочной аркой и, кажется, впервые за день делают полноценный вдох. Они смотрятся вместе настолько гармонично, насколько могут смотреться только актеры при величайшем в индустрии кастинг-директоре. Оба в белых костюмах, но разного кроя: если у Уитакера это свободная тяжелая ткань, напоминающая отдаленно гиматий философа, то Алекса заковали в строгий, подчеркивающий все тело костюм, похожий больше на доспехи. Русые мелкие кудри и черный ершик топорчащихся волос. Широко открытые голубые глаза и хитро прищуренные карие. Разница в росте полголовы. Целитель и воин. Нервные пощелкивания пальцами, болтливость, тревога и улыбка искусанными губами, сложенные на груди руки, внимательное слушание. Все присутствующие вдруг одновременно испытывают краткий стыд за то, что раньше не могли разглядеть их. Даже полчаса назад, попивая пунш и травя байки в компании женихов, никто до конца не осознавал: Уитакер и Алекс любят друг друга, они женятся, у них свадьба. Дэн-травокур начинает путанную, но вдохновенную речь, соответствующую имиджу, который Робби выстроил у себя в голове. Из этой речи Робби мало что вылавливает, он лишь следит за тем, как меняется лицо Уитакера. Как разглаживаются нервные морщины на лбу, как глаза его светлеют и он больше не борется с улыбкой. Как он застенчиво покусывает губу, одергивает себя и принимается грызть внутреннюю сторону щеки. Пальцы его играючи и мимолетно касаются ребра ладони почти-вот-уже-мужа. Робби сидит со стороны, поэтому виден ему только затылок Алекса, но он готов поклясться, что знает, как он улыбается. Так улыбаться можно только Деннису Уитакеру. Алекс первым начинает произносить клятву. Даже отсюда видно, как дрожат его руки и как он сдерживается от того, чтобы заглянуть Дэну в бумаги и свериться, все ли по тексту говорит. Он клянется быть рядом, когда Деннис просыпается от кошмаров, и когда с утра опаздывает на смену. Клянется терпеливо утилизировать все его неудачные кулинарные эксперименты, кормить бродячих собак на передержке у них в ванной, вести машину, когда едут по солнечной стороне дороги, разговаривать с ним часами, спорить о фильмах и о том, насколько Райан Гослинг заслуженно считается секс-символом. Алекс говорит: ты лучшее, что случалось в моей жизни, и я люблю тебя уже за то, что ты не шутишь о том, какая паршивая у меня жизнь, потому что это не смешная и не правдивая шутка. Уитакер смеется, закрывая тыльной стороной ладони рот, и украдкой смахивает слезы. А когда Алекс говорит: «вы пленили мою душу…», Уитакер неожиданно вскрикивает и бьет его кулаком в плечо. Робби вздрагивает. Впервые в жизни он видит, чтобы этот цыпленок кого-то ударил даже в шутку. — Иди ты, я первым монолог Дарси должен был зачитать, — бормочет он сквозь слезы. Гости тихо посмеиваются. — Мои помыслы как прежде неизменны, но лишь одно слово заставит меня умолкнуть. Он замолкает, рассматривая лицо своего жениха. Он светится. Он счастлив. Он — центр вселенной, сверхновая, сверхмассивная черная дыра с сияющем огненным аккреционным диском, поглощающая весь свет, не выпускающая ничего. Все точки мира стекаются к нему. К мальчику со счастливыми глазами. К Деннису Уитакеру. — Короче, э-э-э, — Дэн то ли запинается, то ли берет паузу для всхлипывания. — Ну что мы кота за яйца тянем. Женихи, можете поцеловаться! Деннис падает в его руки, восторженно вдыхая своего теперь уже мужа. Они сплетаются в античную мраморную статую несчастных влюбленных, руки на щеках, прильнувшее дрожащее от любви тело человека, давно уже потерявшего свой разум. Поляна взрывается криками, аплодисментами, хохотом. Гости беснуются как одержимые, вскакивая с мест. После смерти, если Робби искупит свой грех, будет добрым и хорошим, он попадет снова в этот вечер, в этот момент. Когда бурлящая волна любви, горячей, молодой, кипящей, захватывает всех их, сбив в одну визжащую кучу-малу. Мая, бросившаяся ему на шею, покрывающая его лицо мелкими поцелуями, и сам Робби, смеющийся ей в губы. Счастье, такое искрящееся, что болят глаза, уносит связку сознаний, как гелиевые шарики, оставив только бесконечно близкие тела. Робби везде и нигде одновременно, эфимерный, как выхлопной газ, огромный, как Бог. Он видит Мэл и Лэнгдона, он видит блеск обручальных колец, он видит улыбку Сантос, такую широкую, что вот-вот порвется у нее лицо, и видит Гарсию напротив. Видит Джавади, видит МакКей, видит пищащую от восторга