Mera

      Рейс Валлетта-София занял почти два часа. «Васил Левски» встретил запахами керосина и дешевого кофе из автомата, а сама София – тремя градусами тепла и слякотью.       Низкое серое небо придавливало город к земле. Влажный воздух пах талой водой и мокрым асфальтом. Завтра, если «Погода» на айфоне не врала, обещали ливневый снег. Последний раз Эйдан бывал в Болгарии, когда записывал «Беллу» с участием местного оркестра; и вот теперь ее объятия были не очень-то гостеприимны. Капли мороси пестрили стекла очков, превращая и без того серый пейзаж за ними в невнятное расплывчатое пятно.       Дверь черной машины захлопнулась. В салоне сладко пахло ванилью. Водитель угрюмо молчал, и лишь тихо игравшее радио с какой-то попсовой станцией разряжало тишину.       Подвешенная на зеркало за шнурок баночка с ароматизированным маслом то крутилась, то качалась из стороны в строну. Сквозь тонированное стекло силуэты дороги, улиц и домов еще сильнее поплыли, неон вывесок магазинов дрожал размытым светом, и, чтобы от этого зрелища не закружилась голова, Эйдан прикрыл глаза.       К началу отбора он уже знал, что в случае победы будет не первым парнем своего типажа – албанский отбор отгремел еще в конце прошлого года, и выиграл его некто с феминным именем и очень похожей на его, Эйдана, внешностью.       И Алис, конечно же, не мог не стать объектом его интереса.       Эйдан не успел моргнуть, как сначала крутил его песню на репите, заслушиваясь чужим голосом, а потом гуглил все подряд – от перевода текста алисовой песни до самой Албании, ведь его знания о ней ограничивались разве что Эрой Истрефи со своим рвавшим все чарты десять лет назад клипом с прогулкой по заснеженным улицам в зеленой парке с вырвиглазно-розовым мехом.       Интерес лишь усилился, когда их обоих анонсировали в качестве гостей на инервал-акте отбора в Болгарии. Для Эйдана выступить здесь, в стране и городе, где бывал по работе и где жил один из бывших парней, было будто самим собой разумеющимся, а вот решение Алиса согласиться на такую авантюру показалось Эйдану странным: ради интереса он загуглил, как добраться из пункта А в пункт Б, и, несмотря на малое расстояние, прямых рейсов не было, а это значило, что лететь Алису придется с пересадкой. Эйдан это дело ненавидел и заранее его пожалел.       Они подписались друг на друга в Инстаграме (причем Алис подписался первым), и Эйдан сделал своим ритуалом обновлять ленту чуть ли не каждый час и проверять уведомления, чтобы не пропустить новых историй и постов от Алиса.       Следить за ним в соцсети было одновременно и странно, и щекочуще-приятно. Словно Эйдан наблюдал со стороны за собственной жизнью, если бы она была другой. Если бы он родился где-то в параллельной Вселенной. Но Алис родился в этой. С такими же карими глазами, темными кудрявыми волосами, густыми бровями вразлет, носом горбинкой, возможно, примерно тем же ростом; с именем, начинающимся на ту же букву (которое еще и служило обоим в качестве мононима), и двойной согласной в середине фамилии.       Ещё давно в каком-то желтушном паблике Фейсбука среди топа забавных фактов о человеке Эйдан вычитал, что шанс встретить своего двойника – примерно один к ста тридцати пяти.       Этот шанс всегда был ничтожно мал, но никогда не был равен нулю.       Спустя неделю после анонса они лайкали друг другу истории и изредка присылали на них ответы, состоящие в основном лишь из одних эмоджи. Эйдан чувствовал себя школьником, не умеющим выражать чувства словами, и вспоминал, как десять лет назад, как раз когда песня и клип Эры Истрефи играли из каждой щели, вел себя примерно так же: желая с кем-то подружиться или к кому-то подкатить, он подступался лайками в соцсетях.       Собирая волосы дома в ванной перед зеркалом в тугой пучок, чтобы не мешали, Эйдан теперь видел в отражении не себя, а его. Подолгу рассматривал свой профиль, водил пальцем по переносице, нарочно выпячивал нижнюю челюсть вперед, чтобы подбородок казался длинней. Эйдану казалось, что они с Алисом – самые двойниковые двойники на планете; что это все – шутка или игра, но если так, то кто с ними играл? И думал ли Алис о том же самом, глядясь в зеркало?       