Save Me From That Misery

Октябрь в Хокинсе встретил прохладной моросью. Дождь пробирал до костей, оставляя после себя запах прелых листьев и влажной земли — казалось, город насквозь пропитался водой. Такая погода идеально соответствовала настроению Уилла Байерса. Он ехал на велосипеде по Мейпл-стрит, а шины тихо шуршали по мокрому асфальту. Занятия закончились уже как час назад, но он задержался в классе рисования, чтобы добавить теней на угольный набросок леса возле дома. Возвращаться в пустой дом не хотелось. Мама, Джойс, работала в две смены, старший брат Джонатан пропадал в Hawkins Post, а давящая тишина дома словно сжимала уши изнутри. Уилл собирался повернуть на Корнуоллис, когда заметил возле старого дома Хендерсонов, который пустовал с весны после смерти миссис Хендерсон, фургон для переезда. Двое крепких рабочих тащили покоцанный диван по потрескавшейся дорожке. Но взгляд Уилла привлёк не диван, а парень, который, несмотря на дождь, опирался на ржавый почтовый ящик, не расставаясь при этом с сигаретой. Высокий и худощавый, он казался угловатым подростком, одетым в тонкую для индианской осени кожаную куртку. Тёмные волосы растрепались и прилипли ко лбу от влаги. Он не помогал рабочим. Он просто наблюдал, скользя взглядом по улице, по мокрым деревьям и домам — с холодной, отстранённой внимательностью, которая совсем не вязалась с этим сонным кварталом. Вдруг взгляд парня остановился на Уилле, который не заметил, как почти сбросил скорость. Секунду они просто смотрели друг на друга. Лицо у незнакомца было бледным, с высокими скулами и острым подбородком. Но больше всего Уилла зацепили глаза — тёмно-карие, лишённые той осторожной любознательности или нарочитой дружелюбности, что обычно свойственна новичкам, которые ищут своё место. В них читалось что-то старое и усталое, но при этом цепкое: они подмечали всё — мокрую куртку Уилла, слишком большой рюкзак, то, как крепко он сжимал руль. Парень не улыбнулся. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым, смешавшийся с туманом, и медленно кивнул. Не как в знак приветствия, а скорее как будто просто отметил его существование. Как хищник, заметивший добычу на своей территории. Уилл почувствовал, как его сердце странно дрогнуло. Он отвёл взгляд, чувствуя, как горит лицо, и нажал на педали, разбрыгивая воду задним колесом. Он не оглянулся, но ощущение взгляда этих карих глаз не покидало его до самого дома. — Новенький, — подумал он, слушая скрип цепи. — Кто он такой?

***

Ответ пришёл утром на классном часу от миссис Клик. — У нас новый ученик. Это Борис Павликовский. Он переехал сюда с отцом из… В общем, пришлось ему несладко. Будьте с ним поласковее. Борис стоял рядом со столом учительницы. Он не сутулился, но как будто был готов в любой момент сорваться с места. На нём была та же кожаная куртка, надетая поверх выцветшей футболки с названием какой-то группы, которую Уилл не знал. Надпись была сделана не по-английски. На лице застыло скучающее выражение, но Уилл, сидевший на задней парте, заметил, как его глаза постоянно двигаются, осматривая класс. Он всё подмечал, словно искал выходы и вычислял слабые места. — Можешь сесть рядом с Уиллом Байерсом, — произнесла миссис Клик, показывая рукой. Их взгляды снова встретились. В глазах Бориса мелькнуло узнавание — тот самый мальчик на велосипеде под дождём. Он прошёл между партами, тяжело ступая ботинками по полу, и сел рядом с Уиллом. Не поздоровался. Просто с грохотом уронил сумку — что-то внутри звякнуло, — и развалился на стуле, уставившись прямо перед собой. Тихий, но повсеместный шёпот начался ещё до звонка. — …говорят, его отец учёный, они сбежали из своей страны… — …ну, ты понимаешь, они коммунисты. — Мой отец считает, что им нельзя доверять. Вдруг они шпионы. — Выглядит как ходячая беда. Ещё и сигаретами воняет. Уилл сосредоточенно уставился в тетрадь, где рисовал запутанную лозу. Он почувствовал, как к лицу приливает жар. Но не из-за Бориса. А из-за неприятного осознания того, что всеобщее внимание сегодня приковано не к нему. Его друзья — Майк, Лукас, Дастин — учились сейчас в других классах. Он остался один, окружённый приглушёнными голосами. Краем глаза Уилл заметил, что у Бориса напряглась челюсть. У виска задергалась мышца, но лицо осталось спокойным. Он достал из-под куртки зачитанную карманную книжку — Мастер и Маргарита — и раскрыл её, возводя стену из напечатанных строк между собой и всем классом. Этот жест, дерзкий и полностью равнодушный к чужому мнению, на секунду лишил Уилла дыхания. Долго тлеющая враждебность вырвалась наружу на третьем уроке, в спортзале, в густом, пропитанном потом воздухе раздевалки. Уилл, сгорбившись, завязывал шнурки, стараясь не привлекать к себе внимания, когда услышал громкий, насмешливый голос Троя Уолша. — Ну что, Пав-ли-ков-ский? Имя у тебя знатное. Как нам тебя звать? Ваня? Чёрный? Борис стоял возле своего шкафчика и спокойно переодевался в спортивные шорты, не поднимая головы. — Можешь звать меня Борис. А можешь не звать никак. Мне всё равно. Акцент звучал сильно, почти музыкально, но с острыми углами. Гласные звучали по-другому, «р» перекатывалась на языке. В раздевалке Хокинс Хай это звучало чуждо и немного угрожающе. Трой с самодовольным видом подошёл ближе, а верный Джеймс пристроился рядом. — Слыхали, твой папаша сбежал из Советского Союза. Правда, что вам приходилось делить картофелину на десятерых? Несколько парней занервничали и захихикали, делая вид, что это их не касается совершенно. Борис наконец закрыл шкафчик. Он развернулся, прислонившись к холодной металлической двери, и смотрел на Троя отстранённо, словно тот был неинтересным насекомым, которым хотелось поскорее перестать интересоваться. — Всё сложнее, чем с картофелем, — ровно ответил он. — Но да, мы уехали. Теперь мы здесь. В этом… великолепном дворце. — Борис неопределённо махнул рукой в сторону грязной плитки и протекающего душа. Трой покраснел. Сарказм его задел, но придумать ответ он не смог, поэтому решил запугать. — Ты что, считаешь себя смешным? Или думаешь, что ты лучше нас? — Я о вас вообще не думаю, — сказал Борис. С этими словами он направился к выходу. В ярости Трой выставил ногу у него на пути. Всё произошло настолько быстро, что Уилл не успел ничего сообразить. Борис не споткнулся. С необычайной лёгкостью он пересёк путь Троя. Проходя мимо, он будто невзначай толкнул Троя локтем в рёбра. Тот согнулся, издав болезненный выдох. А Борис прошёл дальше, словно ничего не произошло. Он вышел через двойные двери в спортзал, оставив после себя звенящую тишину. Уилл смотрел ему вслед, не в силах пошевелиться. Его сердце колотилось. Он видел драки раньше, но эта была другой. В ней была видна выучка. Это было похоже на инстинктивное поведение, которое помогает выжить. Хаос и контроль в Борисе не существовали отдельно — они были слиты в нечто единое целое. Это пугало, и в то же время казалось самым интересным, что Уилл когда-либо видел. В обед Уилл нашёл Бориса снаружи — на старых трибунах с видом на мокрое футбольное поле. Тот снова курил, а на коленях у него лежала книга. Рядом с ним лежал коричневый бумажный пакет. Немного помедлив, Уилл всё-таки подошёл к нему, и металлические ступени задрожали под его ногами. — Вообще-то на территории школы нельзя курить, — сказал он и тут же поморщился оттого, каким занудой он прозвучал. Борис поднял карие, почти чёрные, непроницаемые глаза. Он затянулся ещё раз. — Мне вообще, кажется, нельзя тут находиться. Но вот я здесь. — в его голосе не было злости, только констатация факта. — Ты мальчик на велосипеде. Из-под дождя. — Уилл. Уилл Байерс. — Борис. — он кивнул на пустое место рядом. — Садись, если хочешь. Можешь стоять. Холодно. Уилл сел, оставив между ними приличное расстояние. Он достал свой обед — бутерброд с арахисовым маслом и блестящее красное яблоко. Тишина растянулась, наполняясь глухими криками из спортзала и стуком капель, падающих над трибунами. — Почему сюда? — вдруг спросил Борис, не отрываясь от книги. — Почему ко мне? — Я… я не знаю, ладно? — признался Уилл. — Ты просто выглядел… одиноким. Борис коротко рассмеялся без капли веселья. — Ха. Да. Я выбираю это. Лучше быть одному, чем с теми, кто смотрит на тебя так, будто ты мерзкий микроб или призрак, сквозь которого можно смотреть. — он наконец поднял глаза, и взгляд был таким пристальным, что Уилл поёжился. — Ты смотришь на меня как-то иначе, будто я — головоломка, которую отчаянно хочется сложить, но не знаешь с чего начать, — заметил Борис, прожигая Уилла взглядом. Уилл почувствовал, будто его застукали за чем-то ужасно запретным. Как будто Борис видел его насквозь, все его мысли и чувства, словно распахнутую книгу. Он опустил взгляд на свой бутерброд, мечтая провалиться сквозь землю. — Да просто… Они идиоты, вот и всё, Борис. Трой и его шайка. Ничего они не понимают. — Понимают достаточно, чтобы держаться подальше, — тихо ответил Борис, и вся его напускная бравада куда-то исчезла. Впервые Уилл услышал в его голосе что-то настоящее, что-то, идущее из самой глубины души. В голосе Бориса звучала усталость. Смертельная усталость. И, может быть… одиночество. — Знают, что я по ту сторону стены, которую они себе в голове построили. Этого им хватает, да? Борис затушил окурок о металлическую скамейку и тут же прикурил новую. Уилл невольно следил за его руками — длинные, тонкие, почти аристократичные пальцы, покрытые старыми шрамами и жёлтыми пятнами от никотина. Они слегка дрожали. — Этот город… Он какой-то слишком тихий. До жути тихий. Как… — Борис запнулся, подбирая слова, взмахнув сигаретой в воздухе. — Как открытка. Идеальный, будто сошедший с картинки. Но под этой красивой обёрткой… Там далеко не всё так спокойно, как кажется. Я вижу это. В людях. В твоём лице тоже, да? Уилл резко вскинул голову. — И что же ты видишь в моём лице? Борис наклонился ближе, его глаза стали острее, словно у хищника, выслеживающего добычу. — Ты тоже видишь. Ты тоже… чужой здесь. Смотришь на всё как бы со стороны. Только тебе от этого больно. А для меня это просто место, чтобы перекантоваться. Не больше. — Борис откинулся назад, и весь этот напряжённый момент словно испарился. — Просто… интересно наблюдать. После этого они ели в тишине, но тишина эта была уже совсем другой. Не пустой, а наполненной каким-то невысказанным напряжением, словно воздух перед грозой. Уилл старался не пялиться, но украдкой поглядывал на Бориса — на то, как тот уплетал яблоко целиком, вместе с огрызком, хвостиком и косточками, с какой-то дикой, отчаянной жадностью. Он снова обратил внимание на название книги. Та же «Мастер и Маргарита». — Что за книга? — неловко спросил Уилл, кивнув на книгу. Борис посмотрел на обложку так, словно только сейчас заметил её в своих руках. — Это самая крутая книга на свете. Про то, как дьявол в Москву приехал, про безумие и всякие дурацкие выходки, про трусов, про то, что на самом деле реально, а что нет. Про то, как можно смеяться, даже когда вокруг полная задница. — Борис говорил это с такой непоколебимой уверенностью, будто это был закон природы, и Уилл невольно ему поверил. — А ты что читаешь? — В основном комиксы. Ну и фэнтези всякое. Борис лишь пожал плечами. — Да какая разница? Истории — это как карты мест, куда на обычном автобусе не добраться. — Он захлопнул книгу. — А друзья у тебя вообще есть? У этого парня с великом, который странные рисунки в тетрадях малюет? Он заметил. Конечно же, он заметил. — Ну да. Парочка есть. Иногда в D&D играем. — Во что? — Dungeons and Dragons. Подземелья и драконы. Это игра такая. Ты там прикидываешься всякими крутыми героями и в разные безумные приключения влипаешь. По лицу Бориса расползлась медленная улыбка, и он вдруг слегка преобразился. Усталость как рукой сняло, и в его чертах появилось что-то яркое да хаотичное. — А! Прикидываться! Это я очень даже понимаю, да-а-а. Вся жизнь — это игра в притворство. Притворяешься, что ты свой. Притворяешься, что тебе совсем не страшно. Притворяешься, что завтра вообще наступит. — Борис расхохотался так громко, что эхо разнеслось по пустому полю. — Я бы в этой игре был просто звездой! Мой персонаж был бы вором. Или там чокнутым волшебником. Или и тем, и другим сразу! Да! Уилл поймал себя на том, что тоже улыбается, и какое-то странное тепло разливается у него в груди. — А знаешь… Нам бы как раз ещё один игрок не помешал. В нашу команду. Борис всё ещё улыбался, но в глазах появилась настороженность, словно он снова возводил вокруг себя стену. — Может быть, — ответил он как бы между прочим. Но это было не нет. В этот самый момент школьный звонок прорезал тишину. Они стали собираться уходить, и тут сумка Бориса перевернулась. На скамейку вывалились книга, спутанные наушники, фляжка, тихо звякнувшая о металл, и маленькая чёрно-белая фотография в рамке. Уилл успел её увидеть раньше, чем Борис её схватил. На фотографии была женщина — красивая, но с очень печальными глазами. Тёмные волосы, как у Бориса. Она улыбалась, и у неё тоже была уставшая улыбка. На заднем плане виднелся унылый бетонный многоэтажный дом. Всё вокруг казалось серым и каким-то гнетущим. Борис резко запихнул фотографию обратно в сумку, его движения стали какими-то нервными и резкими. Весь расслабленный, немногословный и открытый парень как будто в одно мгновение исчез. — Это твоя мама? — осторожно спросил Уилл, чувствуя какое-то странное стеснение. Борис торопливо застегнул сумку. — Была, — как отрезал он, давая понять, что разговор окончен. Поднялся с места и закинул сумку на плечо. — Увидимся на уроке, Уилл Байерс. И он ушёл, став одинокой фигурой в кожаной куртке, направляющаяся в сторону школы. Уилл остался сидеть на холодных трибунах, чувствуя, как холод пробирает его через джинсы. В голове крутились карие глаза Бориса, его странные улыбки, и та мимолётная фотография. Он чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Что-то манило его к Борису, словно магнитом. Ему хотелось всё узнать об этом загадочном, красивом парне и о том, что он прячет за своими стенами. Спокойной жизни Хокинса, похоже, приходил конец. Вместе с осенним ветром в город ворвалось что-то новое — манящее, опасное, настоящее. И это что-то сидело всего в паре парт от него, в классе миссис Клик. Это вообще было не похоже на всё то, к чему привык Хокинс. Это было живым.