Эмму, щенком крутящуюся в крепких объятьях Даны. Видит Денниса. Его пальцы, до судорог сжимающие руку мужа. Робби готов отдать все, все, что у него есть, до последнего цента, до последнего вздоха, только бы Деннис всегда был так бесстыдно счастлив. Но счастье, как и боль, эмоция приходящая и уходящая. Сорвав глотки в зверином крике «Горько!», все вдруг одновременно вспоминают, что они, вообще-то, взрослые люди и, неловко посмеиваясь, отлипают друг от друга. Робби обнаруживает себя в окружении людей, проснувшихся в одной кровати без нижнего белья и памяти о прошлом вечере. И вот они втихаря подбирают джинсы с пола и снимают лифчики с люстры, чтобы смыться раньше, ведь проигрывает всегда тот, кто остается. Неписаные правила жизни: сбеги раньше и сбереги достоинство. Первый танец начинается с перепутанного трека. Несколько секунд площадку сотрясает бодрый ритм доисторического рок-н-ролла, прежде чем Сантос успевает добраться со своей тяжелой рукой до того, кому не повезло взяться за диджейство сегодня. Сразу после песня обрывается и еще через мгновение начинаются первые ноты Can't take my eyes over you. Алекс протягивает мужу руку. Уитакер — теперь уже официально Деннис Уитакер-Пирс, — несколько секунд, замерев, разглядывает его. Деннис улыбается и крепко хватается за его ладонь. Они не столько танцуют, сколько пытаются сдержать смех и не подпевать словам. — I love you, baby, and if it's quite all right, — выводит Алекс прямо в губы, потому что сдерживаться он не собирается, и Деннис, который всегда так старательно прятал свои дурацкие порывы, на этот раз не выдерживает. — I need you, baby, to warm these lonely nights, — подхватывает он, и голос его срывается в визг, когда Алекс вдруг подхватывает его за талию и крутит, отстраняясь чтобы впитать почти детский восторг на чужом лице. Они кружатся слишком быстро для такой песни, наступают друг другу на ноги, путаются в полах пиджаков. Алекс что-то шепчет, и Деннис смеётся, запрокидывая голову, и Робби видит, как блестит его шея в свете закатного солнца. Робби не смотрит. Он не может смотреть. Он смотрит. Гости вокруг них начинают подпевать. Сначала тихо, потом громче, пока вся поляна не превращается в один большой, нестройный, счастливый хор. Медсёстры обнимаются за плечи, раскачиваясь в такт. Чьи-то дети, положенные быть на каждой мало мальски порядочной свадьбе, радостно прыгают, мало понимая, что происходит. Пятилетний мальчик тянет в центр, к молодоженам, свою старшую сестру, и та поначалу всеми силами упирается и пытается оттянуть его обратно, но Алекс делает приглашающий жест рукой, из-за чего чуть не валится на мужа. Девочка замирает, удивленно раскрыв глаза, пока настойчивый парнишка пытается ее растанцевать. В конце концов она сдается и, позволив брату стать на носки своих туфель, неуклюже вальсирует с ним, путаясь под ногами захмелевших от любви молодоженов. Музыка снова резко меняется, слышится злое шипение Сантос, но новой песней оказывается Come on Eileen. Кто-то в толпе взвизгивает и произносит ту самую фразу, ради которой, как позже узнает Робби, и затевалась половина свадьбы. — О боже, они играют хорошую музыку! Деннис заливисто смеется мужу в шею и жестом приглашает того, кто узнал трек, присоединиться. К ним выталкивают остолбеневшую от поворота событий Эмму, к которой быстро присоединяются остальные гости. Come on Eileen гремит на всю поляну, и Деннис, который в ординаторской медсестрам клялся, что не будет танцевать ничего быстрее медленного вальса, теперь отплясывает так, будто всю жизнь только этим и занимался. Алекс едва успевает за ним, но он и не пытается — он просто смотрит, как Деннис смеётся, как его мокрые волосы падают на лицо, как он откидывает голову, выкрикивая слова, которые знает наизусть уже очень давно. Робби не помнит, когда в последний раз видел его таким. Может, никогда. Даже в клубе, даже в тот первый день, когда он только пришёл в ординатуру, — всегда было что-то сдерживающее, какая-то пружина внутри, которая не позволяла ему разжаться до конца. Оказалось, нужен только любящий человек рядом. Деннис перехватывает его взгляд и приглашающе машет. Робби со смехом качает головой. Они с Маей одни из немногих гостей, не поддавшихся его танцевальному заклятию. Деннис корчит разочарованную рожицу, и столько театральной экспрессии Робби в нем никогда не видел. Скажи ему еще кто год назад, что Деннис