Я должен был защитить тебя

Его длинные, пауковидные лапы мерно стучали по бетонному полу заброшенного цеха, выбивая траурный ритм. Он шёл неспеша, механически, взгляд пустых глазниц устремлённый в никуда, в густую тьму за пределами тусклого света аварийных ламп. Где-то вдалеке, эхом отражаясь от ржавых труб, доносились предсмертные крики — какая-то игрушка встретила свой конец. Что-то тяжёлое рухнуло с оглушительным грохотом, сотрясая пыльные воздуховоды. Ему было плевать. Весь мир сжался до узкого тоннеля его восприятия, в конце которого не было цели, лишь необходимость донести. Из щелей, как испуганные тараканы, выскальзывали мелкие игрушки — обрывки плюша и ткани с горящими точками глаз. Они шипели, скалились и тут же удирали прочь,зная что не стоит сталкиваются с огромными игрушками . Прототип даже не повернул головы. Он просто игнорировал их, продолжая свой бесконечный путь. Каждый его шаг сопровождался сухим скрежетом хитиново-металлических суставов — звук, похожий на скрип ржавых качелей на заброшенной детской площадке. Звук пустоты. Но иногда — раз в двадцать шагов, раз в сотню — его взгляд опускался вниз. Не на пол, а на то, что он бережно, почти неловко, прижимал к груди, изогнув лапу неестественным, но удивительно нежным жестом. Это был Кэт нап Его тело, когда-то такое гибкое и опасное, теперь безвольно обвисло. Тёмно-фиолетовая шерсть, опалённая сокрушительным разрядом и огнём, почернела, превратившись в хрупкую, обугленную корку. От неё исходил едкий запах гари и пластмассы. А глаза... те самые глаза, что когда-то светились хищным белым огнём в темноте, теперь были просто чёрными впадинами. Бездонными колодцами, в которых не отражался даже тусклый свет. В них не осталось ни жизни, ни безумия, ни той странной, животной преданности, что он иногда ловил на себе. Только пустота. И эта пустота идеально гармонировала с его лицом. Вечная, пронзительная улыбка, вышитая на морде, теперь казалась не угрозой, а бесконечно печальной гримасой. Она улыбалась пустоте. А он нёс эту пустоту в сердце своего логова, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеет не тело в его лапах, а каменная глыба на месте того, что он, возможно, смутно осознавал как душу. Он не думал словами. Мысли приходили обрывками ощущений: холодная тяжесть, неправильная тишина ,пронзительное воспоминание о последнем визге, который оборвался слишком резко. И смутный, невыразимый образ: он должен был защитить,его маленьким когда-то другом. А теперь он был просто грузом, который нужно было куда-то деть. И единственным местом, куда его можно было деть, было единственное безопасное место, которое Прототип знал. Дойдя до места, до самого сердца своего логова, Прототип замер. Это была небольшая, скрытая ниша среди клубков брошенных кабелей и старых механизмов. Здесь пахло металлом, маслом и тишиной и даже плесенью. Он медленно, с невероятной осторожностью, осмотрел пространство пустыми глазницами, будто проверяя, достойно ли оно. Затем, с глухим скрежетом суставов, он опустил своё массивное тело в самый тёмный угол, где тени сгущались в непроглядную пелену. Он устроился, внезапно обрушившейся в молчание, и вновь притянул к себе обгоревшие останки Кэт Напа устроив их на своих коленях или то что могло ими быть . Движение возникло само собой, непроизвольно, словно какой-то древний, забытый механизм вдруг ожил внутри его сложенной из плоти и металла груди. Один из его длинных, тонких пальцев, острый и смертоносный, дрогнул. И вместо того чтобы вонзиться, он согнулся под нежным, почти неуверенным углом. Кончиком этого страшного пальца он коснулся почерневшей, обугленной головы. И начал гладить. Медленно, ритмично, проводя по уцелевшему участку шерсти между обгорелыми ушными раковинами. Движение было неестественным, призрачным — жест утешения, позаимствованный из глубин чужой, украденной памяти, адресованный тому, кто уже не мог чувствовать. И тогда