Эйдан шлепал себя ладонями по щекам, оттягивал пальцами кожу под глазами; и чем дольше и пристальнее он смотрел, тем больше это казалось каким-то больным бредом. Иногда ему чудилось, что собственное отражение запаздывает на долю секунды, что сначала моргает тот, кто находится по ту сторону, а уже потом он сам. Он замирал, задерживал дыхание, считал до пяти, до десяти, до двадцати, и сердце колотилось так громко, что заглушало шум воды в трубах. Но когда Эйдана отпускало, отражение снова привычно, плавно и послушно повторяло каждое его движение.       Чтобы отвлечься, вынырнуть из этого бесконечного делирия и хотя бы иногда до начала всей евро-тусовки вылезать из дома, Эйдан часто гулял в наушниках, включая случайную подборку песен на Спотифае, и спешно переключал, если алгоритм вдруг подсовывал ему самого себя или, что хуже, второго себя, то есть Алиса. Узкие улочки Валлетты стекали к набережной каскадом ступеней, выводя к уютным кафе-палаткам, где почти всегда звенели бокалы и чужой смех; утреннее и дневное солнце ложилось на стены старинного бастиона золотисто-медовыми мазками, ближе к закату густело до насыщенного янтаря, медленно тонуло за линией моря, разливая по небу розово-лиловый свет; а когда сгущались сумерки, один за другим вспыхивали огни города, превращая гавань в мерцающую россыпь драгоценных камней.       Но в какое время суток Эйдан бы ни покидал квартиру, возвращаться обратно все равно приходилось. На улице он, осторожно оглядываясь по сторонам, избегал витрин, чужих окон на нижних этажах, зданий с зеркальными панелями, дверей автомобилей, словом, всего, где он мог увидеть себя; дома же от зеркал в прихожей и ванной было особо не скрыться.       И все повторялось снова.       Он подходил к зеркалу, наклонялся ближе, почти касаясь лбом его холодной поверхности; вглядывался в каждую мелкую деталь лица вплоть до радужки глаз, ища хоть крошечное различие, трещинку, доказательства, что совпадение не абсолютное. Что он – не копия, не эхо, не отражённый свет, а все еще отдельная личность.       Иногда Эйдану хотелось даже ослепнуть и остаться в полной темноте, где никого не было бы видно – ни себя, ни его.       От влажного морского воздуха волосы привычно закручивались в живые упрямые завитки, но теперь Эйдан воспринимал их совершенно по-другому, представляя, как где-то в Тиране алисовы волосы точно так же вьются после прогулки на взморье. Раньше Эйдан эту особенность своих волос не то, чтобы не любил, но принимал не до конца; подростком коротко стригся, когда стал старше, волосы выпрямлял и старался сушить их феном с обычной расческой, безо всяких диффузоров. Алис, конечно, изначально был более кудряв, но своим волосам Эйдан сейчас дал виться настолько, насколько было возможно, и даже жалел, что не так давно обновил стрижку, сделавшись уже не таким похожим на Алиса. Вместе с этим лёгким, даже смешным сожалением пришло и понимание, что его заинтересованность Алисом из просто любопытства переросла в упрямое как морской шторм наваждение.       Эйдан предпринимал первые попытки попасть на Евровидение еще подростком, а вот Алис попытался впервые лишь в позапрошлом году. Бесполезно было спорить самим с собой, кто этого больше заслужил: Эйдан все же на три года старше. И песен у Алиса было не так много – всего четыре, одна из них – фит с какой-то известной албанской певицей, что была его наставницей на местном «Икс-факторе» (на котором у себя на Мальте Эйдан тоже когда-то участвовал, так что плюс одно совпадение). У Эйдана же было уже целых два альбома, и на подходе брезжил третий, что будто бы автоматически могло сделать его в глазах евровиденской публики лучше и успешнее Алиса.       Но то, что дело не только в конкуренции, Эйдан понял не сразу.       Четыре года назад он подавался на отбор с песней, на которую был снят довольно провокационный клип, где его обнимали и ласкали не только девушки, но и пара парней. Тогда еще двадцатидвухлетний Эйдан немного переживал за результат, но это был чуть ли не последний раз, когда он проявил себя так открыто.       И, как он ни пытался подавить это после, у него ничего не выходило.       Не вышло и сейчас.       Эйдан, кажется, больше не мог прятать такую значимую часть себя от себя же.       Если у него давно ничего не было с парнем, это совершенно не значило, что парни вдруг взяли и перестали его привлекать.       