способен так дуть губы (при этом не забывая выкрикивать слова), он бы положил этого психа у себя же на принудительное лечение. — Say, come on Eileen, — ноет Деннис, закусывая губу. Он протягивает руки Алексу и тот, ловя движение, подхватывает его за талию. Робби вслух смеется, но по прежнему качает головой. На лице Денниса мелькает тень, но секунду спустя Алекс целует его в доверчиво открытую шею, и мрачная мысль испаряется. Дышится ему легко. Робби закрывает глаза. Воздух, теплый предвещающий осень, застывает в легких. Чувствуется подступающая опрелость листвы, сладость меда в чаях, колючий войлоковый плед на плечах. Все это сквозит в ветре, нежно перебирающем волосы. Ветер, которого Робби еще полгода назад готов был записать в страшные свои враги, теперь стал ему родным существом. Ветер тоже рад за Денниса. Он всегда был на его стороне, весь мир всегда был на стороне Денниса, стоял за его спиной, скалил зубы на любого обидчика. Деннис, как древний полубог или диснеевская принцесса, притягивал к себе птиц, молнии и людей. И если надо ради его счастья спалить весь мир дотла, Робби с радостью сделает это, а мир с радостью сам прыгнет в огонь. Люди начали расходиться, когда уставшее солнце зазевало в сторону горизонта. Зашелестели столы: все старались скинуть как-нибудь поудачнее еду со своих тарелок и контейнеров. Кто-то суматошно доедал остатки крылышек барбекю, кто-то слезно умолял Сантос помыть посуду и передать им потом, а кто-то махнул рукой и смысля, посчитав, что нервы дороже пластиковых боксов. Робби и Маю неожиданно припрягли помогать с уборкой. Оба они были не из числа инициативных гостей, помогающих разобрать стол и разносящих пьяных по такси, но Сантос, и так до крайности задолбанная, гаркнула достаточно убедительно, чтобы Робби не стал злоупотреблять властью. Так как праздновали в парке напротив дома, далеко топать не пришлось. Прижимая подбородками стопки чашек, они перебежали дорогу и юркнули в жилой комплекс. Робби боялся, что его накроют воспоминания и он оцепенеет, как тогда, но при свете дня место казалось совсем другим. Вот шумный лифт, вот сколотые ступени, вот фикус на окне лестничной площадки. Вот открытая настежь дверь. Робби проходит к кухне, сам себе удивляясь, что помнит ее расположение. Ссыпает чашки в переполненную раковину. — Ты спускайся, я сейчас, — бросает он Мае, исчезшей из поля зрения. Судя по едва слышимому вдоху и шороху, она приняла это к сведению и исчезла. Робби глубоко вздыхает. Он не может припомнить, заглядывал ли на кухню в тот раз, но она ему запомнилась намного менее уютной. Полудохлый крестовник Роули на подоконнике, недоеденная паста на столе (полгода уже стоит?), зеленая плитка, выбивающаяся из общего интерьера, собачья лежанка под столом, на холодильнике магниты-буквы, из которых сложено так много нецензурных слов, сколько вообще можно с ходу вспомнить. Закатное солнце косыми лучами исполосовает стену. Сколько, должно быть, счастья пережито на этой кухне. Сколько боли. Сколько смеха и слез здесь было. Сантос, сложив ноги по турецки, едва не падает со стула, и Деннис ей что-то увлеченно рассказывает, размахивая сковородой. Или Алекс впервые целует его, поймав у чайника. Гарсия шарится по ящикам с утра, в поисках чипсов или еще чего-нибудь вонючего и вредного. Страшно представить, сколько любви видела эта кухня. — Я думала вы уже ушли. В дверях стоит Сантос, вполне материальная, и прижимает к груди три коробки пиццы, на которых стоит графин с лимонадом. Робби протягивает руку, забирая у нее хотя бы лимонад. Сантос благодарно морщится и сваливает пиццу на стол. Невозможно поморщиться благодарно, но у нее все равно как-то выходит. — Собирался как раз. — Робби с любопытством заглядывает в первую коробку. Провал: гавайская. Зато дальше везет, и он вытягивает себе кусочек остывшей пеперони. — А где ребята живут-то? Почему у тебя все устраивают? — Они этажом выше квартиру снимают, а мне посуду складируют, чтобы лишний пролет не бегать. — Она пожимает плечами и присоединяется к поеданию остывшей пиццы. — А кому собаку? Сантос кашляет. — Какую собаку? Робби кивает в сторону лежанки на полу, и она долго и со вкусом закатывает глаза. — Нет у нас собаки, я вообще собак не очень люблю, больше кошек, — объясняет она. — Мы с ним как-то поспорили на эту тему, а потом Деннис приволок подушку эту, начал корм покупать и вел себя так, будто