Тень Первенца

Нетеям шел по тропе так, как учили его в лесах Оматикайя: мягко перенося вес, не задевая сухих веток, сливаясь с шумом ветра в кронах деревьев. Сердце билось часто, в такт предвкушению. Когда за последним выступом скалы открылась та самая лагуна, он замер. Анури была там. Но вместо того чтобы смотреть на горизонт, как он ожидал, она лежала на песке, подложив руку под голову. Её дыхание было глубоким и мерным. Она уснула. Нетеям подошел ближе и опустился на колени рядом с ней, стараясь не разбудить. Сейчас, без своей «маски» и пронзительного взгляда будущей Цахик, она выглядела совсем юной и беззащитной. Её идеальная прическа немного растрепалась, на коже остались следы соли, а ладони, которые она так тщательно скрывала днем, были в мелких ссадинах от веревок и корзин. Он смотрел на неё, и на его губах появилась невольная улыбка. Эта девушка ворвалась в его жизнь так внезапно, разрушив все планы на спокойное обучение у моря, что он и глазом не успел моргнуть, как она заняла все его мысли. Эйва связала их, но Нетеям понимал: даже без этой связи он не смог бы пройти мимо этой силы, скрытой за хрупкими плечами. «Сколько же ты на себя взвалила», — подумал он, осторожно протягивая руку. Его пальцы замерли в паре сантиметров от её лица, боясь нарушить этот редкий покой. Он знал, что Тоновари и Ронал смотрят на их связь как на ошибку природы, на недоразумение, которое нужно «переждать» или исправить. Нетеям уже давно перебирал в голове варианты. Что он должен сделать? Стать лучшим воином клана? Совершить подвиг, который заставит вождя Меткайина признать в лесном на'ви достойную пару для своей наследницы? Или просто продолжать быть рядом, доказывая преданность каждым поступком? Он понимал, что Анури выбрала путь «идеальности», чтобы успокоить родителей, но видеть её такой изможденной было почти физически больно. Тихий всплеск воды заставил Нетеяма настороже обернуться, но это была лишь рыба. Он снова посмотрел на Анури. Солнце медленно тонуло в океане, окрашивая её кожу в мягкие золотистые тона. Сейчас, в этом тайном месте, охраняемом Циреей и Ло’аком, время будто остановилось. Нетеям сел удобнее, загораживая её своим телом от заходящего солнца, чтобы оно не светило ей в глаза. Он решил, что будет сидеть так столько, сколько потребуется. Если у них нет возможности говорить или касаться друг друга днем, он подарит ей хотя бы эти полчаса спокойного сна, охраняя её покой так же верно, как он когда-то охранял границы родного леса.

***

Аонунг шел со стороны тренировочных площадок, вытирая пот с лица после спарринга с молодыми воинами. Заметив впереди знакомые силуэты Циреи и Ло’ака, он нахмурился. Они сидели на поваленном дереве у самого входа в густые заросли, ведущие к их тайному месту, и выглядели слишком беззаботными для тех, кто просто «вышел подышать». Подойдя ближе, Аонунг скрестил руки на груди, переводя взгляд с сестры на лесного мальчика. — И что вы тут застряли? — прямо спросил он. — Где Анури? Мать уже начала спрашивать, закончила ли она с корзинами. Цирея замялась, бросив быстрый взгляд на Ло’ака, но тот лишь невозмутимо пожал плечами. — Она там, — Цирея указала подбородком в сторону скал. — Переводит дух. Она совсем выбилась из сил, Аонунг. Нетеям пошел к ней... просто убедиться, что с ней всё в порядке. Лицо Аонунга на мгновение окаменело. В его душе бушевал настоящий шторм. С одной стороны, он признавал Нетеяма и видел, как сестра хочет его выбрать. С другой — в глубине души, там, где жил сын вождя, он всё еще отчаянно надеялся, что связь, о которой твердит Эйва, — это просто ошибка. Ошибка, которая не разрушит жизнь Анури, не заставит её идти против отца и не лишит клан идеальной Цахик. Он глубоко вздохнул, будто принимая окончательное решение. — Понятно, — буркнул он и, вместо того чтобы пойти за ними и разогнать «парочку», неожиданно уселся на то же бревно, с другого края. — Буду сидеть здесь. Вы двое слишком увлекаетесь своими разговорами, — он кивнул на Ло’ака и Цирею, — проглядите кого-нибудь, а потом нам всем достанется от отца. Ло’ак ухмыльнулся, оценив этот жест: Аонунг, несмотря на свои внутренние терзания, выбрал преданность сестре. Теперь заслон был практически непробиваемым. Однако за всей этой «скучковавшейся» троицей со своего помоста наблюдал еще один человек. Джейк Салли стоял, прислонившись к опоре маруи, и внимательно смотрел на детей. Он не видел Нетеяма и Анури уже добрых полчаса, а вид того, как Ло’ак, Цирея и теперь даже Аонунг плотно «закупорили» проход к скалам, говорил ему больше любых слов. Джейк невольно усмехнулся, покачав головой. Он слишком хорошо помнил себя в их возрасте и то, как они с Нейтири шли против всех правил. Он догадывался, что происходит за теми скалами, и хотя уговор с Тоновари жег ему совесть, мешать сыну он не собирался. — Пусть посидят, — тихо произнес он, когда Нейтири вышла из маруи и тоже начала оглядываться в поисках старшего сына. — Нетеяму нужно было проверить какую-то снасть у воды, он скоро вернется. Он перехватил взгляд жены и слегка сжал её ладонь, призывая не задавать лишних вопросов и дать молодым еще немного времени, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом.

