Об устройстве небесного свода

      Когда Джойс видит на тюремной площадке возвышающуюся над другими стоящими на коленях заключёнными бритую голову, ей мерещится будто едва начинающийся снег летит обратно, вертикально вверх. Её личная Обратная Сторона. Только чёрно-белая.       Здесь, в Советском Союзе, она чувствует себя будто в старом немом кино — всё, что не является снегом — серое и бесцветное. И не понимает ни единого русского слова настолько, что говорящие чужие рты выглядят для неё рыбьими, не произносящими ни буквы. Ничего другого она и не ожидала; знакомая со стереотипами о России, к счастью, так и не увидела медведя и, к сожалению, не услышала балалайку да не попробовала настоящей русской водки, зато знаменитые бесконечные снега восстали перед ней во всей красе — такие же бесконечные, как её бессонные ночи, как нескончаемый поток её слёз по тому, что так и не случилось.       Двадцать с лишним лет она убегала прочь от любви того, кого знала с самого детства, изо всех сил делая вид, что не замечает того, как Джим Хоппер любуется ей, как загораются его васильковые в этот момент глаза, когда она нелепо шутит, как нежен его взгляд, когда он снова понимает, что малышка Джой, планировавшая бросить курить ещё вчера, снова не смогла, и просто протягивает ей пачку Camel, прекрасно зная, что она предпочитает выхватывать из его пальцев только что зажженную сигарету. Каким пустым и незначительным ей всё тогда казалось…       Теперь же она смотрит на человека, которого всегда видела полным сил, даже когда он был пьян или разбит, и не может понять — что же произошло за эти восемь месяцев? Она похоронила его. На полицейском участке даже висит что-то вроде памятной таблички с годами жизни и работы: «Шеф Джеймс «Джим» Хоппер-младший. Ветеран Вьетнамской войны. Герой Хоукинса». Она похоронила его дважды — и там, поворачивая ключи в советской лаборатории, и на кладбище родного городка. Она похоронила бы его и трижды, но внутри будто всё протестовало — слишком не хватало его ироничного жесткого юмора и всякий раз внезапного, но столь необходимого появления в её и без того сумасшедшей жизни. Разговаривала ли она с надгробной плитой на кладбище те дни до переезда, прекрасно зная, что там нет даже горстки праха шефа? Обращалась ли к нему в редких снах? Представляла ли их неудавшееся свидание? Думала ли о том, почему не замечала, не видела его как надёжного мужчину раньше? Да. Сотни и тысячи раз да, хотя даже самой себе она не хотела, просто не могла отвечать положительно на все эти вопросы.       Видела ли она сны с участием Хоппера? О да. Ещё какие. И пусть она никак не могла смириться с его смертью, и пусть слишком кощунственным это было, но Джойс же не могла контролировать свой отключающийся мозг, вытворяя во сне такое, чего никогда даже не представляла всуе во времена бурной молодости. И конечно же, каждый раз просыпаясь в холодном поту, она оправдывала себя длительным отсутствием какого-либо мужчины.       В те нечастые ночи, когда Джойс всё же могла заснуть, странно было видеть кошмары, в которых на неё и её семью набрасывались демонические твари, ещё страннее — сны, в которых она сама — о безумство! — набрасывалась на Джима. И бесконечно целовала его, удивляясь призрачной мягкости его тонких губ. И оказывалась в плену его огромных рук, сдавливая плечи, стараясь удержаться. И снова и снова оказывалась обнажённой под ним, совершенно не чувствуя веса мужчины, который в такой позиции казался ей ещё крупнее, чем был на самом деле. И подставляла шею, которой он едва касался иллюзорными пальцами, но вызывая удушье, заставляя глотать воздух так сильно, как никогда раньше. А затем кричать, кричать от удовольствия, ощущая его каждой клеточкой своего тела. Правда, она так и ни разу и не смогла до конца насладиться своей фантазией — сдавленный хрип Хоппера переходил в рычание, а над ней возвышался то Демопёс, то Демогоргон, прерывая очередным кошмаром сладкие мгновения с мужчиной, которого она, как оказалось, так любила.       