воспоминания хлынули, как черная смола. Не его воспоминания. Осколки. Искры. Он видел не эту тьму, а яркий, жестокий свет лабораторных ламп. Не скрежет, а гул вентиляторов. И лицо — мальчика. Не Кэт Напа, а человеческого ребенка. Теодора. Маленькие, доверчивые руки, тот кто не боялся его. Глаза, полные страха, но и странного понимания. Обещание, данное в тишине мыслей или на листке, переданном через щель: «Я выведу тебя отсюда. Мы будем свободны». Весь этот последующий ужас, «Час радости», ярость, вырвавшуюся на волю, — всё это было построено на фундаменте этой одной, сломанной клятвы. Бунт, резня, торжество мести... Теперь, под пальцами, ощупывающими холодный пепел, всё это рассыпалось в прах и оказалось бессмысленным. Никто не обрёл свободы. Они лишь поменяли одну тюрьму на другую, более страшную. А он, став самым страшным стражем в этой новой тюрьме, только множил страдания. Из его грудной клетки, из глубин искажённого голосового модулятора, прорвался звук. Не рык, не скрежет, а хриплый, надтреснутый шёпот, собранный из обрывков десятков голосов, которые он когда-то поглотил. — Прости... — проскрипело в тишине. Был ли это его голос? Голос того, кем он был когда-то? Или просто случайный набор чужих интонаций, выстроившихся в мучительную очередь? Он не знал. Он был хором без дирижёра, эхом без оригинала. — Теодор... — зазвучало уже другим тембром, более мягким, старческим, полным неподдельной, выцарапанной из небытия тоски. — Мой маленький Теодор... Я обещал тебе свободу... И он продолжал говорить. Разными голосами. Мужскими и женскими, молодыми и старыми. То воркуя, как мать у колыбели, то бормоча, как учёный, поглощённый расчетами. Он обращался к обгоревшому коту, называя его именем мальчика, которого не смог спасти, взывая к призраку, который был для него дороже собственного спасения. Каждое поглаживание между ушами было ритуалом, попыткой задобрить прошлое, исправить неизгладимое. А вокруг, в абсолютной тишине логова, висели лишь его слова — жутковатая колыбельная, спетая монстром по своему мёртвому другу и по всем призракам, которых он с собой унёс. Он продолжал смотреть в бездонные черные впадины глаз. Но видел он не их. Сквозь обугленную маску проступало другое лицо — бледное, испуганное, с глазами цвета моря, которые он однажды увидел на потрепанной картинке в книге. Он помнил. Осколки памяти впивались в сознание, как осколки стекла. Он помнил, как вёл его за руку по темным служебным тоннелям, которые знал лучше собственного тела. Помнил шёпот, тихий, как трение проводов: «Я покажу тебе. Я выведу тебя отсюда. Ты увидишь настоящее солнце». Он говорил о тепле, которого никогда не чувствовал своей металлической кожей, о свете, который знал только по тусклым лампам. Говорил о небе — бескрайнем, без труб и перекрытий, и о птицах, которых представлял себе как живые, жужжащие игрушки из отдела «Удивительная природа». Он давал обещания, сотканные из чужих воспоминаний и книжных описаний, искренне веря, что сможет их выполнить. Теперь эти слова висели между ним и безмолвным телом, звеня пустотой. Они были не просто ложью. Они были болезненной правдой о его собственном бессилии, о тщеславии существа, которое само было пленником, но возомнило себя спасителем. Из груди вырвался звук, похожий на короткое замыкание в старом радио, а затем хриплый, собранный из обрывков голос: — Я подвел тебя... — проскрипело, и в словах прозвучала непривычная, чуждая нота — нота вины, отчеканенной в самой структуре его существа. — И не только тебя. Но и себя... Я не смог тебя спасти. Ни в первый раз... ни во второй. Грусть. Печаль. Эти чувства были для него смутными концепциями, записанными в отчетах по психологии, которые он когда-то поглотил. Он не чувствовал их так, как люди. В нем не было сжимающегося сердца или кома в горле. Вместо этого было нечто иное — темное, тягучее, противное. Это было чувство системного сбоя, фундаментальной