***

Подвал в доме Уилеров? Да это был целый мир. Не просто сырое помещение, а их личная крепость, закоулок, где властвовал уютный хаос. Представьте: потолок такой низкий, что взрослому (и им тоже) приходилось нагибаться, а над головой — гирлянды, как на новогодней ёлке, только круглый год. И каждый огонёк — капля волшебства в их убежище. На затёртом ковре расстелилась карта Забытых Земель, испещрённая следами сражений и приключений. Книги в мягких обложках теснились на полках, а игральные кости мерцали на полу, словно инопланетные сокровища. И запах ни с чем не сравнимый — старая пицца, ядрёный лимонный Mrs. Clean, которым миссис Уилер драила всё подряд, и — знаете, ещё такой едва уловимый привкус тревоги, который всегда преследовал Уилла, когда они играли в «Подземелья и драконы». Но сегодня этот самый привкус тревоги зашкаливал. Уилл, он же Уилл Мудрый, их клерик, никак не мог собраться с мыслями. Руки дрожали, будто он держал не двадцатигранник, а кусок льда. Кость предательски выскользнула и укатилась под диван. Уилл даже не стал за ней лезть. — Эй, ты чего, будто сам не свой? — буркнул Дастин, набивая рот чипсами. Он не отрывал взгляда от «Руководства мастера подземелий», где наверняка уже придумывал новые способы поиздеваться над ними с помощью желеобразных монстров. — Ты за последний час вздохнул раз пятнадцать, не меньше. Для тебя это рекорд. Лукас оторвался от расстановки фигурки своего следопыта и посмотрел на Уилла с участием. — Это… ну… опять Истязатель Разума? Кошмары вернулись? Так они называли тот тёмный отголосок Изнанки, который всё ещё преследовал Уилла. Тот пронизывающий холод, ощущение чужого взгляда, как будто кто-то или что-то из другого мира стоит прямо за спиной. Они всегда обращались с этим осторожно, понимая, что это общая рана, которая никогда полностью не заживёт. Уилл покачал головой, ковыряя нитку на своих штанах. — Не-а. Не в этом дело. — он шумно втянул воздух. — Это из-за новенького. Бориса. Имя прозвучало как удар колокола. Все трое резко повернулись к Уиллу. Упоминание о самом свежем человеке в Хокинсе вторглось в их фэнтезийный мир ледяным ветром. Майк подался вперёд, забыв о своей роли ведущего. — Павликовский? А что с ним? Мой папа говорил, что его отец теперь работает в лаборатории. Типа «консультант». — он сделал пальцами кавычки и понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Говорят, за ними присматривают. На всякий случай. — На случай чего? — резко спросил Уилл, сам удивившись своей реакции. — Что, они собираются отравить воду или обратить нас всех в коммунизм? — Эй, полегче, — сказал Лукас, приподняв брови. — Я слышал, он вчера на физре чуть рёбра Трою не сломал. Просто локтем — бац! — и пошёл дальше, будто ничего не случилось. Трой весь день ходил и ныл. — Трой сам напросился, — выпалил Уилл, сам не зная, почему так заступается за этого Бориса. — Ну, попытался задеть. Борис просто… отреагировал. Это даже на драку не было похоже. Дастин присвистнул. — Так ты там был? Прямо в самом пекле? Ну и что он за фрукт? У него акцент крутой? Он как скажет, «В Советской России подземелье исследует ТЕБЯ»? — Заткнись, Дастин, — огрызнулся Майк. — Говорят, там, откуда он, всё очень серьёзно. Просто так оттуда не уезжают, всегда есть причина. Он-то, может, и нормальный, но мы ничего не знаем о его отце… Уилл почувствовал, как в нём поднимается волна негодования. Они говорили о Борисе как о каком-то слухе, как о персонаже из сериала. Они не видели его глаз, не замечали той грусти, которая в них плескалась, не слышали, как он рассказывал, что читает, чтобы выжить. Не слышали, как он назвал Хокинс, и как именно он это увидел. В его глазах и тоне был сарказм или ностальгия. — Он не экспонат, — тихо, но твёрдо произнёс Уилл. — Он обычный парень. Он сидит рядом со мной на уроках. Читает русские книги про дьявола в Москве. Говорит, что притворяется, чтобы выжить. — Уилл замолчал, и в голове вспыхнул образ той фотографии, которую он увидел днём. — И он один. Воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гудением обогревателя. Ребята переглянулись — это был их безмолвный разговор, выученный годами совместных поездок на велосипедах, опасных приключений и просто детства. — Он тебе нравится, — констатировал Лукас не с упрёком, а просто как факт. Уилл покраснел. — Нет! Я просто… ну, мы поговорили пару раз. В обед. — Ты сам к нему подошёл, — уточнил Майк. — Когда все остальные разбегались, будто у него чума. Зачем? Вопрос повис в воздухе. Уилл уставился на рисунки на ширме Майка — дракон, замок, лабиринт. Как объяснить это чувство — видеть одиночку, который носит своё одиночество как броню? Тот пугающий, захватывающий хаос, который словно исходил от него? — Он… он видит. Не как мои видения Изнанки. Он видит людей. Он увидел меня. Словно посмотрел насквозь и сказал, что я снаружи и смотрю внутрь. Сказал, что мне от этого больно, а ему — нет. Для него это просто место, где он останется на время. — Уилл посмотрел на своих друзей, их лица, подсвеченные разноцветными огоньками гирлянд. — Вы… вы вытащили меня оттуда. Помогли мне не потеряться. А для него никто этого не делает. Его просто отталкивают всё дальше и дальше. Суровое выражение на лице Майка смягчилось, уступив место пониманию. Кто, как не Майк, знал, что значит быть не таким, быть изгоем. Дурацкие шутки Дастина куда-то испарились, он смотрел на Уилла серьёзно. Лукас медленно кивал, прокручивая всё в своей голове. — Ладно, — начал он. — Значит, есть одинокий, возможно, опасный парень, который слишком много видит. И тебе его жалко. И что ты предлагаешь, Уилл? Мы зовём его на игровую ночь? — он обвёл взглядом подвал. — Он вступает в нашу партию? От этой мысли по спине пробежал холодок одновременно волнующий и пугающий. Впустить эту безумную энергию в их святилище. Что Борис подумает о Бехолдере или личе? Как его карие глаза будут сканировать карты и миниатюры, выискивая слабое место? — Может быть, — прошептал Уилл. — Он сказал, что из него получился бы неплохой вор или безумный маг. Сказал, что вся его жизнь и так как игра. Майк прикусил губу. Он, как мастер подземелий, обдумывал решение, которое могло перевернуть весь сюжет. — Это рискованно. Мы его совсем не знаем. Мои родители меня убьют. Его отец работает в лаборатории, Уилл! После всего, что было… — Зато мы знаем об этой лаборатории больше всех, — перебил Дастин, в котором проснулся исследователь. — Если его отец там работает, Борис может что-то знать! Информацию, чувак! Он может быть полезен! — Он не шпионский гаджет, Дастин, — вздохнул Лукас, закатив глаза. — Он человек, — повторил Уилл, на этот раз увереннее. — И он в моём… ну, в моём классе. И я собираюсь с ним поговорить. Мне просто… нужно было, чтобы вы об этом знали. Чтобы вы увидели в нём человека, а не просто того новенького. Майк долго смотрел на Уилла. Он видел в его глазах ту же упёртость, которая помогла ему выжить в Изнанке и противостоять Истязателю. Это было больше, чем просто сочувствие. Это казалось важным. — Ладно, — сказал наконец Майк, выдохнув. — Хорошо. Поговори с ним, присмотрись. Но, Уилл… пожалуйста, будь осторожен. Не потому, что он русский, а потому, что ты слишком сильно всё воспринимаешь. Ты слишком много чувствуешь. А он звучит… нестабильно, как бомба с выдернутой чекой. Уилл кивнул, слегка опустив плечи. Они не стали его отговаривать. Они беспокоились о нём. — Я буду осторожен. — И ещё! — крикнул Дастин, тыча в воздух пальцем, перепачканным сырной пылью. — Если он решит играть, он будет бросать характеристики при нас! Никакого жульничества с кубиками. Мне всё равно, из КГБ он или нет, правила есть правила! На губах Уилла появилась слабая улыбка. — Договорились. Разговор снова вернулся к игре, к надвигающейся ловушке, магу и его проклятью, но что-то изменилось. В историю их партий добавился новый персонаж. Пока Майк объяснял правила, Уилл был мыслями далеко. Он вновь видел мокрые трибуны, слышал смех Бориса. Он думал о том, что Уилл назвал его загадкой, и пытался понять, как её раскрыть. Позже, собирая рюкзаки, Лукас слегка толкнул Уилла плечом. — Слушай, место, где стоять — это вообще-то очень сильно. Даже круто. Уилл удивлённо посмотрел на него. Лукас пожал плечами. — Ну, я к тому, что если он может научить тебя жить снаружи, так, чтобы тебе не было больно, может, это и неплохо. Просто… будь осторожен, ладно? Уилл кивнул, и его сердце наполнилось теплом, которое не имело ничего общего со старым обогревателем. Он поделился с ними. Они его услышали. Он не был один. Когда он ехал домой по мокрым улицам, всё казалось правильным. Будто дверь приоткрылась немного шире, чем раньше. Конец где-то там впереди, но теперь он его видит. Он больше не будет один на один со странностью.

