Обгладывая твои кости

— Так ты помнишь, как тебя зовут? — Меня зовут Тинъюнь. Но даже это было ложью. Вся жизнь превращается в ложь, ложь превращается в правду, круговой порукой повторяется снова и снова. Если Бог есть, то кто он — для нее? Тинъюнь пытается ответить, но голоса нет; нет ни гланд, ни трахеи, ей вырвали голосовые связки вместе с сердцем, навсегда лишив права голоса. Тонкая работа, очень умелая. Тинъюнь смотрится в зеркало, но совершенно не узнает себя, хотя с виду — что поменялось? Такие же волосы, такие же заостренные уши, цвет глаз, черты лица — Тинъюнь тянется пальцами к своей щеке, проводит подушечками пальцев по скулам, слегка надавливая на кожу. Еще. И еще, еще. Надавить сильнее ногтями, провести вдоль и ниже, так, чтобы появилась царапина, чтобы кровь выступала из раны; ниже, ниже, еще ниже, провести прямо по шее, провести вдоль, отделить голову от плеч, чтобы обнажить мышцы и мясо, чтобы противный скрежет ломающихся позвонков заполнил комнату, чтобы он раздавался в твоей голове снова и снова, чтобы не найти покоя в смерти, потому что разрушение — это совершенно не про успокоение. Треск-треск. Треск. — Так ты помнишь, как тебя зовут? Они сидят друг напротив друга, в ее кабинете, в холодной лаборатории, в которой она впервые после смерти открыла глаза. Тинъюнь делает успехи: она уже может твердо держаться на ногах, она вернула способность мыслить и соединять буквы в предложения — вновь. Когнитивные функции, правда, все еще оставляют желать лучшего: Тинъюнь не может держать палочки без должных усилий, любая моторика рук превращается в настоящую пытку. Концентрация внимания — нулевая: буквы перед ней разбегаются, строки плывут, будто бы размазанные водой или чернилами, растекаются в лужицу и стекают прямо по краям тетради. Тинъюнь улыбается. Она знает, что ей все это кажется; Жуань Мэй, вероятно, тоже знает. — Меня зовут Тинъюнь, — она повторяет это снова и снова; с этого вопроса начинается каждая их встреча каждый день ее восстановления, и это входит в привычку. Жуань Мэй всегда спрашивает об ее имени, думая, будто бы она способна забыть, кто она есть сейчас, Жуань Мэй каждый день буднично щелкает ручкой и каждый день что-то записывает себе в тетрадь. Тинъюнь следит за ней — следит за тем, как из стержня аккуратно выдавливается паста, как по бумаге прыгают-скачут буквы, и слова — знакомые, но совершенно не остаются у нее в памяти. Тинъюнь будто бы в сомнамбульном состоянии, она ощущает все через сон и будто бы находится во сне, и Жуань Мэй это, кажется, не очень нравится. — Как ты себя сегодня чувствуешь, Тинъюнь? — следующий вопрос. Он ей знаком, как и прочие, как и те, что были до этого дня, как и те, что были до этого «до этого дня», как и те, что были до «до этого до этого дня» и так далее. Все повторяется снова и снова. Это круговая порука. Тиньюнь будто бы находится во временной петле, и она уже перестала считать дни, недели и месяцы; Тинъюнь перестала смотреть на циферблат часов, а еще перестала смотреться в зеркало — Жуань Мэй говорила, что это плохо скажется на ее психическом и ментальном состоянии. Ты ведь хочешь восстановиться, верно? Значит, делай то, что я тебе скажу. — Все хорошо, — улыбка будто приклеенная. Она совершенно обыденная — тинъюневская; такая, какой улыбалась только она еще до того, как Фантилия выпотрошила ее сознание. Но отчего-то она чувствует — что-то не так. Ее будто бы вырезали из старой обложки журнала и намертво приклеили к совершенно неподходящей фотографии, уродливо изрисовав черты лица неумелой детской рукой забавы ради. Длинная-длинная улыбка, от уха до уха. Ее лицо будто бы разрезали. — Все хорошо! — повторяет Тинъюнь, и будто бы вправду чувствует себя живее, чем раньше; она чуть подается корпусом вперед, будто бы показывая искреннее участие в разговоре — на самом деле, обманывает себя, что это так. — Мне уже почти не больно, честно-честно, и я почти не просыпаюсь от кошмаров. — Скажи мне, что последнее ты помнишь? — Я помню, как отправлялась на сделку на торговом флоте — мы везли национальные ткани Лофу Сяньчжоу для планеты Цяовань. Это дело должно было укрепить дружеско-деловые связи между флотом и империей и восстановить некоторый импорт товаров. — Что было после того, как корабль потерпел крушение? Тинъюнь молчит — как ей кажется, недостаточно долго; но этого достаточно для того, чтобы Жуань Мэй что-то записала себе в блокнот. — Ты помнишь, как тебя зовут? — Меня зовут Тинъюнь. Вы же уже задавали мне этот вопрос, благодетельница. — Напиши мне свое имя. Она переворачивает листы в блокноте — и медленно пододвигает к ней, вместе с ручкой. Тинъюнь медлит. Тинъюнь собирает себя по кусочкам, все свои силы, не глядя на Жуань Мэй — она буравит взглядом листок, расчерченный тонкими линиями вдоль, она вглядывается в пустоту так, будто бы хочет найти там решение — или свое отражение, как в зеркале, в которое давно не смотрелась. Наконец, она берет ручку в руку; щелкает ей так же, как это делала ученая, выводит свое имя между линиями — с красивой завитушкой, выверенно-филигранно, как это умеет только она. Она несколько лет тестировала свою подпись на бумагах — что в этом может быть сложного? Тинъюнь. Тинъ-юнь. Треск-треск. Треск. Она отодвигает блокнот обратно Жуань Мэй. Та переворачивает его. Жуань Мэй недолго смотрит на него, после чего закрывает. Говорит, восстановление еще продолжается, но как-то размыто, блекло, будто бы нехотя. Она поднимается из-за стола и уходит, даже не обернувшись на нее — и Тинъюнь чувствует, как неприятно колет где-то внутри. В ее блокноте отчетливо каллиграфическим почерком выведено: Фуга.

***

В зеркале Тинъюнь всегда видела не себя. На самом деле, рекомендациям Жуань Мэй она пренебрегала — запретный плод всегда сладок, а Тинъюнь до последнего не верила в свою дефектность. Не представляла, что ее прошлое, спрятанное на задворках сознания Фантилией, может всплыть так просто через триггер. Больной себя она не ощущала: боль действительно проходила, кошмары если и снились, то при пробуждении она их не помнила. Бывает, правда, лунатила: в это мгновенье, когда она просыпалась, стоя напротив панорамного окна-иллюминатора или на краешке письменного стола, Тинъюнь начинала понимать, почему госпожа-ученая закрывала на ночь ее комнату. Она всегда просыпалась на самом краю, будто бы подсознательно желая свести счеты с жизнью. В комнате Тинъюнь не было острых предметов и прочего, что могло было бы ей навредить: Жуань Мэй будто бы знала, с чем ей придется столкнуться, поэтому заранее ограничила Тинъюнь и ее окружение в своей лаборатории. Будто бы? Она бы не удивилась, если бы оказалось, что ученая прекрасно знала, чем может закончиться ее эксперимент. Все было просчитано, все было продумано. В какой-то момент Тинъюнь это начало раздражать — а потом она поняла, что это раздражение исходит не от нее. Жуань Мэй говорила об этом. Предупреждала о влиянии Разрушения. Фантилия вспорола ее сознание, выпотрошила подчистую память, надрез ее — рваный и грязный; она действовала грубо, как дикий, оголодавший зверь, и ее ненависть и больная увлеченность остались в Тинъюнь напоминанием о произошедшем. Тинъюнь сама по себе не помнила, что происходило все это время: не помнила, как встретила Первопроходцев, не помнила, чтобы вообще когда-либо провожала Экспресс, но отчего-то боль в шее до сих пор сохраняется, отчего-то голова идет кругом каждый раз, когда она ложится спать. Тинъюнь потирает переносицу, вглядываясь в свое отражение в стекле иллюминатора. Отражение улыбается ей, хотя Тинъюнь не улыбалась сама. Это выглядит странно, но еще страннее — находиться