С этой мыслью Эйдан снова стоял у зеркала в ванной с полотенцем на поясе, но уже в номере софийского отеля, вороша пятерней только что вымытые волосы. Стоян, тот самый бывший, с которым Эйдан остался в хороших отношениях, звал его на эти пару суток перекантоваться к себе домой, но Эйдан счел это каким-то неправильным; тем более отель ему уже забронировал и оплатил болгарский вещатель.       Промокнув волосы полотенцем, Эйдан задумался, сможет ли уложить их к вечеру, ведь тогда они уже высохнут и после подушки – нужно было хоть на сколько-нибудь прилечь поспать – будут торчать в разные стороны. Но голова была слишком тяжелой, чтобы думать об этом. Эйданово отражение устало зевало, только сейчас это точно был не Алис: он пока находился в дороге и либо уже пересадился на свой второй рейс, либо ожидал его в аэропорту.       Покинув душную ванную, Эйдан задернул в номере плотные темные шторы, стащил на пол покрывало и устроился на свежепостланном буквально хрустящем белье. Мокрая челка упала ему на лоб. Эйдан прижал к груди край одеяла и уткнулся в пахнувшую кондиционером ткань носом. Капля с кончика волос сорвалась и скользнула по виску к подушке. Эйдан вздохнул, глубже зарываясь в одеяло.       На прикроватной тумбочке мигнул экран телефона. Эйдан не сразу за ним потянулся – позволил себе ещё несколько секунд неподвижности и ощущения, что мир за пределами номера до начала отбора может подождать. Но экран продолжил настойчиво светиться, и телефон проверить все же пришлось.       Два уведомления от Инстаграма.       Алис.       Лайк на историю Эйдана из самолета и ответ на нее же.       Фотоответ.       Эйдан ткнул на второе уведомление трясущимся пальцем. С экрана на него глядел Алис, так же, как и Эйдан в своей истории, сидевший в самолете; тоже в кепке и очках, на шее – серые наушники. А значит, он дождался второй своей пересадки. Пятнадцать секунд бежали быстро, тонкая полоска вверху неумолимо таяла, и Эйдан машинально прижал палец к дисплею, задерживая кадр, словно мог удержать так не только фото, но и самого Алиса; вглядывался в знакомые черты, в тень от козырька, в мягкую складку под нижней губой. Пятнадцать секунд было бы определенно мало, чтобы насмотреться.       Времени на сон оставалось тоже немного, и Эйдан таки отпустил застывший на экране где-то в районе алисовой груди палец. Фото исчезло, будто его и не было. Эйдан выдохнул, поставил лайк сообщению с уже серой надписью «Фото», пожелал удачного полета и, заблокировав телефон, положил его на тумбочку экраном вниз.       Что, черт возьми, вообще происходило!? С какой радости Эйдан так старался столько лет, а его место заняли раньше него, и теперь их стало двое? И тот, кто посягнул на его, Эйдана, место, на его типаж, оказался еще и до безумия красивым. Возможно, дело было в том, что Эйдан слишком любил себя, точнее, свою нынешнюю версию, что лепил годами: убивался тренировками, сбрасывая вес с маниакальным упрямством, учился держать спину и взгляд; перекраивал привычки, отказывал себе в слабостях, садился на диеты; экспериментировал с прическами – словом, совершенствовался, пока отражение в зеркале не стало соответствовать чертежу из его же головы. Именно поэтому чужое сходство било так больно и заставляло Эйдана на протяжении месяца медленно, но верно терять рассудок: кто-то будто бы просто взял и примерил на себя то, что он, Эйдан, собирал по крупицам, и его выстраданная и выношенная уникальность вдруг оказалась воспроизводимой.       Алис был более удачной, почти что идеальной версией его. Со вроде бы такими же, но более изящными чертами лица: с мягче очерченной линией скул, более ровным носом, более аккуратными и пухлыми губами; волосы темнее, гуще, кудрявее, завитки их более аккуратны и упруги. Эйдан бесконечно на него злился, но вместе с этим не мог ему не симпатизировать.       Он накинул одеяло на голову. Еще немного поворочался на постели. Мысли в голове рассеялись, поутихли, оставив после себя лишь стук в висках вместе с шуршанием простыней. Темнота стала глубже, стоило Эйдану сомкнуть ресницы. В полудреме он все же еще раз подумал об Алисе и о том, какой будет их предстоящая встреча, но, на счастье, не успел разогнаться слишком далеко, потому что наконец провалился в сон.