прячет где-то в доме собаку. Газлайтил меня месяцами. — Правда? — Робби аж жевать перестает. — Ага. Хотя может собака и была… — Сантос хмурится. — Нет, не было никакой собаки, он просто любитель поиздеваться над несчастными слабыми девушками. Под «несчастной слабой девушкой» она подразумевает себя, хотя в это трудно поверить. — Не будешь по нему скучать? Сантос выразительно фыркает. — Нет, еще чего. Он мне нервы сильнее, чем работа, потрепал. — Несмотря на бодрость в ее голосе, губы ее слегка подрагивают. — Слава богу свалил. Она надолго замолкает. Съедается сначала один кусок, а потом и второй. — Я рада, что он нашел нужного человека, — заключает Сантос, задумчиво разглядывая корку. — Всем нам просто надо найти нужного человека, и тогда все закончится. Робби хочет спросить, как дела у них с Гарсией, но вдруг ощущает, насколько глубока пропасть между ним и Сантос. Он так много лет строил профессиональную карьеру, так много лет держал иерархию в коллективе, субординацию. Максимум — пиво после особо тяжелой смены и разговор о погоде. И кто у него есть сейчас? Такой же отчаянный друг, с которым они видятся только когда передают друг другу документы, и девушка, хотя их отношения похожи больше на юридический договор? После череды катастрофических ошибок и преступлений, единственным человеком, с которым Робби мог и хотел поговорить оказался изнасилованный им в разгар кризиса ориентации студент-медик. Ты доволен собой, Майкл Робинавич? Они с Сантос скомкано прощаются — все равно через пару часов общая смена, — и разбегаются в разные стороны, напуганные внезапным откровением. Робби отвозит Маю в квартиру, забывая ее там, и пешком отправляется в сторону больницы. Питтсбург печально моргает глазами фонарей, неоновыми вывесками баров. Закатное солнце блестит в окнах домов и режет глаза. Робби пинает пустую банку из-под колы, разглядывая свой город. Так редко люди вспоминают о том, где живут; так редко задумываются, что их город может быть чьей-то мечтой, что их жизнь может быть чьей-то мечтой. Погрязнув в рефлексии и самобичевании, они забывают ловить летний ветер на щеках и не видят бледно-розовых разводов витража на гранитном полу церкви. Ему давно уже нужно было сесть и подумать обо всем произошедшем. За последний год он изменился сильнее, чем за двадцать лет — сложно сказать, в лучшую или худшую сторону. Всю жизнь он презирал слабость, презирал насилие, зло, ошибки. Ты должен быть сильным, иначе, зачем тебе быть? Он потерял многих людей, дорогих сердцу друзей и возлюбленных, потому что не мог простить им бессилие. Требуешь — соответствуй. И Робби соответствовал. Все изменилось с приходом Денниса в его жизнь. С того самого инцидента на крыше, Робби только и делал, что предавал ради него все свои моральные ориентиры. Простить ему, простить себе. Деннис, сам того не зная, медленно отравлял Робби, захватывая лихорадочно мечущийся разум мыслью, разрушительной и мазохистской, «ну и пусть». И Робби впервые позволил себе такую слабость. Что сделано, то сделано. Робби до конца дней своих будет просыпаться по ночам от кошмаров, и опускать глаза, если случайно встретится с ним взглядом. Деннис Уитакер наконец-то будет счастлив, и это единственный правильный финал истории. На работу он приходит за час заранее и в странном расположении духа. Аббот вместо приветствия похлопывает по плечу. — Что с тобой? Выглядишь, будто в монастырь уйти собрался, — хмыкает он, заваливаясь в кресло в комнате отдыха. Робби улыбается, заваривая обоим кофе. — Неплохая идея, спасибо. — Нет, я серьезно. Давно тебя таким не видел. Робби оборачивается и ловит на себе настороженный взгляд друга, будто тот пытается рассмотреть мелкий текст субтитров у него на лбу. — Да день сегодня хороший просто, — передергивает плечом Робби. — Ну да, вам, дневным гадам, только бы на свадьбах гулять, а не работать. — Аббот закатывает глаза. — Ты сам попробуй как-нибудь поработать, очень увлекательное занятие. Робби щедро сыплет сахара в кофе Аббота. У них давно завелась традиция бесить друг друга по мелочам — называть неправильной формой имени, показательно есть пончик, когда другой сел на диету, приглашать в кино на фильмы ненавистных режиссеров. Быть любимым — значит быть познанным. А как еще показать любовь двум престарелым оболтусам, кроме как знать наизусть больные точки друг друга и устраивать каждую встречу иглоукалывание? — Рад