здесь. Тинъюнь хочет свободы, хотя не чувствует здесь себя заточенной. Жуань Мэй и вправду делает все возможное, чтобы ее новоявленный эксперимент увенчался успехом. Сшить для этого тело — меньшее, что ей нужно было сделать. По ее словам, самое сложное — восстановить разум и при этом не дать остаткам разрушения одержать верх. Она говорила, что это возможно — что Тинъюнь может превратиться в монстра, стать тем, кого всегда презирала — но это не значит, что надежды нет. Жуань Мэй тогда сказала, что у нее есть выбор. Тинъюнь этот выбор сделала — но она никак не ожидала, что все будет н а с т о л ь к о сложно. Жуань Мэй… неплохая. Не хорошая, и не ужасная. Не Фантилия, одним словом, хотя что-то общее в них есть. Возможно — элегантность подхода: Фантилия не любит грубую работу, она делает все аккуратно, дергая за ниточки чужой психики, вертя людьми, как вздумается, использует эмоции и чувства для достижения своих целей. Не любит грязную работу, не любит излишнюю суету. Жуань Мэй эти эмоции отрицает: Жуань Мэй сама по себе — холод и иней за окном, даже в разговоре с ней Тинъюнь чувствует скупую, морозную отстраненность. Жуань Мэй тоже действует элегантно, она — олицетворение этого слова, хотя, очевидно, отрицает все людское, что в ней есть. Тинъюнь несколько обидно. Как к своей спасительнице, как к той, кто вытащил ее со дна ада, она чувствует к ученой некоторое благоговение — как к спасительнице своей, как к волшебнице, сотворившей чудо. В детстве всем детям Сяньчжоу и лисьему народу рассказывали самый страшный грех Творительницы Чумы. Бессмертие — проклятье, а не дар, и нет ничего хорошего в том, чтобы тебя подняли из могилы. Насильное причинение добра. Жуань Мэй практически сотворила то же самое, но Тинъюнь сама этого хотела. Сама пожелала жить, сама пожелала быть воскрешенной. «За этот грех тебе и расплачиваться». Смерть на Сяньчжоу — благословение. От него Тинъюнь добровольно отказалась. Отражение скалится ей в ответ: «Ты так хотела уйти от разрушения, что сама не заметила, как впустила его в себя. Ты просто хотела жить, но правда в том, что вам всем промыли мозги еще задолго до того, как Лорд Опустошитель ступил на эти земли. Вам вбили в головы, что смерть — естественный исход, вам вбили в головы, что смерти вы должны желать, но правда в том, что ни одно живое существо не хочет исчезнуть так же, как исчезла ты. Ни одно живое существо не хочет умереть. Нет ничего плохого в том, что ты захотела жить — это естественный инстинкт самосохранения. Так почему же ты думаешь, что сделала что-то плохое? Почему отрицаешь новую себя? Не проще ли п р и н я т ь?» Бессмертие на Сяньчжоу — проклятье. Понимает ли Жуань Мэй, что ее воскрешением она навсегда закрыла себе дорогу на флот? Тинъюнь определенно будут рады, но о произошедшем лучше всего будет молчать. Сказать, что Жуань Мэй просто нашла ее на корабле, подлатала, вылечила, вернула обратно. Это проще простого для гения. Потому что если она расскажет, что сделала на самом деле — обратной дороги не будет. Для Тинъюнь — в том числе. «А так ли нужно тебе возвращаться домой? Скажи, что ты будешь делать? Вернешься в нормальную жизнь, восстановишься в должности, продолжишь торговать безделушками и втридорога продавать фотографии генерала слезливым девчонкам? Брось, не смеши меня. Тебе и самой не хочется этим заниматься. Как можно вернуться к рутине после произошедшего? Как можно продолжить жить нормально с учетом того, что в твоих венах теперь течет кровь разрушения?» Но чем ей тогда заниматься? В чем будет ее смысл жизни? В чем будет вообще заключаться жизнь? Тинъюнь думала об этом все это время — а голос шептал, шептал, шептал навязчивой мыслью тревожные вещи. Голос был еще при ее пробуждении, голос был все это время, голос был, как невидимый друг; и голос исходил из ее