***

Дождь устало отступил, оставив Хокинс в каком-то неестественном блеске. Мокрый асфальт отражал багровое небо, словно гигантское фиолетовое зеркало. Уилл катил свой велосипед по тихим улицам, вдыхая полной грудью влажный, свежий воздух. В голове вертелся недавний разговор на школьных трибунах — взгляд карих глаз Бориса, тихие слова, повисшие в спертом воздухе перемены. Вместо того, чтобы сразу нырнуть в тепло дома, он припарковал своего двухколесного коня у стены и замер на подъездной дорожке, уставившись на окно своей комнаты. Темно. Джойс, наверняка задержалась на работе. Джонатан еще не скоро вернется из фотолаборатории. Тишина здесь совсем другая, не та уютная, обволакивающая тишина подвала. Эта тишина давила, казалась пустой, словно ждала чего-то. В голове всплыли слова Бориса о Хокинсе. Он вошел в дом, бросив рюкзак на пол с глухим стуком, и направился прямиком к кухонному телефону. Палец завис над диском. Он знал этот номер наизусть. Звонил туда бесчисленное количество раз — за помощью с домашкой, договориться о встрече, просто поболтать. Но сейчас все было по-другому. Это был не просто дружеский разговор с партией, нет, была настоящая спецоперация. Он набрал номер. После коротких гудков раздался голос Нэнси вежливый, но немного рассеянный. — Алло? Это Дом Уилеров. — Привет, Нэнси, это Уилл. Майк дома? — О, привет, Уилл! Да, сейчас позову. — затем, прикрыв трубку рукой, заорала: — МАЙК! ТЕБЕ ТУТ ЗВОНЯТ! Послышались топот ног, какие-то шорохи, и вот уже в трубке зазвучал голос Майка, немного запыхавшийся. — Алло? — Это я, Уилл. — Уилл? Что стряслось? Ты опять забыл свой кубик? — Нет. Я… я собираюсь его пригласить. Завтра. Играть. Наступила тишина. Уилл представил Майка в коридоре, натягивающего телефонный провод, с его фирменным серьезным выражением лица и нахмуренными бровями. — Ладно, — наконец сказал Майк, понизив голос. — Ты уверен? — Да. Абсолютно. — И что ты ему скажешь? — Не знаю. Типа: «Эй, хочешь зарубиться с нами против дракона?» Майк тихо фыркнул. — Он, наверное, спросит, не символизирует ли этот дракон американский империализм. Уилл невольно улыбнулся впервые за долгое время. — Вполне возможно. Снова пауза. — Просто помни, о чем мы говорили, ладно? Будь спокоен. Не… не знаю… не бросайся в омут с головой. — Я все помню, Майк. — Да. Хорошо. Ну… удачи, что ли! Потом позвонишь. Расскажешь, что он ответил. — Обязательно. Уилл положил трубку. Пластмассовый щелчок эхом разнесся по тихому дому. Решение принято, мост сожжен. Теперь только вперед, по этой незнакомой дороге.

***

На следующий день в школе Борис словно изменился. По коридорам проносились шепотки, словно привидения переговаривались о нем. Трой, морщась после каждого глубокого вздоха, бросал злобные взгляды на Бориса через всю столовую, но близко не подходил. Борис, казалось, не замечал всеобщего внимания, шел сквозь людской поток, словно корабль сквозь шторм. В обед он снова сидел на трибунах, на том самом месте, курил ту же сигарету и листал ту же книгу. Человек привычки в месте, которое всегда презирало любые привычки. Уилла тошнило от нервов. Он просто не мог есть. Стоял на верхней ступеньке металлической лестницы, наблюдая за Борисом. Осеннее солнце едва пробивалось сквозь облака, от ворот длинными, тревожными тенями тянулись тени. «Спокойно. Это всего лишь твои друзья и игра», — сказал он себе и начал спускаться. Ступени противно скрипели под ногами. Борис не поднял глаз до тех пор, пока Уилл не сел рядом. — Снова ты, — пробормотал Борис, не отрываясь от книги. — Тот парень на велосипеде, который читал мне лекцию о правилах курения на территории школы. — Ты меня запомнил, — ответил Уилл, стараясь говорить непринужденно. Он сел, оставив небольшое расстояние между ними, и сразу почувствовал холод металла сквозь джинсы. — Трудно забыть единственного человека в этой школе, который не смотрит на меня так, словно я заразный, — Борис наконец оторвался от книги и посмотрел прямо на Уилла. Его темные глаза изучали его лицо. — Тебе что-то нужно. У тебя это прямо на лице написано. Уилл глубоко вздохнул. Чего тянуть? — Мы с друзьями сегодня собираемся играть в «Подземелья и драконы» в подвале у Майка Уилера, — выпалил он на одном дыхании. — Ты мог бы к нам присоединиться. Борис вскинул брови. Медленно затянувшись, он выпустил дым в пасмурное небо. — А, игра про героев и притворство. — Это не просто притворство. Это стратегия, воображение, истории. Ты создаешь персонажа, проходишь испытания, сражаешься с монстрами, находишь сокровища. Это правда прикольно. — Прикольно, — повторил Борис, словно пробуя слово на вкус. — Здесь такое бывает? Все такие серьезные, боятся веселья. — он стряхнул пепел на землю. — Твои друзья знают, что ты меня зовешь? Изгоя? — Знают. — И они что, в восторге от этой идеи? Уилл помедлил. — Они… осторожны, но доверяют мне. Борис усмехнулся. — Доверие, да… — он закрыл книгу, заложив страницу старым автобусным билетом. — Зачем? Зачем тебе это? Тебе меня жалко? Или просто любопытно? Хочешь посмотреть на диковинного зверька? — Нет! — воскликнул Уилл, сам испугавшись громкости своего голоса. Он перевел дыхание и начал говорить уже тише. — Нет. Просто… ты хорош в подобных играх, думаю, умеешь притворяться. А у нас как раз есть свободное место. Вот и все. Борис смотрел на него, пытаясь разгадать, где правда. Уилл не отвел взгляд. Он увидел не только усталость и отчуждение, но и что-то еще — жажду чего-то большего. — Во сколько? — спросил Борис. Сердце Уилла бешено заколотилось. — В семь. У Майка дома. Мейпл-стрит, 2145. Обойди дом, вход в подвал со двора. Борис коротко кивнул. — Найду. — он поднялся, закинув сумку на плечо. — Не строй иллюзий. Я не знаю правил. Так что, скорее всего, буду играть как криворукий идиот. — Это не страшно, — сказал Уилл, тоже вставая с трибуны. — Правила можно выучить. Все когда-то с чего-то начинают. На мгновение взгляд Бориса смягчился. — Тогда, — сказал он. — Я буду учиться вместе с вами. Он развернулся и ушел, его шаги гулко отдавались под сводами трибун. Уилл остался стоять, глядя ему вслед, чувствуя, как угри страха, съедавшие его изнутри, теперь кувыркаются от волнения. У него получилось.