видеть тебя таким, — ухмыляется Аббот ему под руку, когда Робби ставит чашку на стол. — Ты о чем? — Ты как будто сам не понимаешь. — Аббот фыркает. — Последний год ты на пороге суицида ежедневно был, вместо обычных трех дней в неделю. — Меня напрягает твоя привычка измерять психологическое состояние днями в неделю. — Робби садится напротив и со вздохом вытягивает гудящие ноги. Аббот пожимает плечами. — Меня в тебе тоже многое напрягает. Я ж не жалуюсь. — Жалуешься. — Когда это такое было? — Да вот сейчас. — Завались и пей свой кофе. Аббот щедро отхлебывает, не боясь обжечь язык. Несколько секунд он задумчиво покусывает внутреннюю сторону щеки и рассматривает холодильник. — Но я правда рад, что тебе лучше. Робби фыркает. Через час подтягиваются остальные врачи. Вымотанные, побелевшие от усталости, ночные сдают смену и плетутся домой, завистливо глядя на жужжащих от любви к жизни дневных. Ночные смены в Питтсбурге, не в разгар сезона, представляют собой по большей части череду обходов, болтовню со стабильными пациентами и их бессонницей, редкие автомобильные аварии и случаи для долгого списка под названием «на что еще мужчины среднего возраста в разгар сексуального кризиса могут упасть, поскользнувшись в душе». Робби как раз заполняет карточку одного такого, когда рядом со вздохом падает Сантос, известная своей рьяно выражаемой нелюбовью к заполнению отчетов. Но сейчас она вздыхает как-то особенно тягостно. Робби смотрит на нее поверх очков. — Ты чего? Сантос подпрыгивает, будто только сейчас его замечает. А может и правда задумалась и не увидела, черт ее знает. — Да не люблю в ночь работать. — Она раздраженно трет лоб. — Голова плохо соображает и… Она обрывается, заходясь в кашле. Здесь за слова «тихо как-то» или, упаси боже, «скучно» по черепу могут так постучать, что мозговая оболочка расслоится и серое вещество в пищевод уплывет. — Радуйся, хвосты по документации закрыть сможешь. А то вечно позже всех уходишь, — хмыкает Робби. Сантос явно едва сдерживается, чтобы не показать ему язык. — Ужасно несправедливо, что мы вынуждены работать, пока у кого-то там брачная ночь, — стенает она, чуть ли не тычась носом в компьютер. Робби, — вопреки тому, что пообещал себе не смеяться со всех пошлых шуток о том, чем сейчас занимается Уитакер, которыми не мог не разразиться коллектив, — хихикает, поджав губы. Сантос бросает на него странный, но определенно довольный взгляд. В приемном покое воцаряется тот особенный ночной ритм, который Робби выучил наизусть ещё на первом году интернатуры: редкие звонки, длинные паузы между ними, когда тишина становится почти осязаемой, как старая простыня, натянутая поперек коридора. Сестра за стойкой перебирает бумаги, чайник булькает на весь коридор, кто-то из пациентов в палате наблюдения включил телевизор на полную громкость, и оттуда доносится приглушенный смех закадровой аудитории. Сидячие места выглядят нелепо пустыми, как школьный класс после выпускного. Робби доделывает отчет, по привычке раз за разом проверяя время на часах. Стрелки ползут медленно, но верно. Он думает о том, что Деннис сейчас, наверное, уже дома. Снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки, заварил чай и сидит на диване, положив ноги на колени Алексу. Они смотрят какой-нибудь дурацкий фильм, и Деннис смеётся, запрокидывая голову, потому что больше не надо прятать свой смех. Робби ловит себя на том, что улыбается этой картинке. Деннис заслужил это. — Доктор Робинавич, — тихо окликает его дежурная медсестра, выныривая из-за угла с планшетом в руках. — Там мужчина пришел, жалобы на боль в груди, давление 180 на 110. Мы его в четвертую смотровую положили, просит главврача. Очень боится студентов. Робби кивает, откладывая ручку. В четвертой смотровой пахнет дешевым одеколоном и потом. Пациент — грузный мужчина лет шестидесяти, с красным лицом и одышкой — смотрит на него испуганными глазами кролика, застигнутого фарами грузовика. Робби задает стандартные вопросы, слушает легкие, смотрит кардиограмму. Обычная гипертоническая экстренность, ничего смертельного. Он диктует медсестре лечение, подписывает бумаги, и через полчаса мужчина уже сидит на кушетке, прижимая к груди пакет с рецептами, и благодарит таким голосом, будто Робби только что вытащил его из петли. Робби выходит в коридор, трет переносицу. Врачи лениво курсируют от одной палаты к другой. Те, кто пару часов