***

Сон Анури был глубоким, но чутким — привычка целительницы заставляла её реагировать на любое изменение пространства. Сквозь дрему она почувствовала прохладу: кто-то закрыл её от заходящего солнца. Ей казалось, что это всё еще часть сновидения, где нет ни запретов отца, ни тяжелых корзин, а есть только покой. Она медленно открыла глаза. Лицо Нетеяма, подсвеченное золотом заката, было совсем рядом. В полусне его черты казались ей чем-то нереальным, созданным Эйвой из теней леса и морского света. Анури, еще не вернувшись в реальность, невольно улыбнулась. Она медленно подняла руку, кончиками пальцев касаясь его скулы, прослеживая линию челюсти. — И почему у тебя такое красивое лицо? — прошептала она, и её голос, низкий после сна, прозвучал пугающе искренне. Нетеям замер, боясь даже вздохнуть. Он не ожидал такой открытости, такой беззащитной нежности от той, кто весь день была подобна ледяной статуе. Но магия длилась не более пары секунд. Туман сна мгновенно рассеялся, и взгляд Анури сфокусировался. Осознание реальности ударило её, как холодная волна. Она резко отдернула руку и села, одним движением поправляя осанку. В её глазах больше не было нежности — только ледяная собранность. Она снова была будущей Цахик. — Что ты здесь делаешь? — голос её стал сухим и четким. Она быстро огляделась, оценивая обстановку. — Тебя не должны были видеть. Кто на тропе? — Цирея и Ло’ак, — быстро ответил Нетеям, внутренне пораженный тем, как быстро она захлопнула свою «броню». — Они прикроют. Никто не пройдет мимо них. Анури нахмурилась, вставая и отряхивая песок с колен. Полчаса сна вернули ей силы, но вместе с ними вернулось и понимание риска. — Ты безумен, Нетеям Салли, — произнесла она, глядя на него сверху вниз, хотя сердце всё еще предательски колотилось о ребра. — После вчерашнего разговора с отцом... это слишком опасно. Для нас обоих. Она сделала шаг назад, уже прикидывая в голове, как незаметно вернуться в деревню. Но Нетеям тоже поднялся. Он не собирался отступать так просто. Он подошел вплотную, и Анури, вопреки своему решению быть «идеальной», не отодвинулась. Он протянул руку, и на этот раз не стал спрашивать разрешения. Его ладонь легла ей на затылок, притягивая ближе. Анури замерла, её дыхание сбилось. Она должна была оттолкнуть его, сказать, что это недопустимо, но тепло его кожи и этот прямой, честный взгляд лесного воина сломили её сопротивление. Она сама подалась вперед, и когда их губы встретились, это не был робкий поцелуй. Это был выдох облегчения после невыносимо длинного дня. В этом прикосновении было всё: и её усталость, и его ожидание на причале, и их общая тайна. Всего несколько секунд, когда «идеальность» перестала иметь значение, уступив место тому, что Эйва заложила в них с самого начала. Анури первой отстранилась. Она тяжело дышала, а в глазах метались искры — не то страха, не то торжества. — Иди, — шепнула она, поправляя украшения на шее. — Уходи первым. Нетеям коротко кивнул, понимая, что лимит их удачи на сегодня исчерпан. Он исчез в зарослях так же тихо, как появился, оставив Анури одну на пустом берегу собирать последние осколки своей безупречности.