Le Seizième Jour — шестнадцатый день

По улицам изолированного метелью и стоячей рекой города вальяжно прогуливался мороз. Он, словно сеньор, оглядывал свои владения и собирал подать — тепло из домов, разрисовывал окна в знак своего присутствия... Жизнь здесь затихла на время непогоды. Солнце уже давно село. Световой день хоть и пошёл на увеличение, но всё равно оставался невозможно коротким. На севере Квебека зима суровая. Ни одна здравомыслящая душа не высунет нос в такой холодный, снежный вечер, как сегодня. За окном бушевал ветер, гоняя по кругу море снежинок. На улице было так тихо, что даже Ген, с его-то слухом, не мог расслышать ни треска деревьев, ни редкого воя животных.

Тишина.

Лишь завывание ветра и треск дров в камине. Маленькие искры-звёздочки подлетали вверх и бесследно исчезали. Языки пламени взмывались вслед за ними, будто пытаясь поймать беглянок, но не добивались своего и гасли. Так круг повторялся. Исходящий от огня жар вместе с приглушённым светом медленно, не торопясь, заполнял собой комнату. Пускай холод уже отступал и не пробирал до костей, Гену всё равно было этого мало. Части тела, которые не мог прикрыть тёмно-зелёный плед из тёплой овечьей шерсти, страдали особенно сильно. Его пальцы, державшие деревянные спицы, то и дело подрагивали. Временами приходилось откладывать пряжу, чтобы размять руки и разогнать по сосудам кровь. Это заметно замедляло процесс. За спиной послышался знакомый шорох шагов и скрип половиц. Через пару мгновений на ковёр опустился поднос с двумя чашками. Пар от них клубился и поднимался вверх неровными из-за жара костра струйками. — Как успехи? — Он уселся рядом. — Почти закончил. — Ген облокотился на плечо Сенку. Оно у него было очень тёплым, даже горячим. Хотя, казалось бы, не он отогревался тут уже битый час. Они сидели так ещё какое-то время — каждый занимался своим делом. Сенку читал очередной научный журнал, посвящённый новым открытиям в области медицины. Даже во время отдыха работа его не отпускала. Ген же продолжал вязать петлю за петлёй, из которых вырисовывались ровные столбики. Так он наращивал длину и объём будущему изделию. Периодически по комнате глухой волной прокатывался звон чашек о металлический поддон. Что-что, а чай у Сенку всегда был отменным. Себе он заварил чёрный, как смоль. Ген уже только по запаху мог ощутить на кончике языка его горечь и терпкость. Любимого Сенку всё же решил пощадить, поэтому в кружке у него была смесь из липы и шиповника с ложечкой мёда для сладкой нотки. Таким исходом Ген остался вполне довольным. — Готово! — Он победно вскинул своё творение, напоследок ещё раз оглядел и, наконец, обернувшись к Сенку, накинул шарф ему на шею. Ген закрывал ему подбородок то одной стороной, то другой и любовался не столько самим изделием, сколько учёным. Красная пряжа симпатично подчёркивала его алые глаза, в которых плясало отражение огня. — Какой ты всё-таки у меня красивый. — С этими словами он притянул его за концы шарфа и быстро поцеловал в кончик порозовевшего носа. Веки Сенку на мгновение дрогнули, а уголки губ сами собой приподнялись в улыбке, которую он тут же подавил. Губы у Гена были прохладными, но не холодными — достаточно, чтобы создать приятный контраст с горячей кожей. От такой нехитрой нежности и комплимента, сказанного будто невзначай, Сенку залился очаровательным румянцем, чем вызвал у Гена умилительный смешок. — Лучше бы ты себе что-нибудь связал, а то мёрзнешь постоянно. — Было бы глупо это оспаривать, но Ген понимал, что за ворчанием Сенку просто маскировал свою заботу. На деле же он будет ценить подарок, как зеницу ока. — Зачем мне шарф? Если ты будешь тёплым, то я всегда