отражения. Это был ее голос — не Фантилии, не Жуань Мэй — ее собственный, но одновременно с этим — другой, более резкий, более пугающий. Голос всегда просыпался, когда она смотрела на свое отражение — в зеркалах, в окнах, на кристально-чистой поверхности стола в лаборатории, даже в чужих малахитовых глазах. Голос всегда был с ней. Возможно, именно его появление Жуань Мэй пыталась предотвратить. Голос был. Была Тинъюнь. Была Жуань Мэй. Жуань Мэй была красивой в своей холодности, недосягаемой, очень загадочной — она создавала ощущение, будто бы разговариваешь с призраком. Она вроде как здесь, говорит с ней, вроде как близко, настолько, что стоит только протянуть руку — и коснешься ее; но Тинъюнь никогда не решалась этого сделать. Жуань Мэй говорила с ней, улыбалась, иногда пила с ней чай — она угощала ее самодельными десертами и мягко посмеивалась, когда чужие глаза наполнялись детски-невинным восторгом. Уж слишком вкусно она готовила. Жуань Мэй проводила чайную церемонию в естественном спокойствии, и, кажется, ничто не было способно пошатнуть ее невозмутимость. Наверное, с таким же отсутствующим выражением лица она сшивала воедино ее руки и ноги. Наверное, с таким же отсутствующим выражением лица она проверяла, насколько горячая кровь разрушения. Наверное, с таким же отсутствующим выражением лица она сращивала ее кости, натягивала мышцы на них, обматывала вены; лепила из нее собственный экспериментальный триумф. Тинъюнь — ее магнум опус. Или же она желает чего-то большего? «Таким людям всегда всего мало. Не обманывайся ее великодушием. Действительно думаешь, что она желает тебе только добра?» Жуань Мэй красивая. Вот бы вспороть ее живот и посмотреть, что там внутри. Интересно, гении тоже состоят из плоти и крови? Какова она на вкус? Какого цвета ее кровь? Интересно, сохранит ли она свое безучастное выражение лица? Ей кажется, что Жуань Мэй ничего не может тронуть — ни удовольствие, ни грусть, ни радость, ни страх, ни отчаяние. Вот бы увидеть хоть каплю человеческого в ней. Вот бы превратить ее в человека. Тинъюнь видит, как ее отражение опасно облизывается. Клыки заостряются. Или это — она сама?

***

— Ты помнишь, как тебя зовут? — Давайте сыграем в игру. Наконец что-то пошло не по известному ей сценарию. Жуань Мэй прекращает писать — и поднимает на нее взгляд. Тинъюнь снова встречается с ее естественным холодом и замечает, что в антураже лаборатории чужие глаза заметно темнеют. Нет, так не надо. Глаза — как драгоценные камни. За них, наверное, назначили бы крупную цену. «Нет, лучше оставить себе». — Она простая, — улыбается Тинъюнь. — Две лжи, одна правда. Вы должны будете угадать последнюю. Мы в эту игру часто играли с новенькими, которые приходили в торговую гильдию. Отличный способ познакомиться с новыми сотрудниками! Жуань Мэй откладывает ручку. Думает. Смотрит на Тинъюнь внимательно, но в общей сложности — бесцветно. Она чувствует некоторое разочарование, но невинно смахивает хвостом. Ну же, прояви хоть какую-то каплю заинтересованности. Неужели ты совершенно ничего не чувствуешь? — Твои воспоминания не полные. Как ты можешь различить мою правду, если не можешь этого сделать со своей? — Не волнуйтесь, благодетельница. Я достаточно восстановилась для того, чтобы сыграть в детские игры. Жуань Мэй прикрывает ресницы в раздумьях. В лаборатории несколько секунд висит молчание — Тинъюнь смотрит на нее так же выжидающе, но ничего не говорит. Наконец, она кивает — медленно, не поднимая на нее взгляда, отчего Тинъюнь все равно чувствует себя неудовлетворенно — но продолжает улыбаться. — Замечательно. Я начну! — говорит она, постукивая ноготками по столу. — В свободное время, в тайне, я собирала фотографии генерала-арбитра Цзин Юаня и продавала их его новоявленным фанатам за весьма крупную сумму. Я никогда не