***

      Сон вроде как помог отогнать дурные мысли, и взбодрившийся и пребывающий во вполне себе хорошем настроении Эйдан уже шагал к Алису навстречу с красной розой в руке.       Они оба выступили. Все закончилось – сам отбор в том числе. В зале выключились камеры и погас сценический свет; тут же, на афтепати в закулисье, все только начиналось.       Так вышло, что за все время нахождения на отборе они, Алис с Эйданом, ни разу не пересеклись. Вернее, не совсем так: Эйдан-то Алиса видел, но намеренно его избегал. Когда тот, едва прилетев и оставив в гримерке свой чемодан, репетировал в своем сером оверсайз спортивном костюме, Эйдан наблюдал за ним тайком из-за кулис, а когда начались сборы с беготней туда-сюда, прятался по коридорам как мальчишка. Но теперь ни выбора, ни выхода не было – фандом Евровидения, с момента обнародования новости о гостях отбора вовсю трубивший о воссоединении братьев-близнецов, жаждал контента, а новые подписчики в Инстаграме и Тиктоке и Алису, и Эйдану были не лишними.       По пути, уже видя, что на него направлено несколько камер телефонов, Эйдан свободной рукой надел очки. Алис добродушно улыбался и уже распростер руки для объятий, которые вскоре случились, как только эйдановы руки коснулись гладкой ткани длинного черного плаща-пиджака. От Алиса пахло гелем для волос и пряным парфюмом.       Наконец-то Эйдан мог рассмотреть Алиса поближе. Он оказался чуть ниже Эйдана ростом, волосы залачены сверху, но свободны от того самого тугого пучка – вместо него острое алисово лицо обрамляли длинные фактурные тёмно-каштановые, почти черные кудри. Карие глаза, такие же, как у него, Эйдана, были привычно скрыты за темными очками. У Эйдана были с желтыми линзами, у Алиса – с коричневыми. Плащ-пиджак с широким воротником, под ним – атласная черная рубашка; кожаные перчатки с надетыми поверх на пальцы серебряными кольцами, чуть укороченные, семь восьмых, брюки, до блеска начищенные короткие ботинки.       – Как добрался? – было первым, что спросил у Алиса Эйдан, зная, что тот добирался сюда семнадцать часов с той самой пересадкой.       – Долго, – Алис тронул лоб тыльной стороной ладони, возможно, показав так, что у него болит или болела голова.              Камеры вокруг них не прекращали щелкать затворами, а Эйдан не мог прекратить разглядывать Алиса. Поначалу взгляд его был прикован к кудрям, потом – переключался то на пару серебряных цепочек – потолще и потоньше – на шее, то на небольшие тонкие серьги-кольца в мочках ушей.       – Девушка подарила, – уточнил Алис, по-видимому, заметив, что Эйдан засмотрелся на украшения.       Блять, девушка. Аккаунт Инстаграма новоиспеченного «брата» был прошарен Эйданом вдоль и поперек, но факт существования партнёрши он предпочел выкинуть из головы, тем более сам Алис не очень-то ее и постил.       – Я не твоя девушка, конечно, но тоже кое-что подарю, – он протянул Алису розу, – Это странно, но она для тебя!       До этого роза как символ «Беллы» досталась ведущей отбора, и дальше Эйдан планировал раздать их только девушкам: заказ в цветочном он сделал немного с запасом, и всем должно было хватить. И вот, в самый последний момент, именно когда засыпал в номере, понял, что какой бы ни была реакция Алиса, розу он подарит и ему.       – Оу, – Алис принял розу безо всякой неловкости на лице, – это даже мило, – он понюхал ее, – и она даже без шипов!       В ответ он распахнул одну из створок плаща-пиджака, пошарил рукой в потайном кармане, который там, оказывается, был, и вытянул из него серебристые карманные часы на цепочке, такие же, какие сам держал в руке на выступлении албанского отбора.       Стоп.       То есть, он готовился к их встрече?       А если он к ней готовился, значит, он тоже ее хотел?       Эйдан бы прямо сейчас взял и загуглил, к чему дарят часы, но вместо этого, сразу как Алис вложил их ему в ладошку, спешно сунул их в карман своих кожаных штанов и спросил:       – Ты украл их у черного кролика?       – Почему у черного? – улыбка не спадала с алисова лица, и Эйдан знал, что сейчас улыбался точно так же.       – Ну, – алисов вопрос заставил его подумать, что он ляпнул что-то не то, – мы оба в черном, и волосы у нас темные, и–       Мимо них по коридору в гримерку пробежала Дара, победительница отбора, оставив за собой шлейф приторно-сладких духов. Эйдан успел поймать ее хитрый взгляд до того, как она скрылась за углом.       Когда чужих камер вокруг чуть поубавилось, а Дара вернулась, они втроем нафотографировались, наснимали тик-токов и... наобнимались. О да, объятий в этот вечер было много. Не только с Алисом, конечно, но и с участниками отбора, в частности, собственно, с самой Дарой. Та с удовольствием обнималась с ними двумя, при этом будто бы специально пододвигая их двоих друг к другу.       – Мальчики, а ну за стол, быстро! – после очередного совместного видео она бойко схватила их обоих за руки и потащила куда-то вперед, спешно зацокав своими длинными каблуками.       В честь окончания отбора вещатель устроил небольшой банкет. За длинным узким белым столом уже сидели остальные участники. На столе теснились закуски: в центре – резаные фрукты на этажерке, большая сырная тарелка и блюдо с канапе на деревянных шпажках, по краям – миски с оливками и резаным маринованным перцем, на котором, отражая свет, поблескивала масляная пленка; еще Эйдан заметил маленькие тосты с какой-то намазкой и бутерброды с икрой.       Дара смело и резко сама открыла первую бутылку шампанского, так, что пробка выстрелила и чуть не пробила потолок, а из самой бутылки рванула пена. Вторую открыл уже кто-то другой, кажется, на подмогу (а заодно и украсть пару бутербродов) подоспел звуковик.       Шампанское не лилось рекой, всем досталось по какой-то жалкой паре бокалов, и Эйдан, естественно, ни капли не опьянел.       Дара обнимала расчувствовавшуюся Мону – та еще с момента своего выступления до сих пор не пришла в себя. Остальные сидели как-то разрозненно, сами по себе, болтали парами-тройками, неспешно жевали закуски. Но как только Мона успокоилась, сидевшая во главе стола Дара поднялась со стула, подняла свой бокал и толкнула какую-то долгую речь на болгарском. После нее все потянулись своими руками с бокалами в один большой круг, чтобы чокнуться, и Алис с Эйданом, повинуясь стадному чувству и, наверное, все же уважению к болгарскому вещателю, сделали то же самое. Бокалы весело зазвенели.       Правда, радостные возгласы длились недолго, и вскоре каждый снова уставился в свою тарелку.       – Парни, – сзади них с Алисом вдруг раздался бодрый молодой мужской голос с жутким акцентом, – шампанское – это для девчонок, у нас тут есть кое-что покрепче! – это был Крис, темненький из Molec, державший в руке бутылку виски.       И тут Эйдан вспомнил, что Алис и в описании профиля в Инстаграме, и в своих постах постоянно оставлял эмоджи стакана не то с виски, не то с коньяком. Эйдан еще задался вопросом, почему, и подумывал утянуть эту идею – оставлять везде эмоджи розы как отсылку на свою еврозаявку.       Алис немедля подставил к бутылке свой бокал, за ним то же сделал и Эйдан. Крис налил им где-то по половине.       Пока Алис болтал содержимое бокала, где еще недавно пузырилось шампанское, на свету, Эйдан подумал, что они вдвоем, наверное, тоже должны чокнуться, и поднял бокал за ножку.       – В Албании есть традиция, – Алис тронул его за рукав, – нужно в этот момент обязательно смотреть друг другу в глаза, – он поглаживал свой бокал пальцем, – если этого не сделать, считается за неуважение.       – О-кей, – держать безотрывный контакт взглядами с Алисом было не сказать что тяжело (тем более они оба все еще были в очках), но вдали от камер, практически с ним наедине, когда остальные были заняты своими разговорами, немного неловко.       Бокалы тихо звякнули тонким стеклом. Эйдан выдохнул ртом в сторону и выпил залпом. От головы до кончиков пальцев разлилось долгожданное тепло. Его, конечно, было критически мало, но уже лучше, чем ничего. Алис прикончил свою половинку двумя глотками, вздохнул и обернулся в сторону, видимо, желая попросить еще.       – Ну, теперь ты не Алис, а Алис в Зазеркалье! – Эйдан понимал, что звучит невероятно тупо, хуже, чем с курсов дешевых подкатов; но Алис, подарив ему те часы, начал первым.       Алис повернулся обратно к Эйдану.       – Ха, – на лице его сверкнула довольная усмешка, – совершенно так, бро, – он откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Пальцы его потянулись к лежавшей на соседнем свободном сиденье розе. Он поднял её с нарочитой небрежностью, покрутил меж пальцами, разглядывая лепестки, а затем медленно поднёс к лицу – и едва коснулся губами бархатной кромки.       Эйданово сердце провалилось куда-то вниз: в галерее телефона уже хранился снимок, на котором Алис стоял у гримерки, держа в руке эту самую, подаренную им, Эйданом, розу. И Эйдан заранее знал, что еще не раз его пересмотрит.       Алис постукивал по колену облаченными в черные перчатки пальцами. На серебряных кольцах играл свет.       Эйдан тяжело сглотнул слюну.       Алис кокетничал с ним?       Алис кокетничал с ним?       Эйдан состоял в свободных отношениях и знал, как они работают; и, если Алис так поступает, значит, его девушка, очевидно, не против. Или она просто ни о чем не подозревает.       Ну, или Эйдану все это просто казалось. Снова.       Но если Алис – его отражение, а он – отражение Алиса, значит, Алис тоже не против свободных отношений и тоже может любить мужчин так же, как и женщин.       А еще была довольно высока вероятность, что Алис из мусльманской семьи со строгими нравами и порядками – когда Эйдан проводил свои расследования, он узнал в том числе, что в Албании довольно приличный процент мусульман – больше половины. И поэтому Алису любить мужчин может быть попросту нельзя. Эйдан пообещал, что подумает об этом, но когда-нибудь потом – сейчас обстановка не располагала.       Он больше не хотел жалеть Алиса.       Тот наконец, хоть и ненадолго, но снял свои очки и потер большим пальцем переносицу. То же сделал и Эйдан.       – Эй! – одновременно произнесли они.       Правда, Алис надел очки обратно, а Эйдан так и остался без них.       Может, это был какой-то знак, которого он не понял, но пока без всякой задней мысли ушел в туалет. Голова вдруг закружилась; по пути к писсуарам Эйдана повело в сторону, и он уперся в стену рукой, прямо как в собственном клипе.       Когда он уже мыл руки у раковины, сзади него в отражении зеркала на секунду промелькнул Алис. Когда Эйдан обернулся, он застал лишь стремительно исчезающий за кафельной перегородкой подол чужого плаща. На мгновение Эйдан подумал, что ему привиделось, и по возвращении домой надо бы посетить психотерапевта; но, когда здешняя акустика доказала обратное, выдохнул.       Вскоре Алис сам показался из-за перегородки. На нем уже не было ни очков, ни перчаток с кольцами. Он молча подошел к соседней раковине, сполоснул руки и вытер их парой тонких бумажных полотенец, что тут же улетели скомканными в мусорную корзину: Эйдан следил за каждым движением.       – А ты был прав, – развернувшись, Алис пошел на него, и они оба уже стояли у стены, Эйдан прислоненный к ней спиной.       – В чем? – он даже не успел никак среагировать – внутри всё сжалось так же стремительно, как между ними сократилось расстояние.       – Я и правда в Зазеркалье, – Алис улыбнулся, обнажая мелкие зубы с острым тонким клыком справа, – никогда таких похожих на себя не встречал. А как на мальтийском будет «зеркало»?       – Mera, – тихо ответил Эйдан.       – На албанском – pasqyrë, – Алис произнес это слово еще тише, почти полушепотом, будто оно было какой-то тайной, – Ты – моё pasqyrë.       – А ты – моё mera, – повторил Эйдан.       Он смотрел прямо. Напротив них над раковинами все еще висели самые настоящие зеркала с подсветкой внизу, и так их было уже не двое, а четверо. Стены, выложенные черно-белой плиткой, словно шахматная доска, поплыли рябью в глазах, и Эйдана снова шатнуло.       – Эй? – Алис придержал его за локоть, – Тише, ловлю.       