В голове будто сломался часовой механизм — мерный тик, который возник, когда она спустя столько времени увидела Хоппера, сменился угнетающим, почти скрипящим ускоряющимся стуком. Будто кукушка из старых часов сошла с ума и изо всей своей деревянной силы долбилась в металлическую подставку. Когда же она услышала сигнал, поданный обречённым осужденным, звук в голове стал ещё ярче, всё больше напоминающим турбины взлетающего самолёта. Голова почти разорвалась от аудио- и видеоряда в её голове, когда этот почти неизвестный ей человек почти похожий на её старину Хоппера схватил что-то похожее на копьё, намотал на него тряпку, облил чем-то из бутылки и начал щелкать зажигалкой с криками «Давай». Она ненадолго отвлеклась на какого-то важного военного, прежде чем со скрипящим рыком на заключённых вылетела эта тварь. Глаза её в который раз за вечер расширились — через мгновенье площадка обагрилась кровью первого разорванного. Ещё несколько долгих, непомерно тянущихся секунд Джойс смотрела вниз, переводя взгляд с Демогоргона на зажигалку и обратно. К счастью, она почти выдохнула, когда копьё наконец воспламенилось, позволяя отгонять монстра огненной стрелой. Тут же и самой Джойс нашлось дело.       Эти приключения с уговорами русских, пультом управления и прочим прошли для неё, как в тумане. Оставлять его совершенно не хотелось, правда, спасти и отвезти домой, к их девочке, которая так страдала без приёмного отца, хотелось очень сильно. И было как-то даже слегка жаль, что она не увидела самого эпического момента — как наконечник, издалека кажущийся скифской стрелой, влетел в монстра, причиняя ему неимоверную боль.       Когда наконец-то дверь в клетку пленников открылась и из неё пригнувшись вышел Хоппер, похожий больше на него же образца двадцатилетней давности, Джойс сдалась. Своим эмоциям, своим чувствам, самому Джиму, скрываясь в его объятиях, утыкаясь носом в чёрную пахнущую углем и кровью куртку, с сожалением отмечая, что руки его от каторжной работы пусть не ослабели, но сжать её как прежде крепко он не мог. Скорее от усталости, от неожиданности, оттого что скорее не верил в её появление здесь, на другом краю света, в пяти тысячах миль от их захудалого, но такого родного городка.       Она почти почувствовала, как он молча улыбается, покачивая её в своих руках, почти убаюкивая, успокаивая её трясущиеся ладони на своей груди, позволяя шептать какие-то ругательства про русских, про демонов Обратной стороны, про сраную зиму, которой почти не было в Калифорнии, про чёртову шапку, без которой она не смогла бы собрать свой разрывающийся мозг и разбредающиеся мысли в кучу. Про то что он, некогда жирный ублюдок (о, как же он рассмеялся от такой формулировки), обещал ей свидание, на которое она всё же пошла и напилась, поминая его как огромную часть своей жизни.       Она так устала. Хотя и стыдно было сказать об этом человеку, который был в плену на протяжении более полугода. Но он всё понял. И Джойс поняла по его глазам теперь уже грязно-бирюзового цвета — он не осуждал. А затем, уткнувшись губами в эту красную грязную шапку, которую она уже почти ненавидела, благодарно прошептал:       — Ты вытащила меня. Теперь я рядом.       Рядом он был ещё несколько часов. Джойс крепко сжимала его огромную руку своими тонкими пальчиками всю дорогу до базы, страшась отпустить, и бестолково смотрела на него почти каждую секунду, прерываясь только на моргание и то — изо всех сил старалась этого не делать, боясь, что — вспышка! — и он исчезнет, как в подземной лаборатории, будто его и не было вовсе. Но он не исчезал, напротив, осторожно поглаживал мороженую кожу шершавыми загрубевшими пальцами, не поднимая взгляда на неё. Зато Джойс, закусив губу, любовалась им — исхудавший грязный Джим Хоппер был невероятно сексуален, и она ничего не могла поделать с собой и этим фактом. Мысленно она ударила саму себя по лбу — нельзя же так! — и зажмурилась, после чего услышала тихий смешок Джима, который наконец посмотрел на неё. До старой полуразрушенной церквушки они добирались молча.       