летала на звездном ялике, потому что ужасно, просто катастрофически боюсь высоты. Фоксианцы и борисинцы — расы одного вида, а значит, что и нам когда-то приходилось питаться человеческой плотью. — Посмотрим, — Тинъюнь ну очень интересно — угадает ли она? Как человек, не знающий ее подноготную и тонкости биографии. — Думаю, что правдив — первый вариант: глава торговой гильдии уж точно вцепится в возможность заработать — с таким рвением в КММ тебе бы не было равных, да и, насколько я слышала, темпераментом ты преобладала воистину лисьим. Это точно не последнее — в затянувшемся конфликте Изобилия фоксианцы были жертвами, а не соучастниками, и борисинцы верили, что кровь сородичей придаст им силу и укрепит статус власти. И наверняка не второе — я наслышана о госпоже Юйкун, рассекающей небо: пусть она больше и не летает, но хоть раз тебе наверняка хотелось подняться ввысь вместе со своей дорогой наставницей. — Вы правы, госпожа благодетельница. Иного я от вас и не ожидала. Ну а теперь — ваш черед. Жуань Мэй замолкает. Молчание висит между ними, звенит натянутыми нервами, чем-то холодно-гнетущим. Жуань Мэй наконец поднимает взгляд — Тинъюнь заметила, что она никогда не говорила о своем прошлом — как будто бы его и не было; никогда не говорила о себе — как будто бы не было в этом мире ее как личности. Жуань Мэй медленно складывает ладони перед собой, вертит ручку — и, кажется, в ее исступленно-мягкой улыбке проклевывается горечь. — Я никогда не знала любви, — начинает она, — а потому выросла до неприличия холодной и отчужденной лишь по той причине, что меня просто не научили эту любовь проявлять. Мои родители были учеными-исследователями, они всегда брали меня с собой в свои путешествия, а потому в научной стези я росла с детства. На самом деле я убила их собственноручно: вырвала сердца, а потом съела их, в отместку за то, что не дали мне право выбора. Она смотрит на Тинъюнь. Ее глаза блестят в полумраке. — Как думаешь, что из этого правда? Ответ, на самом деле, был не сильно важен. Дело не в том, что Жуань Мэй где-то солгала или нет — а в том, что она сказала хоть что-то, выходящее за рамки их обычных бесед. Рассказала что-то о себе, своих мыслях, о том, чем живет и что пережила или могла пережить — и Тинъюнь сама не замечает, как заинтересованно пушится ее хвост. Фуга просыпается.

***

Кровь в венах вскипает. Разрушение в ней плещется, бурлит, вспенивается, одновременно с тем — заменяет собой все внутри нее. Все ее существо, все то, что когда-либо называло себя Тинъюнь, все остаточное, что Жуань Мэй так скрупулезно собирала по частям вместе с разумом. Разбитая чашка никогда вновь не станет целостной — и уж точно она никогда не будет использоваться вновь. Того и гляди, останутся осколки. Фуга режет без ножа, но с удивительной аккуратностью — осторожно, будто бы любовно. Фуга — осколок разрушения. Фуга медленно поглощает Тинъюнь. Жуань Мэй ей тоже хочется поглотить. Съесть, разжевать, вкусить ее разум и то, из чего она состоит. Насладиться эмоциями, до этого невысказанными, не показанными ни ей, ни кому-либо еще. Фуга бережно будет хранить это откровение в себе — как и прошлое Тинъюнь, как и то, чем она была. Фуга смотрит на Жуань Мэй. В полутьме лаборатории ее взгляд становится каким-то звериным: сужается зрачок, делается вертикальным, глаза горят, как у плотоядного хищника: тени рисуют хвосты — один, второй, третий, и так до девяти. Клыки чешутся, зудят кости, ногти заостряются, выступают длиннее до неузнаваемости, и Фуга прячет их в рукавах своих одежд. Она только смотрит — пожирает взглядом; голодно настолько, что она готова растерзать ее прямо сейчас. — Почему ты прячешься в тени? Жуань Мэй, очевидно, замечает ее, хотя и не сразу. Или только делала вид, что не замечает? Неважно. Она оборачивается к ней, и лицо