***

Пятница в Хокинсе подкралась вместе с тихим, умиротворяющим дождём. Не злым ливнем, не барабанной дробью по крышам, а мягким шёпотом, акварелью размывающим очертания города. Всё вокруг словно выцвело, утонуло в серо-зелёной дымке. Влажный воздух давил на плечи, и в подвале дома Уилеров, обычном пристанище для мальчишеских посиделок, сегодня ощущалось особенно уютно. Будто очутился на сухом островке посреди океана сырости. Уилл замер у самой двери, словно споткнулся. Капли дождя стекали по волосам и одежде, оставляя тёмные следы на старом коврике. Внутри всё сжалось в тугой комок — нервы, тревога и… предвкушение. Он покосился на крыльцо. Там, словно из мрака, возникла чья-то фигура. Борис вошёл в кухню, отряхивая капли с тёмных волос, как мокрый пёс. Он был одет в ту же привычную одежду — старенький, тёмно-красный свитер, выцветшие, рваные джинсы и тяжёлые ботинки, будто взятые из другой жизни. Его глаза — острые, как у хищника — скользнули по комнате, подмечая каждую мелочь — жёлтый линолеум, банку для печенья в виде коровы на столе, старомодный телефон с витым шнуром на стене. Ни осуждения, ни насмешки — лишь любопытство, попытка понять этот мир. Он словно был чужаком в этой яркой кухне, пришельцем из более сурового и холодного мира. — Эта… крепость… как это сказать? Очень… субурбанистская, — произнёс Борис своим низким, хрипловатым голосом. Акцент переиначивал слова, добавляя им и любопытства, и лёгкой иронии. — Это просто подвал, — пробормотал Уилл, отворачиваясь к лестнице. — Пойдём. Спуск в подвал, в логово партии, вдруг показался ему судьбоносным. Уилл уже слышал знакомые звуки: взрывы хохота Дастина, перестук игральных костей, голос Майка, рассказывающего что-то ужасно важное. Но сейчас всё это звучало как-то иначе, будто он слышал их ушами Бориса. Что тот подумает? Сочтёт ли всё это детским, несерьёзным? Просто дурацкой игрой для мальчишек, которые ничего не смыслят в реальной жизни? Когда Уилл спустился, перед ними открылась картина подвала. Майк восседал за ширмой Мастера Подземелий — самодельной картонной крепостью, украшенной рисунками драконов и чудовищ. Лукас аккуратно передвигал фигурку следопыта по карте. Дастин, увлечённый спором, размахивал чипсиной, как мечом. — …да не может желеобразный куб ничего не видеть! Он же прозрачный, Синклер! Если он прозрачный, то свет спокойно проходит! Это же элементарная физика! Внезапно в комнате смолкли все звуки. Все трое обернулись к лестнице. Привычный хаос словно замер, как на стоп-кадре. Уилл заметил, как на мгновение расширились их глаза, когда они увидели Бориса. Тот был почти выше их всех (хотя Майк мог сравниться с ним ростом), и от него веяло какой-то напряжённой серьёзностью, чуждой их маленькому мирку. Майк первым взял себя в руки. Он встал, пытаясь придать себе важный вид, что выглядело нелепо в его футболке и джинсах. — Эй. Ты наверное Борис. Я Майк. Это Лукас, а вот этот, что спорит о монстрах — Дастин. Борис медленно кивнул головой. — Да. Привет. Я — Борис. Он огляделся. Огромная карта, полки, заваленные книгами и играми, спальники в углу, старый постер — всё это изучалось с каким-то внутренним вниманием. Лицо его трудно прочитать, но Уилл успел заметить, как в глазах Бориса вспыхнул интерес, когда тот разглядывал рисунки на ширме Майка. Была мимолётная искра, тут же потушенная. — Добро пожаловать в нашу кампанию, — произнёс Лукас, пытаясь звучать непринуждённо. Он указал на пустое место: рядом там обычно сидел Уилл. — Можешь присесть здесь. Мы сейчас в… непростой ситуации. Борис сел медленно и бесшумно. Не развалился, не расслабился — а устроился на самом краешке пуфа, который ему притащил Уилл, выпрямив спину, словно готовый в любой момент сорваться с места. Рядом он аккуратно поставил свою сумку — ту самую, что звенела на уроке. Дастин больше не мог сдерживаться и подался вперёд. — Так, Уилл сказал, что ты хочешь играть. Ты вообще когда-нибудь играл? Ну, прикидывался, типа, эльфом или кем-то ещё? На губах Бориса мелькнула еле заметная улыбка. — Единственное, кем я прикидывался, это нормальным американским школьником. Получается, кажется, плохо. А это… кажется более честным. Майк хмыкнул, и атмосфера в комнате немного разрядилась. — Ладно. Честность — это хорошо. Мы в данный момент зачищаем подземелье. Наша компашка — это мы — пытаемся вытащить Амулет Рассвета из гробницы Короля-лича. Персонаж Уилла — Уилл Мудрый, клерик. Лукас — Сундар Храбрый, следопыт. Дастин — Ног, гном-бард. А я — Мастер Подземелий. И по совместительству Майк Храбрый, паладин, но это не важно. Я управляю всем: миром, монстрами, историей. Тебе нужен персонаж. Уже придумал, кем хочешь быть? Глаза Бориса загорелись в свете гирлянд. — Вором, — выпалил он. — Или… плутом. Тем, кто прячется в тенях, берёт, что надо, выживает, потому что видит то, что другие пропускают. Да. Вот этим. — Круто! — воскликнул Дастин. — Скрытая атака — это просто имба, если всё правильно делать. Ты хочешь быть таким стильным фехтовальщиком или жутким ассасином из подземелья? Борис задумался, его взгляд скользил по карте. Маленькие, раскрашенные фигурки отмечали древние гробницы и тайные ловушки. — Я хочу быть… — начал он, тщательно подбирая слова. — Реалистом. Не героем в сияющих доспехах. Не злодеем, который крутит усы. Я хочу быть тем, кто выживает. Мой герой? Ему вообще не нужна ни слава, ни богатство. Его пытаются убить в этой чёртовой гробнице, а он просто хочет очутиться где-нибудь в спокойном месте, с чем-то горячительным в стакане. — он посмотрел на Майка. — Это возможно? Майк, внимательно слушавший Бориса, смотрел на него с каким-то странным выражением. Это уже было не просто любопытство. Скорее — удивление, как будто кто-то внезапно вытащил кролика из пустой шляпы. — Вау, — выдохнул Майк. — Да. Да, это возможно. Это вообще отличная идея для персонажа. Как его зовут? Борис на мгновение замер, взгляд его стал отсутствующим, словно он смотрел куда-то сквозь стены этого подвала. — Дайте подумать, — тихо произнёс он. — Пусть будет… Боря. Так звучит круче. — Отлично. Боря Практичный. — Майк схватил чистый бланк персонажа и карандаш. — Так, начинаем бросать характеристики. Без фокусов. Бери эти кубики, — он подвинул к нему набор костей цвета слоновой кости. — Для каждой характеристики: бросаешь четыре шестигранника, убираешь наименьшее значение, суммируешь оставшиеся. Получается от 3 до 18: Сила, Ловкость, Выносливость… — Я знаю, как работают числа, — мягко перебил его Борис. Он взял кубики в руки. В его больших, мозолистых, пахнущих табаком пальцах они выглядели крошечными. Он встряхнул их, с какой-то странной грацией, и бросил на ламинированный стол. Первый бросок — высокие числа. Семнадцать. Второй — восемнадцать. Третий — шестнадцать. Лицо Дастина растянулось от изумления. — Да ладно тебе! Они точно заряженные! Борис глянул краем глаза на него и приподнял бровь. — Это удача. Или, может, — сказал он с тёмным блеском в глазах, — там, откуда я родом, даже кости учатся падать удачно. Это вопрос жизни и смерти. Он закончил бросать — характеристики получились просто безумными: невероятная ловкость, высокий интеллект и неожиданно крепкое здоровье. — Ну, — присвистнул Лукас, стараясь скрыть удивление. — Боря будет крепким орешком. Пока Майк помогал Борису заполнять остальные детали — навыки, предысторию, начальное снаряжение — остальные тоже включились в процесс, но атмосфера явно изменилась. Уилл не сводил глаз с Бориса. Тот писал, склонившись над листком, с какой-то нечеловеческой сосредоточенностью, то и дело забрасывая Майка вопросами. — Что значит «преимущество»? Насколько далеко я могу подкрасться, чтобы меня не заметили? Он не просто играл, а учился на лету, впитывал правила этой вымышленной вселенной с той же серьёзностью, с какой относился ко всему в жизни. И когда Борис наклонился, выбирая оружие из списка, гирлянда огней высветила его лицо. У Уилла перехватило дыхание. Первым это озвучил Майк. Его голос Мастера исчез — он просто смотрел растерянно. — Эй, Борис? — тихо спросил он. Борис поднял глаза от листка. — Да? Майк переводил взгляд с Бориса на Уилла и обратно, что-то сопоставляя в уме. Лукас и Дастин тоже замерли. — Это странно, — произнёс Майк, качая головой. — Может, из-за света… Но сбоку ты немного… Ну, ты напоминаешь мне… — Тебя, Майк! — выпалил Дастин, охваченный внезапным прозрением. — Серьёзно, чувак. Посмотри. Сердце Уилла словно пропустило удар — забилось совсем в другом ритме. Он и раньше замечал это — и в классе, и на трибунах… Но здесь, сейчас, в уютном свете подвала, между ними как-будто исчезала та невидимая стена, и это стало очевидным — как если