The Last Goodbye

      Весть о смерти Джирайи обрушилась на Деревню Скрытого Листа, как удар астероида и разлетелась так же быстро, как ударная волна. Наруто воспринял это не очень хорошо и в порыве гнева выбежал из кабинета леди Цунаде. Она знала, что он тяжело это воспримет, но не была готова к тому, что он будет обвинять её, и уж точно не была готова к тому, как глубоко ранят его обвинения.       Даже сейчас она отчётливо слышала его слова в своей голове.       — Бабка, и ты позволила ему уйти? Как ты могла отпустить его одного? Ты знала Мудреца-Извращенца лучше, чем кто-либо другой. Как ты могла отправить его одного в такое опасное место?       Он ушёл, чтобы справиться со своими эмоциями, как только мог, но для неё этот вариант был недоступен. Её сердце было разбито, но она по-прежнему оставалась Хокаге. На ней лежала ответственность за то, чтобы оставаться сильной ради деревни.       Каждый приказ, подписанный ею, каждый отчёт, прочитанный ею, и каждая записка, написанная ею, были сделаны сквозь едва сдерживаемые слёзы. Ей удавалось сдерживать их только силой воли, но ведь ни у кого нет бесконечного запаса сил.       Она заметно дрожала, когда солнце село, и она, наконец, смогла лечь спать. Торжественное пожелание спокойной ночи, произнесённое её помощницей Шизуне, было едва слышно, поскольку она отчаянно держалась за своё самообладание, как утопающий держится за всё, за что хватается.       Когда она дошла до двери в свою квартиру, у неё дрожали колени, и ей не раз приходилось опираться на стену. Самообладания хватило лишь на то, чтобы закрыть за собой дверь, но слёзы хлынули, как вода из прорванной плотины, и её грудь вздымалась от глубоких душераздирающих рыданий.       Цунаде позволила себе плакать до тех пор, пока в ней не осталось ни капли влаги, а затем использовала большую часть бутылки саке, чтобы восполнить пролитые слёзы. Алкоголь также имел дополнительный побочный эффект — дал ей возможность временно освободиться от нахлынувших эмоций. Добравшись до кровати и отключившись, она облегчённо вздохнула, понимая, что наконец-то избавится от вопросов, на которые не могла ответить, но и не могла перестать их задавать.       Почему этот старый дурак ушёл?       Почему она не остановила его?       Почему она не настояла на том, чтобы он вернулся назад?       Почему он должен был умереть?       Почему она не сказала ему о своих чувствах?       Голова ударилась о подушку, когда бутылка выскользнула из её рук и упала на пол, но она успела погрузиться в блаженное беспамятство, прежде чем до её ушей донёсся звон разбитого стекла.

***

      Она открыла глаза и сразу поняла, что видит сон. Исчезли безвкусная, неуютная обстановка её комнаты и растрёпанная одежда, в которой она провалилась в сон. Вместо них она оказалась на старом тренировочном поле, где она, Джирайя и Орочимару оттачивали свои навыки, а сама она была одета в свою старую тренировочную одежду генина.       — Привет, — неуверенно произнесла она, чувствуя неуверенность в своём голосе и недоумевая, почему разум привёл её сюда.       — Привет, Цунаде, — раздался в ответ знакомый голос. Она медленно повернулась, испугавшись, что услышанное было обманом её убитого горем разума, но там был он, Джирайя, одетый в мантию мудреца и, как всегда, пристально смотревший ей на грудь.       Было время, когда она отчитала бы его за этот взгляд, но в этот раз она побежала к нему и прыгнула в его объятия с такой силой, что опрокинула их обоих. Когда они приземлились на землю, Цунаде поцеловала его, а затем разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.       — Если бы я знал, что получу такую реакцию, то давно бы умер, — невесело пошутил Джирайя, крепко прижимая её к себе.       — Подожди, — пролепетала она сквозь всхлипы, отстраняясь от него. — Если ты знаешь, что умер, значит, тебя на самом деле здесь нет? Это всё просто сон.       — Ты спишь, — согласился он, когда она слезла с него, и они оба сели на траву, скрестив ноги, и смотрели друг на друга, — а я мёртв, но царство снов — единственное место, где дух может посетить живых. Это действительно я, — заверил он её, — но если ты уверена, что я не настоящий, то не будет никакого вреда, если ты будешь в топлесе, пока мы разговариваем.       — О, Джирайя, — снова зарыдала она. — Это действительно ты.       — Так и есть, — он улыбнулся, и Цунаде почувствовала, как сердце её забилось от радости. — Мне не понравилось, как мы расстались, и я никогда не думал, что не смогу вернуться. Поэтому я ждал здесь, где мы впервые встретились, чтобы мы могли провести ещё немного времени вместе.       Цунаде была потрясена и не знала, что сказать. Она размышляла о том, что скажет ему, когда он вернётся, а потом подумала о том, что хотела бы сказать, если бы могла увидеть его в последний раз. Теперь он был прямо перед ней, уставившись на её халат, а её разум был совершенно пуст.       — Ты знаешь. Обычно я всегда смотрю на них с открытым ртом, — пошутил Джирайя, переводя взгляд с её груди на залитые слезами глаза. Когда он это сделал, одна слезинка скатилась по её щеке, но прежде чем она достигла линии подбородка, он протянул руку и осторожно смахнул её.       Его прикосновение вызвало в ней знакомое чувство, которое, казалось, рассеяло туман, поглотивший её разум. Вместо того, чтобы быть абсолютно пустым, её разум начал быстро задавать вопросы и высказывать свои мысли так быстро, что даже она не могла уловить их все. Она начала быстро излагать свои мысли, не давая ему возможности ответить.       — Почему ты пошёл один? Почему мы не проводили больше времени вместе, пока ты был жив? Почему ты не позволил мне отправить кого-нибудь с тобой? Почему ты не вернулся? Почему ты оставил меня совсем одну?       Она, наконец, остановилась и посмотрела на Джирайю с глубокой печалью в глазах.       — Да, — вздохнул он, и она увидела, что в его глазах отразилась вся глубина её печали. — Я искренне сожалею о последнем. На самом деле я действительно собирался вернуться к тебе, но у судьбы были другие планы, а когда судьба зовёт, всё, что ты можешь сделать — это принять её.       — Мы получили твоё послание, так что ты умер не напрасно, — Цунаде поспешила успокоить его, не желая, чтобы он чувствовал себя таким же печальным, каким выглядел.       — Я никогда не сомневался в том, что ты это сделаешь, — его манера поведения вновь вернулась к его слишком знакомому, спокойному и уверенному виду, — но я здесь не для того, чтобы говорить о миссиях.       — Джирайя, я так много хотела сказать, когда ты вернёшься, — начала она, но почувствовала, что начинает задыхаться. — Между нами так много осталось недосказанного.       — Какая ирония, не правда ли? — размышлял Джирайя, откинувшись назад и опираясь на локти, а затем посмотрел на небо и продолжил. — Мы оба стали наставниками и использовали свои слова, чтобы помогать и вдохновлять других, но когда дело касалось нас самих, мы никогда не находили в них особого применения.       — Ты говоришь иронично, а я говорю трагично, — она знала, что он, как и всегда, пытался увильнуть от ответа на её намёки. Даже в жизни, каждый раз, когда она хотя бы намекала на то, чтобы поговорить об их чувствах, он использовал неопределённые высказывания или грубый юмор, чтобы уклониться от ответа так же легко, как от куная.       — Эти два понятия никогда не были взаимоисключающими, — он рассмеялся, усаживаясь поудобнее, — и ты удивишься, как часто оба эти утверждения оказываются верными.       — Ты используешь такие мудрые слова, чтобы ничего не сказать, — Цунаде вздохнула. На этот раз она не собиралась оставлять это без внимания. — Почему бы не использовать свои слова для того, чтобы сказать что-то действительно важное?       — Да ладно, Цунаде, — снова рассмеялся Джирайя и шутливо толкнул её ногой. — Всё, что мы говорим, имеет значение, как и всё, что мы никогда не говорим.       — ХВАТИТ! — её крик и гнев, казалось, застали Джирайю врасплох, и он застыл в полном шоке. — Хватит притворяться и говорить двусмысленности. Когда ты был жив, я, возможно, не обращала на это внимания, но только потому, что знала: у нас ещё будет шанс. Теперь у нас больше нет шансов поговорить. Вот и всё.       Её гнев вырвался наружу, и она упала на колени в траву перед Джирайей и разрыдалась. Она не переставала рыдать даже тогда, когда Джирайя придвинулся и заключил её в свои нежные объятия. Его руки были как никогда крепкими, и она с отчаянием прижалась к его груди, казалось, на целую вечность, хотя на самом деле это были считанные минуты.       — Почему? — прошептала она, когда рыдания стихли, хотя он продолжал держать её в своих нежных объятиях. — Почему ты не хочешь признаться в своих чувствах?       — Потому что чего стоят слова, — он наклонился и, взяв её одним пальцем за подбородок, приподнял лицо, чтобы она могла заглянуть ему в глаза, — когда мы знаем, что в сердцах друг друга?       Цунаде отдёрнула голову от его пальца и уставилась на него.       — Если они ничего не стоят, то почему ты так стараешься их избегать? — она прошипела с большей яростью, чем собиралась, но именно столько, сколько чувствовала в данный момент, прежде чем стряхнуть его руки и снова сесть перед ним, скрестив ноги.       — Тебе правда так необходимо это услышать? — спросил он, медленно садясь на своё место. Он сидел так же прямо, как и всегда, но в то же время казался каким-то поникшим.       — Мне не нужно это слышать, — она поправила его, не отводя взгляда. — Мне нужно, чтобы ты признался в этом не только мне, но и себе.       Джирайя приоткрыл рот с хорошо отрепетированной тактикой отвлечения внимания на краешке губ, но, прервав контакт с её глазами, опустил взгляд на землю и закрыл рот. Когда он снова поднял голову, на нём было написано почти невозмутимое выражение откровения. Он медленно улыбнулся и, бросив привычный взгляд на её грудь, встретился с ней глазами. В его взгляде она увидела все ответы, которые так отчаянно искала и по воле судьбы его готовность, наконец, перестать убегать.       — Хорошо, — согласился он с выражением решимости на лице, но в его глазах читалась любовь, когда он признавался в своих чувствах. — Я люблю тебя, Цунаде, и, если честно, всегда любил. Если бы ты просто попросила меня об этом, я бы пошёл с тобой после второй войны ниндзя и прожил бы вместе сколько угодно.       — Прости, что я была слишком поглощена смертью Като и не замечала этого, — Цунаде извинилась, вдруг почувствовав грусть от того, что заметила это, но в то же время предпочла проигнорировать.       — Пожалуйста, не надо, — он быстро сказал ей, снова протягивая руку к её колену в попытке утешить. — У тебя было полное право горевать о нём, а у меня после этого было более чем достаточно возможностей заявить о своих чувствах.       — Почему же ты этого не сделал? — спросила она умоляющим тоном.       — Почему ты не сделала этого? — он повторил её вопрос, и она на мгновение задумалась, понимая, что он не совсем не прав. Она тоже могла бы рассказать.       — Сначала мне показалось, что я проявила бы неуважение к Като, — она впервые призналась и ему, и себе. — После этого каждый раз, когда я поднимала эту тему или даже намекала на неё, ты менял тему или просто уходил от разговора.       — То же, что ты делаешь сейчас? — его вопрос застал её врасплох, и снова погрузилась в раздумья, когда она взглянула в его озорное лицо. — Я высказал то, что у меня на сердце, но ты ещё не ответила мне взаимностью.       — О, Джирайя! — Цунаде отбросила все притворства и выпустила на волю слова, которые так давно хотела сказать ему и решила сказать, когда он вернётся. — Я люблю тебя всеми фибрами своей души. Ты бы последовал за мной в любой жизни, я бы отказалась быть Хокаге, лишь бы бродить с тобой по миру. Когда я с тобой, я чувствую свободу души, которую не ощущала даже с Като, хотя и любила его. С тобой это было больше, чем просто любовь, в тебе я увидела родственную душу.       — Это во многом объясняет то, как легко мы здесь сошлись, — Джирайя улыбнулся ей, не скрывая своей улыбки и светящихся глаз. — Должно быть, именно связь наших душ позволила мне так легко привязать себя здесь, чтобы дождаться тебя.       — Я так благодарна тебе за это, — тихо призналась она, вспомнив, что эта встреча станет для них последней. — Я бы очень сожалела, если бы так и не смогла рассказать тебе о своих чувствах. Хотя я до сих пор жалею, что так и не сказала тебе об этом в жизни.       — Я тоже сожалею, что не признался в своих чувствах раньше, — начал Джирайя, опустив взор, а затем снова подняв на неё печальный взгляд, — но больше всего я сожалею о том, что не буду рядом с тобой во время всего, что должно произойти.       — Джирайя, ты уже сделал больше, чем я могла от тебя требовать, — заверила она его, в ответ на что он улыбнулся, и грусть в его глазах немного угасла. — Ты отдал свою жизнь за нас, и твоя жертва, несомненно, помогла нам одержать победу над Акацуки.       — Я чувствую, что в рядах Акацуки движется нечто большее, — признался он ей и выдавил из себя тёплую улыбку, — но я также знаю, что ты достаточно сильна, чтобы встретить это лицом к лицу. Из всех нас ты всегда была самой сильной. Я искренне верю, что именно поэтому из нас троих выжила только ты. Только у тебя хватило сил выжить и продолжать жить. Честно говоря, — он посмотрел на неё и встал, уже начиная угасать, их совместное время подходило к концу, — не думаю, что я смог бы выжить, если бы вместо меня была ты.       — Подожди, — обратилась она к нему. Ей хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался, но чувствовала, как в её душе всё завершалось, и знала так же, как и он, что это последнее прощание уже близко. — Пожалуйста, ты мне нужен. Пожалуйста, не оставляй меня больше, — она почти умоляла.       — К сожалению, я больше не в силах решать этот вопрос, — признался он и снова посмотрел на неё, стараясь, чтобы она запомнила его любящую улыбку.       — Тогда хотя бы возьми это с собой и жди меня на той стороне, — уверенным движением она потянулась вверх и распахнула халат, чтобы он смог, наконец, взглянуть на грудь, на которую всегда откровенно пялился.       Его глаза расширились, и он практически светился, сияя так же сильно, как и раньше. Он внимательно посмотрел на неё, но затем с ещё более широкой улыбкой отвёл взгляд от её пышной груди и снова встретился с ней глазами. Она снова прикрыла глаза и там, где она ожидала увидеть озорную похоть в его глазах, увидела только чистейшую любовь, прежде чем он принял более серьёзный вид.       — Грядёт великая тьма, — он признался таким тоном, словно скрывал нежелательные знания, которыми не мог поделиться. — Наруто будет нужен, но он будет не единственным. Ты тоже будешь нужна. Не грустная и разбитая, а настоящая, с огненной волей, которую невозможно погасить.       — Я позабочусь о том, чтобы именно такие люди поднялись навстречу этой тьме, — заверила она его с новой силой убеждения и тоном истинной Хокаге. — Я обещаю это.       — Я знаю, что ты сделаешь это, — он рассмеялся, окончательно угасая, и всё, что ей осталось — это последние слова, которые он произнёс, витавшие в воздухе, как лёгкий ветерок. — Ты бы никогда не допустила, чтобы моя смерть осталась незаметной.