ученой — все еще отсутствующее; взгляд блеклый, отстраненный, бесцветный, нейтральный — ни намека на то, до чего Фуга так голодна. Тошно. Живот скручивает от голода. Фуга языком проходится по своим клыкам — и делает шаг, чтобы выйти на свет. Жуань Мэй не хочет, чтобы она пряталась? Ну что же, пусть пожинает плоды своего же честолюбия. Фуге голодно. Фуга хочет ее съесть, но сначала — довести до точки: увидеть страх в ее глазах, увидеть, как Жуань Мэй между жизнью и смертью меняется в лице. Великодушный гений! Отмеченная Нус! Твои исследования меняют законы биологии и переворачивают с ног на голову жизнь и смерть. Ты знала, что за бессмертие нужно платить особую цену — сегодня тебе придется расплатиться сполна. Фуга подплывает к ней медленно. Каждый ее шаг раздается эхом по помещению. Раз, два, три. Жуань Мэй нелюдимая, она не может похвастаться своими социальными связями, она всегда была одна и редко вступала в контакт с кем-либо. Одна-одинешенька — ах, ну прелесть! Тебя настолько травмировала смерть родителей, что ты не смогла найти ни сил, ни мужества обзавестись любовью вновь. Теперь никто не узнает, что случится здесь на самом деле. Фуга останавливается напротив нее. Жуань Мэй смотрит ей прямо в глаза. Подозревает ли она, что сейчас случится? Жуань Мэй же умная, невероятно умная, но никогда не отличалась знанием эмоциональной подоплеки. Фуга улыбается, все еще продолжая представлять из себя Тинъюнь — пусть обманывается, пока может; Фуга кладет ладони на чужие щеки и большими пальцами с нежностью очерчивает чужие скулы. Чуть выше, ненароком коснувшись длинных темных ресниц. Немного оттягивает нижнее веко, вглядывается прямо в чужую радужку — уж очень ей нравятся эти глазки. Уж очень она хочет их съесть. Фуга хочет съесть ее целиком, но сдерживается. Нужно растянуть удовольствие — оттого угощение будет вкуснее. Обмануть лисе ничего не стоит; Фуга тянется к ней, своими губами легко касаясь чужих, будто бы дразня саму себя; от Жуань Мэй пахнет чем-то цветочным практически неуловимо — запах этот теряется среди тысячи других, среди медикаментов, химических формул, реактивов и смесей. Запах щекочет ноздри: от Жуань Мэй даже не пахнет ж и в ы м человеком — находясь близко-близко, Фуга даже не чувствует чужого биения сердца. А пульс? Ее ладони опускаются ниже, к чужой шее, она царапает ногтем совсем рядом с сонной артерией: ну же, покажи ей, где бьется твоя кровь? Где протекает по венам твоя человечность? Что-то отдаленно стучит — будто забальзамированное, но все еще сохраняющее жизнь; отголосок человечности пытается вырваться наружу, спрятанный от всех за семью замками, и Фуга улыбается пьяно. «Покажи мне больше. Обманься». Жуань Мэй не отталкивает ее и не притягивает — она обыкновенно безучастна, будто бы думает, что Фуга просто играет с ней. Думает, что она пытается вывести ее на эмоции? Отчасти — верно; она не разрывает зрительный контакт и проводит руками по чужим плечам. Она тянет медицинский халат со спины медленно, будто бы дразняще, очерчивает изгибы чужого тела под ципао. Близко, очень близко. Она всматривается в чужое лицо, и Жуань Мэй первой нарушает молчание — хотя взгляд ее остается холодным. — Ты совершаешь большую ошибку. Фуга останавливается, положив ладони на чужую талию. Взгляд Жуань Мэй режет на куски, пробирает ее оболочку, оставляет рваные раны, прямо как воля Лорда Опустошителя; Жуань Мэй умело делает больно по-другому, не играя с эмоциями и людской сутью; Жуань Мэй делает больно своей безучастностью. Именно поэтому она — одна? Именно поэтому отрицает всякие социальные связи? Фуге это не нравится. Фуга, как голодный зверь, хочет наслаждаться чужой болью и отчаяньем, Фуга хочет вкусить плоть и кровь своей жертвы, одновременно слившись с ней, познать истину разрушения и запечатлеть то, что