бы увидеть призрака. Они не были близнецами. Лицо Майка мягче, дружелюбнее. У Бориса — острые линии, углы, следы тяжёлой жизни. Тот же оттенок тёмных, взъерошенных волос — только у Бориса длиннее, челка закрывала глаза, за что мама Майка устроила бы выговор. Идентичный цвет глаз — глубокие, карие. Только у Майка они были тёплыми и живыми, а у Бориса — отстранёнными и настороженными. Линия носа, изгиб бровей, очертания челюсти… Как будто с одного слепка. Только челюсть Бориса напряжена, словно капкан. Словно одну и ту же мраморную скульптуру в одном случае лепили с любовью, а в другом — высекали в ярости. Лукас наклонился ближе. — Да ну! Серьёзно? Волосы, глаза… Жутковато. Борис замер. Потом по-настоящему посмотрел на Майка — пристально, словно читал древний текст. Он словно почувствовал их пристальное внимание. и резко напрягся. Он пожал плечами скользяще, почти лениво, но глаза оставались далёкими. — Обычное лицо, думаю. Тёмные волосы, карие глаза. В кино так выглядит половина американцев, да? Он пытался отмахнуться, но Уилл заметил, как побелели пальцы Бориса, сжимающие карандаш. Майк не отводил взгляда. — Но это больше, чем просто совпадение. Это даже… конкретно. У моей мамы есть старая фотография моего прадеда из Италии. Ты на него тоже похож. Меня это просто… напрягает. Воздух в подвале сгустился. Магия фантазии дала трещину. Новый гость больше не был просто персонажем или смутной угрозой — теперь он был связан с Майком, какой-то почти кровной связью. Уилл поспешил разорвать это напряжение. — Это просто совпадение, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У многих людей бывают кудрявые тёмные волосы. Уилл прошептал про себя: «Брось, Майк». Как будто очнувшись, Майк моргнул, глянул на Уилла и медленно кивнул. — Точно. Ты прав, извини. Что-то я туплю. Не парься. Итак, Боря Практичный, — он усмехнулся и взял листок персонажа. — Окей. Вы все оказываетесь у развилки в склепе. Перед вами три прохода. Один воняет розами, от которых несёт мертвечиной. От второго веет рыданиями. Третий — жутко тихий и чёрный, как смоль. Игра опять пошла своим чередом. Дастин и Лукас сцепились в словесной баталии о том, насколько смертелен цветочный дух. Майк вернулся в роль ведущего, но странное ощущение не покидало Уилла. Когда Борис наклонился вперёд, он заметил, что тот словно отражает Майка. Будто тот шагает по зеркальному коридору. Эта мысль жутко напугала Уилла. Ему показалось, что он смотрит на темное будущее, которое ждёт его друга, где путь вымощен сплошным озлоблением. Борис вжился в роль Бори с какой-то жуткой проницательностью. Никаких лишних вопросов. Стоило барду Дастина собраться с силами и побежать на рыдания, как Борис его остановил. — Это западня. Рыдания — это наживка. Тишина — тоже ловушка, даже ещё хуже. Нужно идти туда, где розы и смерть. По крайней мере, враг покажет свое лицо. Логика была холодной, как лёд, рождённая вечным ожиданием подвоха. Он бросал игральные кости с той же странной грацией. Как только Майк объявил о яме-ловушке, Борис с лёгкостью ее обошёл. Описывая движения Бориса, Майк говорил, что они «плавные, словно у ягуара». Уиллу сразу вспомнилась раздевалка и Трой. Майк был целиком захвачен игрой Бориса, и неловкость ушла в никуда. — Это было круто! Ладно, Боря видит потайной рычаг на стене в конце коридора. Слышен скрежет камней где-то за его спиной… Игра продолжалась, напряжение спадало. Все втянулись в процесс. Даже Борис расслабился — лёд вокруг него потихоньку таял. Когда Дастин отмочил очередную безумную шутку про скелетов, Борис даже рассмеялся — от души, а не тем ледяным звуком, что был в начале. В подвале давно не было слышно такого громкого смеха. Пока Майк искал нужное правило в книге, Борис достал из сумки фляжку, открутил крышку, сделал глоток и, не говоря ни слова, предложил её Уиллу. Это был неожиданный знак уважения. Уилл покачал головой и почувствовал, как заливается румянцем. Борис пожал плечами и отпил ещё. Запах был резким и лекарственным — совсем не как пиво, которое тайком таскал Джонатан. Лукас вернул всех к реальности, когда игра подошла к концу. Они победили призрака, и Борис без зазрения совести стащил драгоценный камень из гробницы. — На расходы, — невозмутимо заявил он. Лукас собирал разбросанные кости и как бы между делом спросил. — Борис… Майк говорил, что твой отец сейчас работает в лаборатории? Казалось, холод скопился в подвале. Борис застыл на месте. — Да, — выдавил он из себя, будто слово весило тонну. Дастин тут же влез в разговор. — А чем он там занимается? Это тайна? Радиация? Может, инопланетяне? Борис медленно повернул голову. Ни намёка на веселье, в глазах лишь пустота и отрешённость, как тогда, на дороге. — Он физик. Смотрит за расчётами. Старается, чтобы всё сходилось. Работа скучная до жути. Ложь была настолько чистой и тихой, что кричала громче любого признания. — Ну, после всего случившегося… — начал Лукас, и все поняли, о чём он толкует. Борис посмотрел на него, но без злости — лишь глубокая, усталая холодность была во взгляде. — Всё это случилось без меня. Меня там не было. Это дела давно минувших дней. Мой отец работает сейчас. И точка. Резко встав, он всем своим видом показывал, что намерен уйти поскорее, стал запихивать листок персонажа и кубик в сумку. — Спасибо за игру. Было… интересно. Намек был понятен. Вечер закончился. Майк поднялся с места неуверенно. — Эй, ты круто играл, правда. Боря — классный. Приходи на следующей неделе. Играем по пятницам, если получится. Борис закинул сумку на плечо и посмотрел на Майка. Лишь на долю секунды Уилл заметил в его глазах — таких похожих на глаза Майка — что-то хрупкое, потерянное, тоску, но тут же это исчезло. — Может быть, — ответил он теми же пустыми словами, что и на трибунах, и повернулся к Уиллу с улыбкой. — Проведёшь? Обескураженно Уилл кивнул, быстро попрощался со всеми и пошёл за Борисом через тихую кухню в сырую серую ночь. Дождь превратился в лёгкую морось. Они стояли на крыльце в тёплом жёлтом свете окна. Борис достал сигарету, закурил и затянулся. Огонёк сигареты горел во тьме, как зловещий красный глаз. Он не смотрел на Уилла. — Твои друзья, — сказал он, выдыхая дым. — Они добрые. Они едины, как кулак. — Борис сжал руку, и на костяшках тут же проступили шрамы. — Это ценно. — Ты им понравился, — тихо сказал Уилл. — Майку правда понравилось, как ты играл. Борис долго молчал, глядя на мокрую улицу. — Тот, кто на меня похож, — произнёс он наконец. Сердце Уилла болезненно сжалось. — Да. — Ему было нелегко. Да и остальным тоже. Это был не вопрос. — Они просто… удивились. Я тоже. Борис обернулся, и в тусклом свете их сходство было настолько сильным, что у Уилла заболело в груди. — В биологии это назвали бы конвергентной эволюцией. Разные существа в разных местах начинают выглядеть похожими друг на друга, потому что мир этого требует. Может, Америке просто нравится такое лицо? Лицо, которому можно верить. Лицо смельчака. — он усмехнулся сквозь дым. — Моя версия, видимо, сломана. — Нет, — возразил Уилл, удивившись самому себе. Борис посмотрел на него. В этом взгляде были вся его отчуждённость, усталость и вся тяжесть жизни, как деталь, что не подходит ни к одному пазлу. — Они хотят разузнать про лабораторию. Про моего отца. Поэтому я здесь, Уилл. Вовсе не из-за игры. И не из-за друзей. Я здесь из-за этого места. А оно забирает всё. Прошлое, настоящее и будущее. И правду тоже — если подпустить её близко. Он неопределённо махнул рукой в сторону подвала и затушил сигарету о ступеньки. — Спасибо, что позвал меня сегодня. За то, что… поиграл со мной. Было приятно притвориться. Он спустился со ступенек и растворился во тьме между фонарями — одинокая фигура в ночном Хокинсе. Долго ещё Уилл простоял на крыльце, дрожа, уже когда Борис скрылся из виду. В голове отпечатались два лица — Майка, открытого, взволнованного, своего, и Бориса, скрытного, угрюмого, чужого, — наложенные друг на друга. Это было больше, чем простое совпадение. Это как подсказка, часть большой загадки, которая не имела ничего общего с выдуманными монстрами. В Хокинс пришло что-то чужое и зловещее. И это был не просто загадочный красивый парень. Было зеркало — кривое и темное, как могила, отражающее знакомое лицо в незнакомом мире. Покой был нарушен. И когда Уилл обернулся, чтобы вернуться к своим друзьям, он знал это так же отчётливо, как чувствовал на себе холод моросящего дождя. Покоя больше не было. Его место заняла вопросительная тень — теперь с лицом его лучшего друга. И эта тень шла по мокрым улицам в одиночестве, неся в себе секреты из того зловещего места, которое должно было оставаться закрытым.