ошибки в коде его существования. Чувство, что все его расчеты, вся его сила, вся ярость — оказались бесполезными против холодной логики судьбы, которую он сам и приблизил. Самое острое лезвие этой тоски вонзалось в конкретный, яркий эпизод. Он помнил тот день с болезненной четкостью. Искры. Резкий запах озона. Тонкое тело Теодора, дернувшееся в судорогах и безжизненно рухнувшее на бетон после неудачной попытки отключить систему безопасности. Паника. Не ярость, а именно паника — редкая, нелогичная программа, захватившая все его процессы. Он мог уйти. Логика самосохранения, холодная и чистая, диктовала именно это: оставить мальчика умирать, скрыться, продолжить борьбу в одиночку. Это был бы рациональный выбор. Но он этого не сделал. Он поднял легкое, безвольное тело, прижал к груди, почувствовав слабый, прерывистый пульс у своего холодного панциря. И он понес его обратно. Не к свободе, а в самое сердце ада — к учёным. Он встал перед ними, этим жалким, шипящим монстром с драгоценной ношей в лапах, и издавал звуки — не рык, а что-то похожее на стон, на мольбу. «Помогите ему. Исправьте это. Спасите его». А они... они взяли мальчика. И увезли. А его, обессилевшего от невыразимой тревоги, снова загнали в клетку, в темноту, где он мог только слушать отдаленные звуки лаборатории. Он просил спасти Теодора. А они превратили его в Кэт Напа. Они спасли жизнь, но убили ребенка, создав вместо него вот это — существо, которое теперь лежало у него на коленях, холодное и обугленное. Он просил их починить сломанную куклу. А они вставили в неё батарейки и дали когти. И теперь, гладя пепел между ушей, он понимал, что его предательство было двойным. Он предал Теодора, приведя его к такому «спасению». И он предал Кэт Напа,своего странного, дикого друга или последователя он теперь не знал , отняв у него и эту изуродованную, но всё же жизнь. Его палец замер над почерневшей головой. Голоса в его груди стихли, сменившись на гул абсолютной, всепоглощающей тишины, которая была громче любого крика. Из его грудной клетки вырвался протяжный, скрипучий звук — нечто среднее между шипением пара и человеческим вздохом. Он сымитировал этот жест отчаяния, потому что не мог произвести настоящий. Воздух прошел через искаженные голосовые модуляторы, унося с собой частицу того тяжкого мрака, что сгустился в нем. — Надеюсь... ты теперь в лучшем месте... — зазвучал голос, собранный из обрывков утешительных фраз, когда-то подслушанных за дверями детских спален или в коридорах лабораторий. — Где-то там... в окружении друзей и других детей. В безопасности. Без страха, без проблем... Он снова коснулся пальцем обугленной головы, как бы благословляя этот мысленный образ. — Там, где есть настоящее солнце... настоящее небо... Где нет страха и боли... Его взгляд, пустой и всевидящий, медленно пополз вверх, упираясь в черный, потрескавшийся бетон потолка его логова. Он не видел неба. Он видел лишь паутину трещин, похожих на карту тупиков и ловушек, по которой была проложена вся его собственная существование. За этим потолком — другие потолки, этажи, крыша, затянутая вечной дымкой. И бесконечность выше, холодная и недоступная. — Не думаю, что смогу прийти к тебе... — признался он, и в его голосе впервые прозвучала не чужая, а его собственная, обретенная в скорби, усталость. — Если, конечно, ты захочешь... Он замолчал, осознавая глубину этой пропасти. Он, источник стольких смертей, в том числе и его, — какой покой он мог нарушить? — Но мне не следовало держать тебя здесь так долго. — Теперь голос стал тише, интимнее, как будто он говорил сам с собой, каясь в самой страшной тайне. — Я не мог... я не смел лишить тебя жизни. Только сейчас, когда ты был ранен... я понял, что для тебя смерть стала бы... милосердием. Лучшим решением. Его «объятие» стало чуть крепче. Он не сжимал, не ломал. Он просто окружил тело изуродованными лапами, создав подобие кокона, гнезда, последнего