смогу согреться об тебя. — И, дабы подтвердить свои слова, он, как кот, сполз ему головой на колени, зарылся носом в одежду, вдыхая любимый аромат. А пальцы сплёл за спиной под халатом, чтобы было ещё теплее. Сенку всегда пах по-разному. В палате для пациентов — горькими травами и спиртом. На кухне — крепким кофе, наверное, именно из-за этой ассоциации он перестал вызывать у Гена отвращение. Но самым любимым для него был запах чернил, старых страниц и каких-то неведомых химикатов, который пронизывал весь рабочий кабинет и по совместительству спальню. Именно его Ген считал самым правильным и честным. Из-за того, что Сенку только недавно закончил работать, он ещё не выветрился до конца, впитавшись в одежду. Нежась в живом и таком долгожданном тепле, Ген наконец согрелся и немного задремал. Его гладили по волосам, как кота. Сначала движения Сенку были осторожными, словно он боялся ненароком задеть оголённый нерв, но со временем они становились всё увереннее. Пальцы гуляли по макушке до загривка, невесомо касались шеи, вызывая табун мурашек, вплетались в чёрно-белые пряди... Под такой незатейливой лаской мысли текли медленно и неразборчиво, вертясь возле одной темы, чтобы не утонуть в потоке сознания. Наверное, если бы Сенку проводил ассоциации, что маловероятно, то Ген скорее всего тесно сплёлся с запахом и видом крови. И не только потому что он вампир, хотя и поэтому тоже. Асагири не мог помнить, как впервые попал в этот дом, но был уверен, что вытекающая из раны в плече красная жидкость покрыла его целиком. Во время лечения она ещё пару раз открывалась, портя любимые рубашки. Даже еда, которой Сенку «лечил» его анемию, была с кровью. Теперь же он буквально пил её с добровольной подачи самого доктора. Рука Сенку замерла. Ген почувствовал, как тот обернулся и тяжело вздохнул. Видимо, он смотрел на настенный календарь. Свет от камина туда не доходил. Всё ещё находясь на границе сна и здравого сознания, Ген подумал, что ему, вероятнее всего, приходится щуриться, чтобы в полумраке разглядеть цифры на бумаге. Воображение само начало рисовать картинки: красные глаза с прищуром, недовольная морщинка между бровей и поджатые губы. Без сомнений — очаровательное зрелище. — Ген, ты опять не напомнил мне про приём крови. — В его голосе не было упрёка, и, чтобы в очередной раз подчеркнуть это, он мягко провёл рукой по чёрно-белым волосам. — И я молодец, так забегался, что совсем из головы вылетело. Сердце неприятно сжалось. Под тяжестью реальности туман дремоты стремительно рассеивался. Ген не забыл. Как вообще можно забыть про то, от чего зависит твоя жизнь? Но и напоминать не спешил. Больше всего ему не хотелось, чтобы Сенку считал, будто кровь — единственное, что от него ждут. Ведь это не так. Когда Ген только его увидел, ему в голову и мысль не пришла использовать Сенку как источник «живительной воды». Только в случае самообороны, разве что, но это была экстренная мера, и он очень рад, что до этого не дошло. Даже когда Ген был в отчаянии из-за закончившихся запасов крови на чёрный день, идея пробраться ночью к Сенку в спальню и незаметно выкрасть у него пусть и немного жизненных сил противила ему. Да, он не святой. До этого ему было нормально питаться пьяницами и проститутками — теми, на кого всем наплевать, без их согласия и иногда лишних церемоний. И на зверства Хёги ему в общем-то было наплевать, пока они не коснулись его напрямую. Но с Сенку всё по-другому. О нём была потребность заботиться, оберегать, вязать шарфики, чтобы он не мёрз. Его хочется обнимать до скончания веков, целовать до онемения губ, касаться везде, до куда только руки дотянутся. Даже если бы он не был его источником