***

В доме Павликовских обитал такой густой мрак, что его почти можно было потрогать. В доме Байерсов, когда Джойс задерживалась на работе, тишина была другой, уютной, наполненной призраками семейных разговоров и тихим урчанием холодильника. Здесь была резкая и звенящая пустота. Она цеплялась за голые стены, и за пыльные незастеленные полы. Пахло старым дымом, едкими чистящими средствами и чем-то ещё — чем-то едким, металлическим, как озон. Запах заставил Уилла невольно вспомнить коридоры лаборатории Хокинса, которые он отчаянно пытался забыть. Борис встретил их у двери, и единственный ключ с лязгом выпал из замка. Он двигался так быстро, словно был тенью. Вместо того чтобы включить свет, он зажёг тусклый торшер в углу. От этого немногочисленные вещи в комнате — старый клетчатый диван, деревянный ящик вместо стола и большой запертый металлический шкаф у стены — отбрасывали длинные, жуткие тени. Там не было картин, украшений, ничего, что говорило бы о том, что кто-то здесь живёт. Больше всего это смахивало на убежище, и место, где можно перевести дух. — Отец… в лаборатории. Работает всю ночь, — неестественно произнёс Борис. Он снял куртку и бросил её на диван. — Так что его не будет до рассвета, возможно, и дольше. Стоя в дверях, Уилл чувствовал, что его рюкзак невыносимо тяжел. Волнение от тайного приглашения, что он прошептал после школы — «Приходи ко мне. Сегодня. Никого не будет», — сменилось острой и нервной тревогой. Это был не весёлый подвал Майка. Это было другое укрытие, построенное на тайнах и одиночестве. — Ты здесь живёшь? — выпалил Уилл. В тишине его голос прозвучал слишком громко. — Сейчас да, — ответил Борис и направился в маленькую тёмную кухню. Уилл услышал, как звякнуло стекло и потекла вода. Борис вернулся с двумя банками из-под джема, наполненными водой из-под крана. — Но это не навсегда. Ничто не вечно. Он протянул Уиллу банку и рухнул на диван, кивнув, чтобы тот тоже сел. Уилл присел, тщательно соблюдая дистанцию. Пружины дивана скрипнули под его весом. От Бориса исходила энергия и напряжённость, которой не было, когда они вместе играли в D&D. Такая же аура была у парня в ливне, у того, кто знал всё. — Твои друзья, — начал Борис, уставившись в пустую бежевую стену. — Они хорошие. Но они смотрят на меня и видят… историю. Загадку из плохого места. Или копию друга твоего, Майка. — имя Майка он произнёс ровно, без эмоций. — Они не видят меня. А ты… — он наконец повернулся, и его тёмные глаза в полумраке приковались к Уиллу. — Ты пялишь на меня так, словно хочешь увидеть другого, хочешь меня. Это… утомляет. И интересно. У Уилла перехватило горло. — Я не хотел пялиться. — Это не пялиться. Это видеть. Это другое. — Борис полез в карман джинсов и достал маленький оранжевый пузырёк из-под таблеток. Он потряс его. Звук гремящих таблеток в тишине разнёсся оглушительно. — Сегодня я не хочу, чтобы меня видели. И сам не хочу видеть. Хочу… чтобы внутри было тихо. А ты? Уилл знал этикетку — видел в каком-то фильме или у Джонатана. Что-то серьёзное и сильное. Его сердце бешено заколотилось. — Я… Я никогда… — Всё нормально, — сказал Борис и легко открыл крышку, защищённую от детей. — В первый раз нужно быть с тем, кто знает, что делает. А я, — он высыпал две маленькие белые таблетки на ладонь, — эксперт в том, чтобы ничего не чувствовать. Он протянул одну Уиллу. Она лежала на его ладони, потёртая, на вид безобидная. Дверь в другое место. Уилл задумался о давлении собственных мыслей — навязчивых чувствах остатков Изнанки, запутанной сети чувств к Майку, которые только начали исчезать, и ужасном влечении к этому неприятному, сломленному парню рядом с ним. Он хотел, чтобы шум в его голове прекратился. Он хотел, чтобы смятение исчезло. Он хотел на одну ночь перестать быть Уиллом Байерсом, мальчиком, которого забрали, мальчиком, который отличается от других. Уилл взял таблетку. У неё был меловой, горький привкус. Он запил её тёплой водой, во рту остался химический привкус. Борис взял свою, не запивая водой, и поморщился. Затем он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — Теперь ждём. Двадцать минут. Поговори со мной. Скажи что-нибудь правдивое. То, чего никогда не сказал бы раньше. Эта просьба, вместе с лекарством, осевшим у него в животе, заставила Уилла развалиться на части. При тусклом свете в чужом доме слова хлынули потоком. Он рассказал о Истязателе — не как о каком-то побеждённом монстре, а как о холодном, маслянистом чувстве, которое всё ещё преследовало его в кошмарах. Он рассказал об одиночестве в школе до того, как его забрали. Он постепенно всё больше рассказывал о Майке — не как о герое, а как о друге, на плече которого он плакал, чья непоколебимая лояльность была спасательным кругом, и о том, как эта благодарность за долгие годы превратилась в тихую, безнадёжную любовь, что стала постоянной и тупой болью. — Всё это так неправильно, — пробормотал Уилл, глядя на свои дрожащие руки. — Он возненавидит меня, если узнает. Борис даже не открыл глаз. — Я так не думаю. Думаешь, любовь — это сплошной свет и радуга? Пожалуйста. Это обуза. Она кольнёт, даже обожжёт. Особенно для нас. Уилл нахмурился. — Нас? Что ты имеешь в виду? Борис стал невнятным, и нёс почти что откровенный бред. — Мы — те, кто видят слишком много. Кто чувствует слишком глубоко в этом мире, который хочет, чтобы все были бесчувственными, просто покупали вещи и глупо ухмылялись, как идиоты. Ты понимаешь? — на лице Бориса появилась медленная, почти сонная улыбка, но глаза оставались закрытыми. — Ты чувствуешь? Таблетка начинает действовать. Как тёплый, чёрт возьми, мёд, льющийся по венам. Верно? Уилл действительно чувствовал. В его груди расцветало глубинное тепло, растекаясь вовне, словно растворяя заледеневшие узлы напряжения, собравшиеся в плечах и животе. Твёрдые очертания комнаты — затёртый ящик, запертый шкаф, тёмные углы — стали смягчаться, словно таяли. Его тело чувствовало себя невыносимо тяжёлым, словно тонуло в диване, но его разум парил над всем этим, наблюдая за ними сверху со странным спокойствием. — Вау, — выдохнул Уилл, медленно и невнятно растягивая слово. — Ага, — пробормотал в ответ Борис. — Вау. Он наконец открыл глаза. Они сияли — обычная резкость утонула в глубоком чёрном море наркотического спокойствия. Он повернулся к Уиллу, и его взгляд был сочувствующим, мягким, как добрый сон. — У тебя очень грустные глаза, Уилл Байерс. Как у… старого святого со старинной картины. Вся эта боль внутри маленького американского мальчика. Уилл рассмеялся, звук вырвался наружу, прежде чем он успел остановиться. Это было… приятно. — Тебе ли говорить. — Я не грустный, — ответил Борис. — Я… пуст. Это не одно и то же. — он подвинулся на диване, повернувшись к Уиллу. Пространство между ними исчезло, их колени соприкоснулись. Электрический и тёплый ток пронзил разум Уилла. — Пустоту можно чем-нибудь заполнить. Хорошим. Плохим. Сегодня… — он потянулся, его движение было медленным и нежным. Шершавые и прохладные кончики пальцев убрали прядь волос со лба Уилла. — Сегодня мы наполним её бесчувствием. Хорошо? Уилл тупо кивнул. Лёгкое прикосновение было захватывающим. Это не было похоже на дружеский толчок или подзатыльники друзей, это было сделано намеренно. Борис опустил руку и прижал ладонь к щеке Уилла, а большим пальцем провёл по скуле. Потом Борис наклонился. Поцелуй был не таким, как в кино — не безумным, не страстным, нет, всё было медленно, словно они пробовали воду, делясь теплом, расцветающим у них во рту. Губы Бориса были сухими и шершавыми, пахли дымом и горькой таблеткой. Это должно было быть отвратительно. Но для Уилла, плывущего в сладком сне этого мира, это было… просто идеально. Это просто чувство, без прошлого, без будущего. Прекрасное нежное прикосновение в тихой, всепрощающей тьме. Потом всё стало странным. Время растягивалось и сжималось, словно живое. Уилл помнил колючую ткань дивана на спине. Помнил вес Бориса, движущегося над ним, не давящего, просто… находившегося там. Он помнил руки свои, неуклюжие и жаждущие, и Бориса, уверенные и прочные. Холодный воздух в доме коснулся его кожи, и он ахнул. Борис приложил палец к его губам, поцеловал его снова, поглотив звук. Мир сузился до вспышек и искр губ к губам, груди к груди, горячей кожи к коже. Потом Борис стал двигаться вниз, его тёмные волосы коснулись живота Уилла. Голова Уилла откинулась на подлокотник дивана, его глаза широко раскрылись, уставившись в пятнистый потолок. Он плыл, словно его даже не было в теле, словно всё это происходило с кем-то другим. Густое и неоспоримое удовольствие начало нарастать у него в животе, делая странный контраст к мутному теплу в голове. Он почувствовал горячее и влажное дыхание Бориса, звук пряжки ремня, слетевшие боксеры, а затем жар его рта. Ох. Это чувство было как удар молнии, пробивающийся сквозь наркотическое оцепенение. Дело было не только в теле — хотя телесное ощущение было невероятным, — но и в абсолютной, абсолютной уязвимости всего этого. Этот красивый, сломанный, таинственный парень был прямо здесь, делая это для него. Для Уилла Байерса. Призрака, художника, потерянного мальчика. Стон вырвался из его горла, и он не смог его сдержать. Его руки впились в волосы Бориса, не направляя и удерживая, словно он падал с края земли. Мягкость этих кудрей… напоминала Майка. Эта мысль промелькнула у него в голове, но была тут же сожжена взрывными ощущениями, обрушившимися на него. Это был не Майк. Это был Борис. Всё было сыро, интенсивно и неоспоримо реально. Глубинная тоска встретила ответ в ещё более глубокой. Не сознавая этого, его бёдра начали сами двигаться. Из горла Бориса вырвался тихий стон, вибрацией пробежавший по спине Уилла, посылая дрожь наслаждения по всему телу. Чувство росло, нарастая большой волной, что нарастала с электрическими искрами. Уилл поймал себя за тем, что бормочет бессвязные вещи, смесь молитв и, возможно, даже имя Бориса. Мир, казалось, сжался и сосредоточился на этой точке соединения их тел. Затем настал пик, что был не взрывом, а полным разрушением. Поток тепла захлестнул его, смывая всякое напряжение, всякую сознательную мысль, всякие воспоминания. Он вскрикнул, и звук этот застрял между рыданием и вздохом, пока он тонул обратно в диване, словно проваливаясь сквозь пол в море мягкости. Казалось, целую вечность они дышали в темноте. Уилл плавал в этом месте между экстазом и опьянением, пока его разум был блаженно пуст. Медленно, как яд, что сочился обратно в чистый ручей, начали возвращаться его мысли. Сначала ощущение этих локонов под пальцами. Локоны Майка. Затем образ Бориса, его тёмные глаза смотрели на него снизу, так похожие и непохожие на глаза Майка. Наконец на него накатила волна дурноты, такая внезапная и сильная, что ему показалось, что сейчас его вырвет. Дело было не в Борисе. Дело было в нём самом. После долгих лет молчаливого созерцания, после того, как он заставил себя принять пару Майка и Джейн, он наконец-то отважился запереть свою безнадёжную влюблённость в самую глухую и пыльную кладовку своего сердца. Лёгкий вздох облегчения сорвался с его губ — казалось, худшее миновало. Но вот оно — новое потрясение. Дело было не просто в близости с новым человеком. Под влиянием дурмана, в мимолётном проблеске, ему открылось, что именно этого он всегда и хотел. Желал этой обжигающей страсти Бориса, его загадочной тьмы, его необузданной, колючей правдивости, не приглаженной лицемерием. Ему нужно было больше, намного больше, чем неловкие моменты на видавшем виды диване. Он жаждал узнать истории, застывшие в каждом шраме на руках Бориса, услышать тихий рассказ о матери на той выцветшей фотографии. Мечтал спорить до хрипоты о прочитанных книгах, сообща выживать в жестоких играх и брести под ночным дождём. Уилл всей душой хотел ощутить ту самую страсть, от которой перехватывает дыхание, ту глубину и искренность, что так и не смог найти в отношениях с Майком — всепоглощающую связь, выходящую за рамки приличий, настоящую, как сама жизнь. Злая ирония судьбы заключалась в том, что эта самая связь — или её робкий намёк — явилась ему в лице парня, носившего личину Майка. Тошнота подступила к горлу, обжигая и разъедая. Уилл рывком поднялся, чувствуя дрожь в руках. Борис сидел на полу, прислонившись к дивану, и закурил сигарету. Краткая вспышка зажигалки озарила его лицо — чёткий профиль, сотканный из острых углов и глубоких теней. Так похоже на Майка, но словно нарисованное жёстким, беспощадным углем. — Эй, — хрипло произнёс Борис, протягивая ему сигарету. Уилл резко мотнул головой, отчего комната поплыла перед глазами. — Мне… Мне пора идти, — едва выдавил он. Начал судорожно шарить в поисках джинсов, собственные движения были неуклюжими и резкими. Пальцы казались чужими. Борис молча наблюдал за ним, выпуская в воздух дымные кольца. Мягкость исчезла из его взгляда, уступив место привычной усталой отстранённости. — Когда кайф уходит, становится только хуже. Тишина внутри снова начинает давить, и давит с удвоенной силой. Уилл не мог смотреть ему в глаза. Натянул штаны, с трудом застегнул ремень. Одно лишь прикосновение ткани к коже вызывало чувство омерзения, словно он был чем-то запачкан. Ему как можно скорее нужен был дом, его родная комната, его семья, знакомый, безопасный запах дома. Ему нужно было оказаться где угодно, лишь бы не в этом зловещем, всепонимающем месте с этим мальчиком-отражением и ужасной правдой о его чувствах, витающих в воздухе. — Уилл, — позвал Борис, когда тот натягивал на ноги кроссовки, даже не потрудившись завязать шнурки. — Чего? — огрызнулся Уилл. Слово прозвучало резко и злобно. Борис какое-то время молча изучал его с нечитаемым выражением на лице. Затем он кивнул головой, словно соглашаясь с чем-то внутри себя. — Ладно, я понял. Иди. Тебе здесь не место. Будь осторожен. Кажется, дождь снова начинается. Уилл выбежал из дома. Холодная, сырая ночь встретила его хлестким дождем, который колол разгорячённую кожу, словно булавки. Он схватил велосипед и с бешеной скоростью принялся крутить педали, его ноги работали с отчаянной энергией, словно он пытался убежать от наркотического дурмана и собственных чувств. Тёплый, золотистый мёд эйфории превратился в тяжёлый свинцовый ком в животе. Ушла вся радость и беззаботность, оставив лишь тошнотворное чувство обречённости. Он променял одно несбыточное наваждение на другое. И это новое подарило ему ощущение чужого взгляда на самого себя, взгляда из зеркала, в доме, пропитанном тайнами и отчаянием. Он попробовал запретный плод, познал то, чего не должен был, и теперь это знание навсегда останется с ним.