Эйдан не сразу заметил, как чужая рука переместилась уже ему на талию.       И, как ни странно, только сейчас, в такой обстановке, когда воздух вокруг был буквально наэлектризован, мысли у Эйдана в голове начали складываться воедино, точно детальки пазла. Когда он согласился на предложение выступить тут, он поинтересовался у организаторов, кто будет вторым, но место на тот момент еще оставалось вакантным, перестав им быть только спустя пару дней. За эти пару дней Алис вполне мог провести время за поиском, насколько далеко от Болгарии находится Мальта, и точно так же вызнать в переписке по Аутлуку, не Эйдан ли случайно готов сюда прилететь.       Вероятность, что они встретятся до пре-пати и самого Евровидения, была крайне мала.       Но не была равна нулю.       – Мне тоже надо отрастить, – Алис, очевидно, забыв слово, поочередно провел указательным пальцем по собственным вискам.       – Бакенбарды, – подсказал Эйдан.       – Да, их, – Алис уперся левой рукой в кафель, а правую все еще держал на эйдановой талии, одновременно пытаясь встать на носочки.       – Расстроился, что оказался ниже меня? – хмыкнул Эйдан.       – С чего ты взял?       – Ты пытаешься быть со мной одного роста, – он кивнул вниз, на складки на длинных носах блестящих кожаных ботинок.       – Нет, я... – Алис только попытался что-то возразить, как Эйдан мягко опустил ладонь ему на плечо, чтобы тот встал обратно на пятки, и наклонился к нему сам.       – Али–       Эйдан не успел его позвать, когда их губы встретились.       Наконец встретились.       Алис брал его за лицо и тянул к себе так по-хозяйски, словно имел на это полное право. Словно и не было у него никакой девушки, сейчас уехавшей навестить родителей в Косово (этот факт Эйдан нигде не искал, а узнал его за разговором от самого Алиса). Словно Эйдан всегда будет его, будет одним-единственным. Но Эйдан разрешал. Он сам, склонившись над Алисом, гладил его колючие от бороды щеки, трогал мягкие, оказавшиеся безумно приятными наощупь кудряшки, жадно вдыхал пряный парфюм, раскрывшийся как-то по-иному, возможно, слившись с собственным запахом алисова тела; бесстыдно целовал чужие бархатистые горячие губы, впуская в собственный рот юркий скользкий нетерпеливый язык.       Эйдану даже пришлось перевести дыхание, когда они с Алисом наконец отстранились друг от друга, пусть и вынужденно: ему послышался шорох за дверью.       Алис расстегнул еще пару пуговиц на своей рубашке, обнажив кустик темных волос на груди, и обмахнулся.       Вокруг чужих пухлых губ бантиком образовалась еле заметная каемка. Такой, совсем немного, но раздетый, со взлохмаченными волосами и наконец не скрытыми за очками глазами, Алис выглядел невероятно настоящим.       – Ну вот, – значит, не зря добирался, – он не спешил повернуться к зеркалу, чтобы прихорошиться, вместо этого осматривая Эйдана с ног до головы, точно так же, как несколько часов назад, но уже более пытливо, очевидно, потому, что сейчас ему никто не мешал.       Несмотря на эти слова, Эйдан все равно не хотел гадать, и единственным вариантом было просто спросить прямо:       – Ты согласился тут выступать, чтобы меня увидеть?       ...И тут же затаил дыхание, ожидая услышать отрицательный ответ и следующее за ним «Ты совсем идиот что ли?»       – Не только, – коротко ответил Алис, поправляя Эйдану воротник его черного пиджака с белой окантовкой.       Эйдану стало так легко, словно он закрыл какой-то гештальт. Что бы ни случилось дальше, этот поцелуй ведь все равно ничего не значил, так? Поэтому он просто жил моментом, тем, где воздух потяжелел от жара двух тел, смешавшегося парфюма и горячего дыхания, и не было места ни для одной женщины.       До Евровидения было ещё как до Луны пешком. Кто-то из них двоих пройдёт на нём в финал, кто-то – позорно останется висеть на каком-то из последних мест в полуфинале; а может, они пройдут оба.       Но, как бы оно ни было, Эйдан уже не мог смотреть на Алиса как на конкурента.       А как на кого-то другого.