крови, эти чувства ничуть не изменились бы. До встречи с ним Ген даже и не думал, что может быть настолько зависимым. Это пугало. Всё ещё живая память о его старой жизни то и дело тревожно звенела напоминанием: «Ничто не длится вечно». Ну, и пусть не длится. Ведь стоит только посмотреть в эти алые глаза, сияющие тысячью звёзд и планет, как все тревоги о будущем исчезают, будто их и не было. Что бы ни случилось, Ген знал точно — Сенку его не предаст и не оставит умирать. — Прости... — Слова тянулись вязкой смолой. Ему, как кислород, казалось необходимым убедить его, что ничего страшного в этом нет. Ничего ужасного и правда не произошло. — Сенку, милый мой, я не хрустальный. Ты же знаешь, какой я сильный. Пусть не в физическом смысле, но силы духа мне действительно не занимать. Со мной ничего не случится, если пропущу или отложу один приём крови... — Чтобы звучать более убедительно, Ген поднялся, положил руки ему на плечи и застыл... Утонул в виноватом взгляде тех самых глаз, в которых одновременно могли мерцать звёзды, гореть огни и плясать черти. Под ложечкой больно заныло. Нет, больше, чем вешать на Сенку ярлык «мешочка с кровью», ему претил вот такой его вид. Виноватый, что забыл о чём-то очень важном, не доглядел или, пусть даже теоретически, сделал больно. Ничего не оставалось, кроме как сдаться под этим натиском. — Но... Если ты так переживаешь, мы можем исправить это недоразумение прямо сейчас. — Будь добр. Гену дважды повторять не было нужды. Он бы нагло соврал, если бы сказал, что ему не нравились их «процедуры». И на деле тяжелее всего в минуты ожидания становилось далеко не из-за недостатка бесспорно важного ресурса. Смотреть, как Сенку внимательно наблюдает за каждым движением не из страха или недоверия, а из чистого исследовательского любопытства и желания. Касаться каждого миллиметра его тела и следить за ответной реакцией. А она точно будет выше всяких похвал! Всё это было куда более ценным. После прелюдий Гену казалось, что он уже сыт и кровь ему и в помине не нужна, но так только казалось. Одним быстрым движением он оседлал его бёдра, занял место поудобнее, придавив тяжестью своего тела. Рвано бегая, сизый взгляд скрупулёзно исследовал картину — настоящий шедевр мирового искусства — перед собой, чтобы не упустить из виду и малейшей детали. Светлые волосы, обычно аккуратно собранные в хвост, были растрёпаны. Ген не удержался и запустил в них пальцы, нарочно задел кончик уха, чем вызвал лёгкую дрожь. Не сказать, чтобы они были сильно приятными на ощупь, но ему это было неважно. Главное, что это волосы Сенку. Его прекрасного во всех отношениях Сенку. Одна сторона халата уже сползла с плеча, позволяя лучше рассмотреть складки рубашки на груди. В алых озёрах мелькали горячо любимые черти и жадный блеск. На него смотрели не менее выжидающе, сжимая руками талию. Ген же не торопился. Специально дразнился. Вёл себя как настоящий сомелье, который пробует на вкус коллекционное вино двадцатилетней выдержки. По крайней мере, насколько хватало терпения. Первый сокрушительный удар в порыве желания пришёлся на лицо. Он осыпал горячий лоб, щёки и нос россыпью лёгких поцелуев. Они, как снежинки, таяли на коже, столько в них было трепета и нежности. Самую сладкую часть — губы — специально не трогал. Только единожды коснулся уголка, ещё больше подстёгивая интерес, хотя сам внутри сгорал. Пару раз хотел всё бросить и жадно впиться в них, но вовремя себя отдёргивал. Под руками, которые оглаживали шею и грудь, чувствовался неровный пульс. Он то затихал, то ускорялся, стоило Гену немного отстраниться. А отстранялся он часто. Просто чтобы затуманенным взглядом наблюдать за подрагивающими