***

Дождь в Хокинсе, казалось, решил поселиться надолго, а не просто заглянуть в гости. Город накрыло серым да угрюмым покрывалом, которое, казалось, пропитало все вокруг, от каменных стен домов до душ жителей. Уилл чувствовал эту сырость не только снаружи, но и глубоко внутри себя. Целая неделя прошла с той ночи на старом диване Бориса, и эта неделя была настоящим кошмаром. Его постоянно терзала тревога, а тишина вокруг давила на него, словно тяжёлый груз. Он избегал мест, где обычно тусовался с Майком и остальными ребятами, придумав отговорку про жуткую тошноту. Это, конечно, была лишь полуправда. Одна мысль о лице Майка, обычно таком лучезарном и дружелюбном, теперь казалась чуть ли не издевательством. От этого становилось не только стыдно, но и голова начинала кружиться. Тем не менее, прогуливать уроки он не мог себе позволить. Борис уже сидел на своем месте в классе, когда Уилл вошел. От него пахло старой кожей и табачным дымом. Но Борис не смотрел на Уилла. Он уставился в окно, наблюдая, как дождь стекает с крыши. На фоне серого пейзажа его лицо казалось каким-то особенно острым и печальным. Он похудел и побледнел, а под глазами залегли темные круги, словно его кто-то хорошенько отколотил. Вся его бешеная энергия куда-то испарилась. Теперь он просто сидел неподвижно, а это пугало даже больше, чем его привычные гиперактивные выходки. Прозвенел звонок, и миссис Клик начала что-то рассказывать про глаголы. Время тянулось мучительно медленно, а ладони Уилла покрылись испариной. Он пытался сосредоточиться на тексте в учебнике, но перед глазами постоянно всплывали темные волосы на его коже, и он снова чувствовал прикосновения тех шершавых рук. Когда долгожданный звонок наконец прозвенел, Уилл вскочил как ужаленный, на ходу закидывая книги в рюкзак. Ему просто нужно было сбежать отсюда. Он уже почти выскочил за дверь, когда кто-то схватил его за запястье. Хватка была не очень сильной, но вырваться не получалось. Рука была ледяной. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Он опустил взгляд и увидел длинные пальцы с пятнами от никотина и белым шрамом на костяшках. — Пошли со мной, — сказал Борис тихим, каким-то приглушенным голосом, без обычных переливов. Был лишь ровный и безжизненный тон. Он не стал дожидаться ответа Уилла. Разжал пальцы и вышел из класса в коридор. Уилл почувствовал, что у него просто нет выбора. Он должен был последовать за ним. Борис повёл его не к выходу из школы. Он провёл его по тихому коридору мимо котельной к массивной металлической двери с надписью «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Бросив взгляд через плечо на Уилла, он толкнул дверь. В лицо пахнуло холодным и затхлым воздухом. Они оказались в узком проходе между школой и трибунами, где дождь почти не доставал. На потрескавшемся асфальте блестели лужи маслянистой воды. Борис прислонился к грязной стене и достал сигарету. Его руки так дрожали, что он с трудом смог прикурить. Он глубоко затянулся, закрыв глаза. В тусклом свете он выглядел старым и измученным. — Ты стал меня избегать, — сказал он, выдыхая дым в воздух. Уилл сильнее прижал рюкзак к груди. — Это неправда. — Не ври, Уилл Байерс. Я знаю, когда люди лгут. Вся моя жизнь построена на лжи. — Борис открыл глаза. Они были красными и полными печали. — Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? Думаешь, я совсем дурак? — Я не думаю, что ты дурак, — прошептал Уилл. — Тогда что? — Борис сделал шаг вперед. Уиллу показалось, что он перестал дышать. Он чувствовал запах сигарет, пота, и страха, что исходил от него волнами. — Ты берешь то, что тебе хочется, когда темно и тихо, а потом убегаешь, как будто я какое-то чудовище? Как будто я тебя чем-то заразил? — Это не… — Уилл осекся. А разве нет? Разве он не чувствовал себя каким-то… больным? Разве ему не было противно от того, чего он хотел? — Это так, — сказал Борис, и его акцент стал более выраженным. — Я вижу это по твоему лицу. Тебе противно. Ты боишься. Ты смотришь на меня и видишь… ошибку. Грязный секрет. — он усмехнулся, и этот звук прозвучал печально. — Ты не первый. И, наверное, не последний. — Борис, хватит… — Нет! Ты дослушай! — он выкинул сигарету на землю и растоптал ее каблуком. Когда он поднял взгляд, на его лице не осталось ни малейшего намёка на привычную маску, только уязвимость и страх. — Ты думаешь, мне не страшно? Думаешь, я этого хотел? Этого… чувства? Он махнул рукой между ними. — Я всю свою жизнь старался быть незаметным, тихим, никем, чтобы меня никто не заметил, чтобы мне не сделали больно! Мой отец, его работа, те, кто за нами следят… Им нужен тот, кто не привлекает к себе внимания. И у меня получалось! Лучше всех! — его голос сорвался, наткнувшись на что-то сырое и мучительное. — А потом появился ты. Приехал на велосипеде под проливным дождем. У тебя были эти печальные, понимающие глаза, и ты всё время что-то строчил в своих блокнотах. Ты смотрел на меня не как на призрака, или шпиона, прячущегося в тени, или дешёвую копию твоего идеального американского друга. Ты видел меня настоящего. И это… это ощущение было как солнце, ударившее по льду. Все просто растаяло, внутри появились трещины. На глазах Бориса выступили настоящие слёзы, резко контрастируя с грязью на его лице. Он даже не пытался их стереть. — Та ночь… таблетки… это был всего лишь предлог. Жалкая отговорка, чтобы наконец прикоснуться к тебе, сделать то, чего я жаждал с тех пор, как увидел тебя дрожащим на этом проклятом велосипеде. У меня плохо получается притворяться, что я ничего не чувствую. Я прирожденный лжец, но я чувствую всё слишком сильно. Уилл стоял, словно стал парализованным. Он видел Бориса в самых разных состояниях — злым, скучающим, веселым, отстранённым. Но никогда не видел он его таким обнажённым и таким испуганным. Это не было просчитанным соблазнением, был лишь полный крах, как будто он стал свидетелем взрыва запертого сейфа, обнажившего не секреты, а кровоточащую да незаживающую рану. — Ты пугаешь меня, — прошептал Борис, и борьба полностью покинула его, оставив одну лишь обессиленность. — Ты, твой тихий городок, твои хорошие друзья, даже эта глупая игра, в которую вы играете в подвале. Ты пугаешь меня больше, чем КГБ, больше, чем побои отца, больше, чем всё, что я видел в той лаборатории. Потому что ты заставляешь меня хотеть того, чего нельзя. Того, за что таких, как я, убивают или, что еще хуже, отправляют обратно. — он крепко обхватил себя руками в жалкой попытке обнять самого себя. — А после… когда ты посмотрел на меня с таким отвращением… Я, правда, подумал, что это хорошо. Так будет только лучше. Теперь он будет держаться подальше. Теперь я смогу снова стать просто призраком. Он встретился взглядом с Уиллом, и его глаза были полны опустошающей пустоты. — Но я больше не хочу быть призраком, Уилл. И это по-настоящему пугает. Слова повисли тягучим туманом в промозглом воздухе переулка, словно обнажённая и болезненная исповедь, что была глубже любого прикосновения. Уилла словно выворачивало наизнанку от стыда и смятения. Дело было не в отвращении к Борису, нет. Это было зеркальное отражение смятения самого Бориса, страха от желания чего-то запретного, опасного… но такого живого. Будто дверь в прошлое выбили не для того, чтобы вернуться к былой нежности, а чтобы расчистить место для дикого, пугающе реального будущего. Влечение, которое он чувствовал с самого начала, было не просто пустым любопытством, а прозрением. Не раздумывая, Уилл опустил рюкзак на мокрый асфальт, сделал пару шагов, сокращая дистанцию, и протянул руку. Пальцы предательски дрожали. Он не коснулся его лица, не попытался поцеловать. Просто приложил тёплую ладонь к груди Бориса, прямо поверх поношенного красного свитера, чувствуя бешеное, словно птичье трепетание сердца. Борис вздрогнул, но не отстранился. Он смотрел на руку Уилла, как на внезапно явленное чудо или болезненный ожог. — Мне тоже жутко, — прошептал Уилл, его голос еле слышно пробивался сквозь шепот дождя. — Я сбежал, потому что тоже почувствовал это. Как будто земля ушла из-под ног. Я понятия не имел, что с этим делать. Медленно, словно не веря в происходящее, Борис поднял свою руку и накрыл ладонь Уилла, прижимая её сильнее к своей груди, словно пытаясь остановить этот сумасшедший ритм или выкрикнуть правду. Его кожа была обжигающе холодной. — Что нам теперь делать? — выдохнул Борис, и этот вопрос прозвучал почти что слишком глупо в такой обстановке. У Уилла не было ответов. Мир за пределами этой унылой подворотни был полон причин, почему это невозможно, страшно, безумно. Его друзья, его семья, этот удушающий город, вечная тень проклятой лаборатории… Но сейчас, в ту самую секунду, всё это потеряло смысл. Была лишь всепоглощающая дрожь под его ладонью, узнаваемый страх в глазах Бориса и неоспоримое, неизбежное ощущение, что призрак перестал играть свою роль. — Я не знаю, — признался Уилл. И затем, выпалил самую честную вещь, которую мог сейчас сказать. — Твой отец… он сейчас в лаборатории? В глазах Бориса на миг вспыхнула настороженность, прежде чем он коротко кивнул. — До самого утра. Какая-то калибровка долбанная. Уилл глубоко, судорожно вдохнул. Убрал руку с груди Бориса, лишь для того, чтобы опустить её ниже, переплетая их пальцы. Хватка Бориса была железной, почти болезненной. — Отведи меня к себе, — попросил Уилл.