назад, заливаясь смехом, кружился в танце и сгребал себе на тарелку побольше начос, облачились в свои скафандры против космического холода и боли. Правда слышатся еще отголоски мурчания Дэвида Боуи или хихиканья над сплетнями. Ночная смена течет дальше, перекатываясь с одного мелкого происшествия на другое, как река, которая вот-вот должна впасть в водопад, но пока ещё этого не знает. Робби успевает выпить еще одну чашку кофе, обменяться парой фраз с никак не утихомирящейся Сантос, заполнить три карты и дважды сходить в туалет, прежде чем что-то меняется. Сначала он не понимает, что именно: просто воздух становится плотнее, шаги громче, лица — напряженнее. Как собаки чувствуют приближающееся торнадо, прижимаясь пузом к земле, так и доктора ловят далеки всплески огней скорой до того, как она повернет к больнице. А потом дверь приемного покоя распахивается с грохотом, и вкатывается каталка, на которой лежит очередной пациент, и чей-то голос — кажется, фельдшера — кричит то, что Робби слышал тысячи раз, но сейчас каждое слово врезается в барабанные перепонки раскаленным гвоздем. Лишь несколько секунду спустя Робби понимает, что обстановку докладывает не фельдшер. — Проникающее ножевое в четвёртый межреберный слева от грудины, — Деннис сидит верхом на каталке. Он сжимает ладони на груди Алекса — нет, не Алекса, пациента, у него нет имени, есть только рана, есть только грудная клетка, которая должна подниматься и опускаться. Лицо в красных разводах, и Робби не сразу понимает, что это его кровь. — Колотая рана около трех сантиметров, проникающая. При поступлении давление — тридцать на ноль, пульс не прощупывается. Потеря крови — около двух с половиной литров. Дыхание самостоятельное, но агональное. Мир сужается до пятна света над его головой. Фельдшерица мельтешит рядом, не зная, стоит ли ей сдернуть Уитакера с каталки. Она растерянно оборачивается к Робби: — На месте происшествия он был в сознании, но быстро отключился. Кровотечение пытались остановить давящей повязкой, но не помогло. В машине перелили один литр кристаллоидов, давление не поднялось. Транспортировка — одиннадцать минут. У него нет пульса уже около пяти. Робби смотрит на грудь Алекса — туда, куда вошел нож, туда, откуда все еще сочится кровь, несмотря на то, что второй фельдшер прижимает руки к ране, пока Деннис качает. Там может быть все что угодно: поврежденное легкое, перерезанная артерия, сердце. Что-то, что нельзя починить в приемном покое. — В реанимационную, — говорит Робби, не узнавая свой голос. — Живей. Каталку вкатывают в коридор. Деннис не слезает. Он продолжает сжимать грудную клетку Алекса — толчок, два, три, четыре — и даже не смотрит по сторонам. Его пальцы скользят по чужой крови, и Робби видит, как они дрожат, но не останавливаются. Он не остановится, пока не скажут. — Снимите его, — командуют откуда-то сбоку, и чьи-то руки хватают Денниса за плечи, отрывают от каталки. Он не сопротивляется. Позволяет снять себя, как тряпичную куклу, и замирает посреди коридора, глядя на удаляющихся врачей пустыми глазами. Робби хочет что-то сказать — «иди в ординаторскую», «присядь», «дыши» — но слова не складываются. Дверь операционной закрывается с грохотом, от которого звенит в ушах. В коридоре воцаряется тишина — только гудят лампы и кто-то плачет где-то вдалеке, не переставая. Робби смотрит на Денниса. Деннис смотрит на свои руки. Мальчик с руками по локти в крови. Деннис Уитакер. — Можно я ассистирую? — И думать забудь. Деннис передергивает плечами. В движении этом скользит что-то благодарное даже. Робби замирает на несколько секунд, рассматривая его потухшее лицо. — Триша, — подзывает он одну из взволнованных медсестер. — Осмотрите доктора Уитакера на предмет травм. Я в реанимационную. Боясь остаться с ним дольше, чем на пару секунд, Робби разворачивается и бежит вслед за каталкой. Прочь-прочь-прочь. Как можно дальше от шумно утопающего Денниса, который вот-вот осознает свое горе и начнет хвататься руками за все подряд. Прочь-прочь-прочь. От беспомощного вверенного судьбе комка разочарования и слез. Прочь-прочь-прочь. Когда Уитакер пойдет на дно, Робби хочет быть как можно дальше. Робби не жалко самому утонуть, он в этом болоте всю жизнь варится, ему не хочется цепляться за ноги проволокой и тащить еще ниже, пробивая второе и третье дно. Майклу нельзя находиться рядом со слабыми людьми, он их против воли