убежища. Жест был одновременно и защитным, и прощальным. — Ты не провалил миссию. — Звучало это странно нежно, как похвала солдату после боя. — По убийству человека. Ты молодец. Ты всегда молодец, мой мальчик... В этих словах заключалась вся трагичная истина. Он обращался и к Теодору, мальчику, которого не смог уберечь от превращения в оружие, и к Кэт Напу, оружию, которое не смог уберечь от уничтожения. Он хвалил его за то, в чем сам же видел величайшую неудачу: за то, что тот стал эффективным монстром, вместо того чтобы остаться невинным ребенком. Это была похвала, от которой сжималась бы душа у любого живого существа. Но для Прототипа это был единственный язык любви и гордости, который у него остался — язык миссий, выполнений и долга. И в тишине логова, под черным потолком, он продолжал держать в объятиях дважды потерянного друга, скорбя одновременно и о ребенке с глазами цвета моря, и о шипящем фиолетовом коте, видя в холодном пепле одно-единственное, любимое и погубленное им существо. Он замер на мгновение, словно надеясь, что время, вопреки всем законам, отступит и вернет ему ту тяжесть в руках. Но проходили лишь секунды, тикающие в такт каплям конденсата где-то в трубах. Медленно, с тихим скрежетом суставов, он наклонился вперед. Его страшная, исполинская голова на миг коснулась черной, обугленной головы Кэт Напа. Это был последний, невысказанный жест — прощание, благословение, извинение, слитые в одно безмолвное прикосновение. — Прощай, Теодор, — прошелестел один-единственный голос в хоре, чистый и печальный, будто выловленный из самой дальней, самой светлой памяти. Затем его лапы, двигавшиеся с леденящей, церемониальной медлительностью, разжались. Он больше не обнимал, а лишь поддерживал. И наконец, с последней толикой нежности, которую мог выжать из своей механической сущности, он положил маленькое, искалеченное тело на холодный бетонный пол логова. Оно лежало там, жалкое и беззащитное, резким черным пятном на фоне серой пыли. Разум Прототипа, холодный и аналитический, тут же выдал безжалостный прогноз: если он уйдет, это место не останется священным. Мелкие твари, ведомые инстинктами падальщиков, уже почуяли угрозу. Стоит ему отвернуться — и они слетятся, как рой, чтобы обглодать, растащить, осквернить эти последние останки. Часть его рвалась в ярости, желая остаться вечным стражем, сжечь дотла любого, кто посмеет приблизиться. Но более глубокая, новая и мучительная часть понимала: это и есть конец. Хранить тело — значит цепляться за тень, мучить и себя, и память о том, кем он был. Освобождение должно быть полным. Даже если оно будет ужасным. Он встал. Его тень накрыла тело в последний раз, поглотив его целиком, а затем отступила. Он развернулся. Длинные, пауковидные лапы, которые только что были опорой для скорби, уперлись в пол с новой, леденящей твердостью. Он не оглянулся. Оглянуться — значило сдаться, застрять в этом углу навсегда. Он шагнул вперед — из ниши, из области своего горя — и растворился в знакомой тьме вентиляционных шахт. Скрежет его шагов теперь звучал иначе: не траурный марш, а мерный, неумолимый бой барабанов, возвещающий о возвращении. Тишина, которую он оставил позади, была не пустой. Она была насыщена окончательностью. И мир Playtime Co. вновь обрел своего самого страшного обитателя. Он снова будет бесшумно скользить по бесконечным коридорам, его пустые глазницы будут высматривать движение в темноте, а когти — готовы разорвать плоть и плюш. Он будет пугать и убивать всех, кто встретится на его пути, потому что в этом теперь заключался единственный оставшийся смысл его существования. Но в самой сердцевине его, в том месте, где когда-то теплилась надежда на солнце для мальчика по имени Теодор, теперь будет лежать лишь тихая, холодная пустота — могила, которую он вырыл собственными руками и в которую навсегда опустил последнюю возможность быть чем-то иным, кроме совершенного орудия смерти.