***

Дом Павликовских стоял, как обычно, в зловещем безмолвии, пустой оболочкой, где гуляли лишь эхом позабытые истории. Но сегодня это место ощущалось иначе — не просто временной передышкой, а сценой для представления, где почему-то забыли написать сценарий. Они прокрались внутрь, не обмолвившись ни словом. Борис задвинул засов, и щелчок прорезал тишину, словно упавшая монетка. Он не стал включать свет. Сумеречный сумрак проникал сквозь голые окна, окрашивая комнату в оттенки серого. Борис повернулся к Уиллу, встав спиной к окну. Тусклый свет выхватил из темноты лишь его силуэт, сложенный из острых углов и едва сдерживаемого волнения. — Это всё… необязательно. Мы могли бы просто… мы можем вообще ничего не делать… — Я знаю, — прервал его Уилл. Он швырнул рюкзак у двери. Звук удара поглотила тишина. Сердце бешено колотилось в груди, но тошнотворное оцепенение отступило. Его место заняла внезапная ясность. Это признание в переулке выжгло всё лишнее, оставив лишь это острое до головокружения желание. Дело было не в погоне за ощущениями или бегстве от чего-то страшного. Это и было искомое, неприкрытое и настоящее чувство. Он сократил расстояние между ними, пока до Бориса не осталось и полуметра. Уилл видел, как бешено пульсирует что-то на его шее, как прерывисто поднимается и опускается грудь. — В этот раз я никуда не убегу, — пообещал Уилл. Что-то сломалось в лице Бориса. Последняя ниточка контроля лопнула. Из его горла вырвался какой-то дрожащий выдох, и он бросился вперёд. Поцелуй обрушился на Уилла, как внезапный удар тока — не нежный и осторожный, как в прошлый раз, нет, было столкновение в лоб. Зубы стукнули друг о друга, губы раскрылись в отчаянном поиске воздуха и близости. Борис вцепился пальцами в волосы Уилла, сжимая их в кулаках, словно пытаясь затащить его под свою кожу. Уилл в ответ сжал свитер Бориса, цепляясь за него, пока мир вокруг них не перевернулся с ног на голову. Они отшатнулись назад, переплетаясь конечностями, пока колени Бориса не врезались в обшарпанную обивку клетчатого дивана. Он рухнул на спину, увлекая за собой Уилла. От удара о диван из их груди вырвались одинаковые стоны. Больше не было места для стеснения и сомнений. Руки сами находили своё место, губы жадно изучали вкус друг друга. Одежда внезапно стала ощущаться тюремными оковами. Джинсы летели на пол, свитера грудами валялись в углу. От ледяного воздуха по коже побежали мурашки, но пылающий между ними жар становился всё сильнее. Наконец, соприкоснувшись голой кожей на истрёпанном диване, они застыли, словно в немом кино, задыхаясь в унисон. Борис лежал под ним, его тело было сплетением острых углов, напряжённых мышц и бледной кожи, испещрённой отметинами старых шрамов и синяков. Его глаза были широко раскрыты, были темны, как полночь, и в глубине их Уилл увидел своё отражение — не маску, а самого себя. — Я не умею… это… — прошептал Борис осипшим и дрожащим голосом. — Другую… часть. Я только… брал. Я не знаю, как… Уилл вдруг всё осознал. Вся та напористая грубость в переулке, этот импульсивный порыв — всё это было продиктовано отчаянным желанием взять контроль в свои руки. А сейчас, когда тот был обнажённым — в прямом и переносном смысле — эта хватка ослабла. Борис не просто предлагал себя. Он был до смерти напуган тем, как это сделать, возможной болью, потерей себя в этом акте. Уилл вдруг почувствовал странное умиротворение. Бережно наклонившись, он коснулся губами лба Бориса, потом его виска. — Мы разберёмся вместе, — прошептал он. — Просто… скажи мне, что тебе нужно, что кажется правильным. Хорошо? Он потянулся к яркому пластиковому контейнеру, стоявшему на шатком столике. Но молниеносным движением Борис схватил его за запястье. — Нет, — отрезал Борис. — Никаких таблеток. Я хочу чувствовать всё. До самого донышка. Даже если будет плохо. Я хочу быть здесь по-настоящему. С тобой. Эта слепая вера ошеломила Уилла. Он медленно кивнул. Отправился на поиски ванной. В тесной каморке над умывальником, в обшарпанном шкафчике, обнаружилась банка вазелина, рядом с безжалостной бритвой и ещё большим количеством таблеток, чем хотелось бы видеть. Он взял вазелин и вернулся к Борису. То, что происходило дальше, трудно было назвать красивым. Это было неловко, сбивчиво, прерывалось робкими вздохами, тихими вопросами «как?». Уилл был предельно осторожен, каждое движение его пальцев было вопросом. Тело Бориса было зажато, и напряжено. — Боже мой… — вырвалось у Бориса. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Уилла, его пальцы впились в спину, словно желая оставить на ней отметины. — Это… так neprivichno. Ochen’ neprivichno. — Neprivichno? — переспросил Уилл и замер, боясь, что зашёл слишком далеко. Борис издал дрожащий смешок прямо на коже Уилла. — Да. До смешного непривычно. Но… нормально. Просто продолжай, пожалуйста. Не останавливайся сейчас. И Уилл двинулся дальше, наконец входя сначала неуверенно, потом с нарастающей смелостью, чувствуя, как тело Бориса постепенно расслабляется, открываясь ему. Звуки, издаваемые Борисом, не были похожи ни на что, что Уиллу доводилось слышать прежде — отрывистые, иностранные слова, перемешанные с хриплыми стонами, обрывки русских молитв, звучавшие одновременно как мольба и благословение. Уилл не видел ничего лучшего в своей жизни. Борис брал контроль над собой, захватывая ощущения, поглощаясь в них, сдаваясь перед надвигающемся штормом. Он двигал бёдрами, отвечая на каждый толчок, его спина выгибалась над старым диваном, а голова запрокидывалась в прекрасной неимоверной муке. Борис не просто отдавался — боролся со своим страхом, стирал своё прошлое, делая один вдох за раз. Для Уилла это больше не было просто физической близостью. Жар объятий и плоти был, конечно, головокружительным. Но видеть этот взгляд в глазах Бориса, видеть его обезоруживающую уязвимость в самый пиковый момент… От этого словно пронзало насквозь — Уилл был не просто внутри тела Бориса, он был внутри всех его ран, всех его тайн, в безопасности за этими самодельными стенами. Он был лучом солнца, ломающим лёд, толчком земли, он давал безопасное место в котором можно было спрятаться. Они достигли пика вместе. Борис кончил первым, когда из его груди вырвался сдавленный крик. Его тело сжалось вокруг Уилла, вызвав взрыв и у самого Уилла мгновением позже. Это было даже не извержение, а слияние. На миг не стало Уилла, не стало Бориса, исчезло само понятие прошлого — осталось лишь всепоглощающее, до жути пугающее и прекрасное чувство единства. Падение было жёстким. Они скатились с дивана на потёртый ковёр, бесформенной кучей из потных тел. Тихий дом вернулся к жизни, но теперь в нём чувствовалось тепло и безмятежность. Уилл лежал на спине, глядя на подтёк на потолке. Борис свернулся калачиком рядом, положив руку на грудь Уилла, а голову — на его плечо. Дыхание постепенно приходило в норму. Спустя долгое время Борис прервал молчание, и его голос звучал хрипло и глухо. — Землетрясение всё ещё здесь. Уилл повернул голову. Борис смотрел на него в упор чистыми, светлыми, но уставшими глазами, словно проснувшись после долгого сна. Сейчас здесь был только живой человек. — Знаю, — тихо ответил Уилл. Он поднял руку, коснувшись лица Бориса, очертания его скул. — У меня тоже. — Что нам делать? — снова спросил Борис, как тогда в переулке. Но теперь в его голосе слышалось что-то новое — не только страх. У Уилла не было ответов на вопросы, что их ждало за пределами этой комнаты. Но здесь, в этом старом доме, на пыльном диване, он знал, что нужно делать сейчас. Он пошевелился, крепче обхватывая Бориса руками, пока они не стали ощущаться как одно целое. Почувствовал, как Борис с шумом вдыхает и просто выдыхает весь свой страх и просто оседает в этих объятиях. — Мы останемся здесь, — прошептал Уилл в его тёмные как у Майка волосы, вдыхая запах дыма и секса. — Хотя бы сейчас. Мы побудем просто здесь.