тянет за собой и ломает, пока кости не перетрутся в муку и не перестанут хрустеть. Ему вообще не следовало становиться врачом. Операцию проводит половина отделения. По хорошему выгнать бы их всех, да и самого Робби впридачу, из-за конфликта интересов. Но сейчас тот редкий случай, когда факт, что еще пару часов назад вы читали тосты на свадьбе пациента, только добавляет концентрации. У докторов, собравшихся здесь, чуть ли зубы в порошок не стираются от собранности. И Робби благодарен им за это, потому что сам он чувствует, что реальность уплывает у него из-под ног. Он вжимается в угол стола и молча наблюдает за уверенными движениями кистей. Скальпель. Тампон. Щипцы. Тампон. Напряженный пневматоракс слева. Надо делать торакотомию. Тампон. Переводим в операционную. — Робби, как там Уитакер? МакКей прямо напротив, вся измазана черной застывающей кровью. Ее глаза, холодные злые серебристые глаза, почти светятся под хирургической лампой. — Пойду проверю. Дала ему отмашку. Робби не человек вовсе, не врач — призрак. Он шатается по коридору от стены к стене, от койки к койке. Думать сложно, мысли застывают как свежий цемент. Восемьдесят, восемьдесят один, восемь два. Oos scaphoideum, os lunatum, os triquetrum, os pisiforme, os trapezium, os trapezoideum, os capitatum, os hamatum, osssa metacarpi I, II, III, IV, V, phalanges proximales, phalanges mediae, phalanges distales. — Вот ты где. Дана выплывает из-под руки, бледная и напуганная. — У него сотрясение второй степени и кожа лбу рассечена. КТ уже сделали, все чисто. — Дана перехватывает его за локоть, не давая пройти мимо. — Четыре шва, наложил Джесси. Зрачки одинаковые, речь внятная. Пульс 120, давление 150 на 90. Он сейчас в ординаторской с Джесси, Тришей и всеми, кто сейчас не в операционной. — Понятно, спасибо. — Робби сам не узнает свой голос. — Что случилось? — Вот сам у него и узнаешь. Дана тащит его в комнату с открытой дверью. Там, в трогательной полутьме, битком набились врачи и медсестры. Как сидящие совы на ветках, они окружили Уитакера, разглядывающего свою кружку с травяным чаем. Робби жестом выгоняет всех наружу. Слышится злое кудахтанье и сочувствующие похлопывания по спине. — Как он? Уитакер не поднимает головы. Робби без понятия, как там Алекс. — Стабилен, но еще оперируют. Ты молодец, все правильно сделал. Он кивает. Потом еще раз. И застывает, словно впадая в спячку. Они втроем замирают во времени, слушая отдаленный писк аппаратов ИВЛ и цокот каблуков по коридору. Дана привалилась плечом к косяку двери, Робби сидит на стуле напротив Уитакера, а сам Уитакер сгорбился над своей кружкой чая и даже, кажется, не дышит. Темнота размывает границы их тел, смешивая между собой. Робби до боли знакома эта полутемная ординаторская и запах отчаяния в воздухе. Он словно раз за разом возвращается в этот момент, проживает худший день сурка. Он хочет помочь, но не может. Не знает как. У него профессия — помогать людям, а он в растерянности руками разводит. Некоторые раны не заживают. Некоторые поступки нельзя простить. Некоторые страхи и травмы передаются дальше, как инфекция. Бледное лицо Денниса, кровоподтек над правой бровью, почти у виска. Растрепанные, слипшиеся от крови волосы. Он в пижамных клетчатых красных штанах и футболке с человеком пауком. Господи, да он еще и босой. Должно быть, в сланцах был. Робби стягивает с себя толстовку и накидывает ему на плечи. Деннис даже не дергается, только моргает сонно, не сводя глаз с пакетика чая. Когда операция заканчивается, первой в комнату врывается Сантос. Она падает на колени и порывисто обнимает Уитакера, который только с ее присутствием делает глубокий жадный вдох. Несколько секунд она так и сидит на полу, обхватив его руками поперек живота, а он цепляется пальцами за ее плечи, сжимаясь в комок. Когда в ординаторскую скромно заглядывает Мэл, — Робби не может не заметить, что ей пришлось сменить хирургичку, — Сантос так же поспешно поднимается и падает на софу поблизости. Не отпуская, впрочем, руки Уитакера. Они наперебой с подоспевшим Лэнгдоном обещают, что все будет хорошо, он в отключке, но стабилен и прогнозы отличные. Может повезет и к утру очнется. Уитакер растерянно улыбается коллегам, очевидно страдая от повышенного внимания, но прогнать их не может: они сами едва от переживаний не попадали. Всем в этой комнате нужно чуточку психологической поддержки. С каждым новым