Она сама не понимала, как так произошло — чёрт знает где, на другой стороне географии, флиртовать с ним и расспрашивать о мечтах в заключении было слишком странно, но Джойс успешно делала вид, что ей совершенно не было дела до того, насколько это странно. Она никогда не слышала, как звучит колокол, но ей казалось, что он точно должен звучать так, как в этот момент билось её сердце. Когда Джим улыбался ей, глядя сверху, Джойс чувствовала то, чего не чувствовала как будто никогда. К чёрту фантазии — впервые в жизни она осознавала, что мужчина, высокий и чертовски привлекательный мужчина, хочет её, причём здесь и сейчас, причём именно её, ту, кем она на самом деле являлась, а она сама впервые в жизни так безудержно кокетничала, ощущая, что с каждым словом сильнее распаляет его.       Джойс застонала, ещё до такого необходимого им обоим поцелуя, когда он склонился. В голове разорвались тысячи мелких фейерверков, а, когда Хоппер прижался к её губам, этот колокол, или что там грохотало в её груди, сорвался с высоты в обрыв с протяжным тяжёлым звоном. Она чувствовала его улыбку на своих губах, позволяя целовать так, как кажется ещё никогда никому не позволяла. Вот только ему она уже собиралась позволить всё, что он захотел бы сделать с ней, и даже больше, не взирая на образы каких-то святых (это же были они?) и на двоих русских и Мюррея за стеной буквально в десятке шагов от них. Джойс выругалась шёпотом, когда такой долгожданный первый поцелуй и звенящую тишину разорвал крайне неожиданный звонок телефона.       Когда он улыбался, глядя в её глаза перед вторым поцелуем, она почти ненавидела его. Вместо того чтобы закинуть её на плечо и нести в свою пещеру как древнейший человек, он снова рвался спасать мир. Джойс даже на секунду задумалась о том, чтобы укусить его, но передумала, тем более, после обещания сегодня не умирать. Она искусает его всего, обязательно, и залижет все раны, все шрамы, только чуть позже, снова придётся подождать, но теперь она знала, что будет ждать не зря.       Они оба безумно хотели увидеть своих детей, ни капли не лукавя, думая об этом каждый по отдельности. Но от Хоппера не укрылось, как заволокло потемневшие глаза Джойс, когда федералы сообщили, что им придётся отложить перелёт на некоторое время, и это было волшебно — он вдруг понял, что слишком нескоро они смогут побыть наедине, и чувствовал, что его женщина, теперь уже точно его, хотела остаться здесь хотя бы ненадолго.       Только выйдя из душа и открыв дверь после так внезапно раздавшегося решительного стука Джойс застыла, залюбовавшись — Хоппер смотрел на неё сверху вниз, упершись предплечьем в дверной косяк. Он криво усмехнулся, стараясь не думать о том, что под белым мягким отельным халатиком скорее всего ничего нет. Она отступила, впуская его в номер, а Джим на секунду призадумался, сможет ли он сдержаться, чтобы не оставить никаких следов на её — он прямо затылком ощущал это — нежной молочной коже. Он боялся, что потеряет контроль, боялся стать зверем, причиняющим ей боль, но слишком сильно ошибался — едва закрыв за ним дверь, Джойс Байерс, которую он знал долгие годы, исчезла, оставив вместо себя какую-то другую женщину с тем же именем и внешностью.       Хоппер ахнул, когда она рывком усадила его на кровать, тут же забираясь на его колени и развязывая халат, впрочем, не распахивая его. Бывшего шефа долго упрашивать не пришлось — он осторожно скользнул под бесполезный кусок одежды, срывая последний покров хранимого Джойс контроля — она хаотично целовала и покусывала его губы и шею и, едва скрывая дрожь в руках, принялась расстёгивать его рубашку. Сняв её, позволив ему скинуть дурацкий халат, женщина надавила на его плечи, опрокидывая на кровать. Хоппер смотрел на неё восторженно — он не просто не видел её такой — ни одна женщина в этой жизни точно не хотела его настолько сильно. Никогда.       — Джойс, пожалуйста, притормози, — прошептал Джим, когда она стянула с него спортивные брюки, которые так кстати выдали федералы. Она остановилась, сев где-то в области его паха, и напряглась, ожидая объяснений. Хоппер поднялся, садясь на кровати, и поправил её растрепавшиеся волосы. — Радость моя, пожалуйста… я не видел никого похожего на женщину почти год. Я даже толком не мог мастурбировать, фантазируя о тебе. Я не хочу разочаровать тебя сразу же, ещё толком не начав.       — Джеймс, — она прижалась губами к его уху, слегка закусывая мочку, от чего он почти застонал. Он почти ненавидел своё полное имя, но раз эта великолепная женщина хотела его так называть в этот самый момент, он совершенно не мог противиться. — Джеймс, я слишком долго этого ждала, чтобы сейчас остановиться, и ты точно не сможешь меня разочаровать. Никогда.       Он попытался что-то возразить, но глаза Джойс сверкнули, и она поцеловала его, через мгновенье сильно укусив его губу. Хоппер едва зашипел, когда почувствовал это, и тут же, покусывая его и дальше, Джойс медленно опустилась на него, шипя в его рот в ответ.       — Женщина, что ты делаешь со мной… — это не было вопросом, лишь подтверждением её господства. Она продолжала тихо шипеть, чем сводила его с ума — он сжал её бёдра, пытаясь притормозить, но ничего не вышло. Джойс лишь изменила угол. Он чувствовал её мягкую грудь, острые соски которой терлись о его шрамы. Чувствовал её внутри, слишком мокрую, слишком горячую, слишком, почти катастрофически, узкую. Он сжал зубы, накрыв своими огромными ладонями её спину почти полностью, гладя её слишком аккуратно. Она снова покусала его губы, тут же зализывая укусы языком.       В какой-то момент, заигравшись так сильно, она не сразу поняла, как оказалась на кровати под ним, но, когда осознала, чувствуя как буквально двумя пальцами он сжимает её запястья над головой, довольно застонала, двигая бёдрами к нему навстречу. Хоппер же в свою очередь лишь замедлился, второй ладонью изучая каждый изгиб её обнаженного тела, вызывая всё новые стоны. Постепенно он стал резче, глубже, кажется даже больше, вынуждая её звучать громче. Джойс ни с одним мужчиной не позволяла себе издавать громких звуков, тем более таких. С Джимом же она не смогла бы даже попробовать удержаться. Он ухмыльнулся, утыкаясь в её висок, теряя последние остатки самообладания. Он почти размяк, шепча над её ухом:       — Я люблю тебя, — и лишь слегка ослабив хватку на её запястьях в долю секунды снова оказался на спине. Он снова попробовал подняться, не сводя с неё восхищённого взгляда, но прижавшись к его груди своей, Джойс осторожно захватывая запястья снова опрокинула его на спину. Он удовлетворённо застонал, на мгновение закатывая глаза, а затем глядя на неё, смело, откровенно, как не смотрел никто и никогда. Джойс было едва не смутилась от подобного восторга в его глазах, но тут же решила для себя — стесняться больше нечего, теперь она знала, что принадлежит ему полностью, без остатка. Джим только прохрипел низко: — Мучительница… Зачем ты это со мной делаешь?       — Что делаю? — почти невинно прошептала она, прежде чем провела языком по одному из многочисленных шрамов на его груди.       — С ума меня сводишь, — ответил Джим, приподнимая бёдра, и, резко толкаясь в неё, вызвал глубокий вздох.       — Потому что когда я люблю тебя — я права, — произнесла Джойс, решив всё же отступить — за восемь месяцев боли и неизвестности она наконец может ему позволить всё, чего он захочет. Хоппер был бы дураком, если бы этим не воспользовался. А Джим определённо дураком не был... Ночь была бессонной и почти бесконечной.       «Когда я люблю тебя — я права», — эти слова Джеймс Хоппер-младший обдумывал весь перелёт до Индианаполиса. Измотанная прошедшей ночью Джойс спала на его плече, крепко сжимая его пальцы. Он старался не шевелиться лишний раз, чтобы не разбудить, лишь изредка целуя её в висок. Джим наконец-то был счастлив, даже несмотря на то, что летели они не в отпуск, а на очередную, новую битву.       Глядя на вулканическую пыль после разлома, Хоппер сжимал пальцы Джойс Байерс, думая о том, что, кажется, эта пыль как тот самый снег на Камчатке — летит вертикально вверх. И она точно права, что любит его. И Джим знает, что наконец судьба повернулась к нему нужной стороной, развернув к тому же и женщину, которую он давно любил. И теперь он точно знал, что был прав все эти годы. И плевать на чёрную демоническую пыль, на чёртов белый снег, куда бы они не летели. В этом мире уже ничего не будет как прежде. И пусть всё летит вертикально вверх, а может даже и к чертям, если так должно.       Потому что когда он любит её — он прав.