разрушает, и прямо сейчас она с удивлением обнаруживает: Жуань Мэй знает, что она хочет сделать. Знала ли она изначально, что ее эксперимент обречен на провал? Что Тинъюнь умерла, окончательно слившись с разрушением? Что пренебрежет ее советам? Фуга — лишь ее остаточное воспоминание; Фуга — олицетворение всего темного и мерзкого, что в ней было, как в человеке, гиперболизированное, эволюционировавшее до новой личности, но сохраняющую в себе остаточное от того, кем она была когда-то. Тинъюнь никогда не вернется домой — потому что Сяньчжоу домом для Фуги никогда не был. Фуга молчит. Хвосты обманчиво льнут к чужим ладоням и лодыжкам — она будто бы дарит мягкость своему торжеству. Фуга молчит, глядя прямо в глаза своей спасительнице — и, улыбаясь, пробивает когтями ее плоть. Треск-треск. Треск. Ребра ломаются с противным, навязчивым звуком, кости чавкают, от них отходят лоскуты мяса, тянутся сухожилия и мышцы. Следом за ребрами идет брюшина, потом — позвоночник. Кровь водопадом стекает на пол, пачкая идеально-выверенную стерильность, п я т н а я ее. Фуга тоже пятнает Жуань Мэй: она наблюдает, как гаснет чужая радужка глаз, как жизнь медленно утекает из той, кто эту жизнь даровала — ну не забавно ли? Бедняжку совсем не держат ноги, она падает ей в руки, такая податливая. Фуга не сдерживается от восторга, когда нащупывает аорты и вены: она ломает их ветви, как засушенные стебли, и Жуань Мэй и сама сейчас ощущается веточкой — Фуге достаточно сделать лишь движение, чтобы ее уничтожить. Все в крови, и она — тоже; Фуга обхватывает ее одной рукой, опускаясь медленно; наклоняет голову — проводит окровавленной ладонью по щеке. Кожа Жуань Мэй медленно теряет цвет, на ней контрастом рдеет росчерк. Фуга улыбается ей с любовной нежностью, проводит носом от уха до шеи — сцеловывает капли крови, ловит губами пульс; вгрызается в трахею, чувствуя, как кровь заполняет рот. Кровь горячая, она пузырится и пенится, тело вздрагивает — как тебе на вкус агония, Жуань Мэй? Теперь ты обнажишь свою человечность? Фуга вырывает кусок плоти зубами, для того, чтобы взглянуть — глаза Жуань Мэй все также холодны и морозны. Лицо — безучастно. Что. Почему. Ты сейчас умрешь. Почему ты не боишься? Ее будто бы совершенно не трогает агония, она захлебывается в собственной крови, давится ею, но весь ее вид остается до безумия равнодушным — будто бы нет ничего в смерти великого гения. Фуга чувствует растерянность. Потом — гнев. Фуга хочет увидеть хоть какую-то эмоцию на чужом лице, Фуга ломает ей ключицу и плечевую кость, Фуга захлебывается хрустом и чавканьем — в ушах только он, в аккомпанемент ее чудовищной жестокости. Кровь приливает к ее вискам: жизнь из Жуань Мэй медленно угасает, она смотрит пустыми глазами-драгоценностями в потолок, пока Фуга добирается до сердца. Тянутся кровеносные сосуды, рвутся нити и вены — Фуга вгрызается в чужое сердце жадно, ощущая, как постепенно остывает тело, Фуга заталкивает куски себе в глотку, практически давясь, будто назло: посмотри теперь, что с тобой стало! Эксперимент поглощает своего создателя, все твои амбиции стали твоей же могилой. Звериный голод пробуждается в Фуге, вместе с ним — что-то еще, любовно-разрушительное; подарок, оставленный Фантилией. Теперь она — часть ее плана — и никогда не станет прежней. Кости ломаются. Руки Жуань Мэй отходят удивительно легко. Ее легкие влажные, как и остальные органы. Фуга целует ее запястье, дорожкой поцелуев поднимается выше, к локтю, для того, чтобы сломать — как ветвь. Суставы отходят слишком легко. Лопается кожа, тянется ниточка крови. Может быть, Тинъюнь правда ее любила, как создателя, как спасительницу — и любовь эта передалась и Фуге. Может быть, Тинъюнь ее боготворила — и ее одержимость передалась и Фуге.

Впрочем, обгладывая твои кости,

я люблю тебя сильнее.