человеком дверь открывается все шире и свет из коридора вгрызается в линолеум, стараясь захватить как можно больше пространства. Врачи стекаются на горе, как моль на огонь, уже спустя пару минут комната снова жужжит от тихих переглядок и чужой жалости. Когда в перешептываниях звучит слово «полиция» Уитакер впервые за полчаса открывает рот: — С фельдшерами сразу послали офицера, меня уже опросили. В парке, должно быть, сейчас криминалисты. Майк, по крайней мере, точно. — Столкнувшись с непонимающими взглядами, он поясняет: — Около двух часов мы вышли подышать воздухом, буквально на пять минут. Тут из темноты на нас кто-то набросился, я… я не успел разглядеть. Должно быть грабитель, не знаю. Он ударил меня торцом ножа по голове, я отключился на пару секунда, а когда пришел в себя все уже было… Он судорожно облизывает губы. — Просто пиздец, — в тишине раздается голос Сантос. Воздух густеет, раскаляется, дрожит на жаре от десятка открытых огнедыщащих пастей. — Я пойду проведаю Алекса, — вместо ответа говорит Уитакер и решительно поднимается со стула. Только сейчас он, кажется, замечает толстовку на себе — ищет глазами Робби и благодарно, но вымученно, улыбается ему. Робби слегка кивает. — Он в третьей… — Все в порядке, я найду. Пошатываясь, Уитакер сбегает из комнаты. Все вдруг остро ощущают неловкость и свою бестактность. При свете ламп из коридора они становятся похожи на стервятников. — Надо снова потребовать у Глории охрану, — вздыхает Дана, первой нарушая тишину. Лэнгдон цокает. — А толку? Через несколько месяцев снова снимут. — Да, но хотя бы неск… Ее прерывает страшный грохот. В суде они скажут, что это была самозащита. Все, как один, подтвердят, что видели своими глазами: у Денниса Уитакера-Пирса не было выхода, все случилось так быстро и было так страшно, криминалисты все подтвердили. Это так ужасно, он, должно быть, пробрался через въезд для скорых, у нас нет там совсем охраны. Это так ужасно, так страшно. Хорошо, что для Денниса все обошлось. Маньяк этот. Отброс. Нацист. Судья, престарелый темнокожий линкольнец, у которого дочка в прошлом году поступила на медфак, поднимет взгляд от дела и пробежит им по бледному истощенному лицу Денниса. Бедный мальчик, подумает судья, бедный мальчик, он едва старше моей дочери. Что, конечно, неправда, но время относительно. Судья стукнет молотком и признает Денниса Уитакера-Пирса невиновным. Невиновным в убийстве. Нет зрелища страшнее, чем пол десяток врачей, бегущих изо всех сил по больничному коридору. В медицинском факультете пора проводить марафоны — быстрее, чем испуганный доктор может бежать разве что испуганный пожарный. Но даже с тем неподъемным страхом, что разорвал сердце Робби в тот момент, когда он только услышал этот шум, он никак не мог успеть. На полу в луже крови сидит Деннис. Он растерянно оглядывает лежащее у его ног тело — тело Кевина с воткнутым в шею скальпелем, которое все еще крепко сжимает нож боуи в руке. Разумеется, доктора больницы Питт бросились к пострадавшему, осмотрели его, попытались реанимировать, но ничего не смогли сделать. Разумеется, они не замерли на пороге палаты, во все глаза пялясь на расползающееся на груди мертвого Алекса Пирса пятно. Рана от широколезвийнного ножа с тяжелым основанием, которым легко можно оглушить человека. На несколько долгих секунд город замер. Все слушали тихие хрипы, бульканье в перерезанном горле. Звук этот оставался шрамами на барабанных перепонках, въедался в мозг, как кислота. Только Деннис, казалось, его не слышал. Он вообще ничего не слышал и про Кевина забыл напрочь. На слабых руках он подтянулся к кровати и растерянно пытался закрыть новую рану Алекса ладонями. По полу за ним тянулся блестящий бордовый след, похожий больше на разлитый пунш, чем на настоящую кровь. — Деннис, — окликнул его Робби. Голос утонул в тишине и рваном дыхании Денниса. Ему рассекли предплечье. — Уитакер! Он вздрогнул и обернулся. Босой, в пижамных штанах, в майке с человеком-пауком. С ног до головы перепачканный кровью: своей, мужа и его убийцы. Некоторые люди просто не могут быть счастливы. Наверное, они прокляты. Как ослепшие волки они бредут по кругу, протаптывая в снегу багряные круги, стирая ноги до язв, до голых костей. Жизнь раз за разом возвращает их в кольцо из красных флажков, страх к которым они впитали еще щенятами с грудным молоком. Мальчик с глазами волка. Деннис Уитакер.