«Психиатрическая клиника»

***

Три дня. Ровно столько Одри продержалась, прежде чем снова спуститься в «Нулевой блок». Она убеждала себя, что дело в бумажной волоките, в изучении архивов клиники, в бесконечных совещаниях с Фелонией. Но где-то на периферии сознания, там, где живут самые честные и темные мысли, она знала правду: она готовилась. Она собирала себя по частям, как солдат перед выходом на минное поле. Строже костюм — темно-синий, глухой ворот, никаких лишних пуговиц. Волосы затянуты так туго, что болит кожа головы. Двойная доза кофеина, чтобы убрать дрожь в руках. Сегодня она не позволит ему залезть ей в голову. Сегодня она врач, а он — пациент. Когда шлюз открылся, Одри встретила привычная стерильная тишина. Малек был на том же месте. Казалось, он вообще не двигался эти три дня. Он сидел, откинувшись на спинку стула, руки расслабленно лежали на подлокотниках. Но как только она подошла к стеклу, его голова дернулась в её сторону. Голубые глаза вспыхнули. Он ждал. Одри села на стул со своей стороны, разложила бумаги и включила микрофон. — Доброе утро, Малек. В этот раз она не стала называть его «мистер Синер». Это была маленькая тактическая уловка — сократить дистанцию, показать, что она не боится называть вещи своими именами. — Одри, — его губы тронула легкая, почти невидимая усмешка. — Я думал, ты не вернешься. Многие не возвращаются после первого взгляда в бездну. — У меня есть работа. И я намерена её выполнить, — сухо ответила она, игнорируя его тон. — Сегодня мы попробуем другой подход. Метод свободных ассоциаций. Я называю слово, вы говорите первое, что приходит в голову. Это поможет мне понять структуру вашего мышления. Малек рассмеялся. Это был тихий, низкий звук, от которого по стеклу, казалось, пошла вибрация. — Структуру мышления? Ты хочешь каталогизировать хаос, доктор? Ну хорошо. Давай поиграем. Но с одним условием. Одри напряглась. — Условия здесь ставлю я. — О, брось. Игра в одни ворота скучна. Равноценный обмен. Ты получаешь мою ассоциацию, я получаю твою правду. Ответ за ответ. Одри колебалась. Это было нарушением протокола. Нельзя вступать в личный диалог с социопатом. Но стандартные методы с ним не работали. Ей нужно было заставить его говорить. — Хорошо, — кивнула она. — Но если вы начнете уходить от темы, сеанс окончен. Малек наклонился вперед, его голубые глаза сузились, фокусируясь на ней. — Начинай. — Семья, — бросила Одри первое слово. — Клетка, — мгновенно ответил Малек. — Твоя очередь. Почему ты носишь кольцо на цепочке под блузкой, но никогда не надеваешь его на палец? Одри невольно прижала руку к груди, где под плотной тканью пряталось простое серебряное кольцо. Мамино кольцо. Она никогда не доставала его при посторонних. — Это не относится к делу. — Ответ за ответ, доктор, — мягко напомнил он. Его голос обволакивал, проникал в уши, как густой мед. — Ты согласилась на сделку. Одри стиснула зубы. — Это память о матери. Она умерла, когда я была ребенком. Следующее слово: Власть. — Иллюзия, — отбил Малек, даже не задумываясь. — А теперь скажи мне, Одри… Кого ты пыталась спасти, выбрав психиатрию? Мать? Или себя? Удар был точным. Слишком точным. Одри почувствовала, как перехватило дыхание. — Страх, — произнесла она громче, пытаясь перехватить инициативу. — Топливо, — ответил он. И тут же добавил, понизив голос до интимного шепота: — Ты пахнешь им. Страхом. Но не тем, который заставляет бежать. Твой страх другой. Он липкий, сладкий. Ты боишься не меня. Ты боишься того, что я могу быть прав. — Хватит, — Одри хлопнула ладонью по столу. — Вы нарушаете правила. — Правила придумали слабые, чтобы защититься от сильных, — Малек встал и медленно подошел к стеклу. Он был так близко, что Одри могла рассмотреть каждую ресницу, окаймляющую эти невозможные ледяные глаза. — Посмотри на меня, Одри. Не как врач. Как женщина. — Сядьте на место! — приказала она, но голос предательски дрогнул. — Ты приходишь сюда в застегнутой на все пуговицы броне, — продолжал он, игнорируя приказ. Его голос стал тише, глубже, приобретая гипнотические нотки. — Ты прячешь свои волосы, свои глаза, свое тело. Ты хочешь казаться бесполой функцией. Но я слышу, как бьется твое сердце. Я вижу, как расширяются твои зрачки, когда я смотрю на тебя. Одри хотела встать и уйти. Она должна была встать и уйти. Но её тело не слушалось. Она сидела, парализованная его голосом, его присутствием. Это было похоже на транс. — Ты одинока, Одри, — произнес он утвердительно. — Ты возвращаешься в пустую квартиру, включаешь телевизор, чтобы не слышать тишины, и пьешь вино, которое тебе не нравится. Ты касаешься себя в душе, пытаясь смыть грязь чужих безумий, но это не помогает. Тебе холодно. Одри вспыхнула. Краска залила её шею и щеки. Это было вторжение. Грязное, наглое, невыносимо точное вторжение в её интимную жизнь. — Вы… вы не имеете права… — Я предлагаю тебе тепло, — перебил он её. — Не то тепло, которое дают батареи или дешевое вино. Я предлагаю тебе огонь. Истину. Он прижал ладонь к стеклу, прямо напротив её лица. — Спроси меня. Спроси то, что ты действительно хочешь узнать. Не из своего дурацкого списка. Спроси меня о том, что не дает тебе спать по ночам. Одри смотрела на его ладонь. Длинные пальцы, бледная кожа. Ей вдруг безумно захотелось приложить свою ладонь с другой стороны. Почувствовать тепло через холодный барьер. Она сглотнула, борясь с наваждением. — Что вы сделали с теми людьми, Малек? — спросила она шепотом. — Почему вы их убили? Малек улыбнулся. На этот раз улыбка была не хищной, а почти грустной. — Я не убивал их, Одри. Я их освобождал. Они были заперты в своих маленьких, лживых жизнях, как ты заперта в этом костюме. Я просто открыл дверь. Он чуть наклонил голову, и прядь черных волос упала на лоб. — И однажды… я открою дверь и для тебя. Одри резко выключила микрофон. Её руки дрожали так сильно, что она едва смогла собрать бумаги. Она не сказала ни слова. Просто вскочила, опрокинув стул, и выбежала из комнаты, слыша, как в спину ей несется тихий, бархатный смех. Оказавшись в коридоре, она прижалась спиной к стене и сползла вниз, жадно хватая ртом воздух. Её сердце колотилось где-то в горле. Под блузкой, там, где висело кольцо, кожа горела, словно к ней приложили раскаленное железо. Он залез ей в голову. Всего за десять минут он вскрыл её защиту, как консервную банку. И самое ужасное было не то, что он знал о её одиночестве. Самое ужасное было то, что на долю секунды, глядя в эти ледяные глаза, она захотела, чтобы он открыл эту чертову дверь.