ресницами, сбивчивым дыханием и румянцем, который растёкся по лицу Сенку. Он стал ещё ярче и краснее, казалось, что это просто те самые озёра вышли из берегов. В них и утонуть не жалко. Дорожка из нежных, влажных прикосновений спускалась ниже. Сначала по неровной линии челюсти, потом коснулась артерии на шее. И теперь стук сердца стал ещё звонче и громче, чем через одежду, но не только Сенку страдал от надрыва грудной клетки. По венам у Гена давно текла расплавленная сталь. Внутри всё сжималось и плавилось. Разом обострились все чувства. Ещё чуть-чуть, и он бы потерял рассудок от их избытка. Сошёл с ума, не иначе. И чтобы приостановить столь губительный процесс, потому что после такого сознание обратно к нему точно не вернётся, Ген решил поскорее перейти к самому интересному. Пальцы судорожно расстёгивали пуговицы. Это получалось плохо, они дрожали. Терпения хватило только на первые три. Этого было достаточно, чтобы, спустив рубашку с плеч до локтей, оголить золотистую кожу. Сама собой рука потянулась, чтобы ощутить ещё больше чужого жара. Грудь у Сенку неравномерно вздымалась, а от каждого, даже малейшего прикосновения его пробирало крупной дрожью. Ген мог бы вечно смотреть и трогать этот горячий шёлк, натянутый на стальные прутья мышц, сквозь который проступали очертания рёбер. Почему с Сенку ещё не слепили ни одной статуи? Давид с Аполлоном меркли на фоне его великолепия — и всё равно удостоились этой чести. Хотя... к чему пытаться описать чары, которым легко поддаётся всякий, но которые никто не может постичь? Вот и Ген так думал. Пусть это маленькое чудо останется только его и для него. Он одной рукой отвёл подбородок Сенку в противоположную сторону, а другой провёл линию от челюсти до самого основания шеи, там, где она встречается с ключицей. Нашёл пульсацию — не ту, звонкую, что бьётся в горле, а тихую, тонкую нить жизни, проступающую голубым следом. Идеальное место. Там, где жажда не встречается со смертью. Ген прильнул к мягкому телу, но всё ещё не спешил впиться в него клыками. Сначала он медленно вдохнул тёплый запах кожи, солнца и совсем призрачной ноткой мыла. Потом покрыл поцелуями — медленными и горячими. Его движения чем-то напоминали то, как доктор обрабатывает раны пациентам ваткой, смоченной в спирте. Только Ген старался не столько подготовить кожу, сколько успокоить сердце. Сам укус был абсолютно безболезненным, благодаря невероятно острым клыкам. Зачастую Сенку замечал его только после того, как по груди начинала стекать тонкая струйка тёмно-бордового цвета. Это становилось заметно, когда он отчаянно втягивал в грудь воздух и замирал. По сравнению с разгорячённым телом стремительные потоки казались приятно холодными. Но на смену прохладе сразу же приходило ещё более горячее, привычное Гену прикосновение. Он оперативно слизывал редкие ручейки крови, в короткие паузы не забывая смаковать её на вкус. У Сенку кровь особенная. Горьковато-терпкая, даже немного сладкая, как его губы после того чая. Без ярко выраженного металла. Словно ешь из серебряной посуды, а не пьёшь жидкое железо. Ему никогда не нравился именно этот аспект его «диеты». Послевкусие — долгое, с грустной горчинкой и лёгкой химической сухостью — идеально подходило Сенку. Ген за свою жизнь успел испить немало крови, но эту не забудет никогда. Она опьяняет лучше любого вина, и он бы ни за что в жизни не променял бы её ни на какую другую. Ручейки становились всё тоньше, пока не превратились в капли и не остановились совсем. Но теперь этого было мало. Огонь, что растёкся по венам, не собирался утихать, только скапливался ноющей истомой внизу живота. Кажется, их веселье только начинается...