Be quiet

Теплый свет софтбоксов погас, оставив студию в приятном полумраке. Прямой эфир закончился, и от этого внезапно наступившей тишины в ушах слегка звенело. По комнате медленно разбрелись другие мемберы, их смех и болтовня доносились из-за угла, где был накрыт стол с закусками. Хёк потянулся, чувствуя, как затекли мышцы от долгого сидения на полу. И тут же замер, потому что рука Джено, всё время эфира лежавшая на его ягодицах будто бы невзначай, не убралась. Наоборот, пальцы сжались, притягивая его обратно к дивану. — Джено — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получился лишь взвинченным шепотом.— Хватит, ты не имеешь права вот так прикасаться ко мне во время лайвов. Джено только усмехнулся, низко, так, что звук, казалось, прошелся по коже Хёка. Его глаза в полутьме блестели с непривычной серьезностью. — А что такого? - его губы почти касались уха Хёка, горячее дыхание обжигало.— Мы просто близкие друзья. Или боишься возбудиться? Слова Джено повисли в воздухе, густые и сладкие, как патока. Хёк почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а в животе закрутилось противное, но знакомое тепло. Он попытался отстраниться, но спина уперлась в мягкую спинку дивана. — Я не боюсь,— его голос дрогнул, выдавая с головой.— Я не хочу смущаться перед фанатами. И ты не должен так делать. — Делать что?— невинно протянул Джено, а его большой палец принялся медленно, почти гипнотизирующе водить по тонкой ткани пижамных штанов, точно по тому месту, где бедро переходит в упругую округлость.— Это? Или... это? Его ладонь легла ниже, проходя путь от ягодиц до лобка, прижимаясь прямо к члену младшего. Хёк аж подпрыгнул на месте, издав сдавленный звук, похожий на вздох. Он инстинктивно оглянулся — комната была почти пуста, лишь у стола с едой стояли, отвернувшись, Ченле и Джисон, о чем-то увлеченно споря. — Видишь? Никто не смотрит,— Джено наклонился еще ближе, а его свободная рука нашла и сжала запястье Хёка, прижимая его обратно к дивану.— Только я. И мне очень интересно, Хёкки... Ты ведь уже возбудился, да? С самого момента, как я сел рядом с тобой. Ты весь вечер был таким напряженным. Он не врал. Все тело Хёка было струной, готовой лопнуть при первом возможном касании. Каждое прикосновение Джено во время эфира — «случайное» поглаживание плеча, «нечаянное» касание ног под одеялом, этот долгий, многозначительный взгляд в камеру, когда его рука лежала у него на поясе — было игрой на грани фола. Игрой, от которой кровь приливала к лицу и к другим, более постыдным местам. — Перестань...— это прозвучало уже как мольба, но Джено лишь прикусил его мочку уха, заставив вздрогнуть. — А что, если я не хочу?— его голос был густым шепотом, полным обещаний.— Что, если я хочу доказать, что имею право и могу взять ответственность? Что ты хочешь этого так же сильно. Их взгляды встретились. В полутьме глаза Джено были черными безднами, и Хёк чувствовал, как тонет в них. Он хотел протестовать, оттолкнуть его, но его тело предательски выгнулось навстречу, когда пальцы Джено снова сжались на его ягодицах. В этот момент со стороны выхода послышался голос менеджера: «Ребята, минут через двадцать выходим!» Заклинание развеялось. Джено медленно, с явной неохотой, убрал руку, но его взгляд все еще держал Хёка в плену. — Пойдем,— Джено встал, его движения были плавными и уверенными, как у человека, который точно знал что делать.— Нам нужно за водой!  И он потянул Хёка за собой, прочь от дивана, в сторону темного коридора, ведущего к подсобкам. Сердце Хёка бешено колотилось, и он уже не знал, было ли это предвкушением или страхом. Возможно, и тем, и другим. Дверь в кладовку захлопнулась, и мир сузился до размеров пыльного чулана, пахнущего старыми проводами и древесной пылью. Единственным источником света была узкая полоска под дверью, выхватывая из мрака стеллажи с коробками и их ноги в мягких тапочках. Джено не терял ни секунды. Он прижал Хёка к ближайшей стойке, и металл звякнул, протестуя. Весь его игривый фасад исчез, растворившись в густой, животной жажде. Он резко притянул Хёка за шею и грубо поцеловал, выбивая весь воздух и остатки разума. Хэчан был настолько ошарашен, что едва успел осознать, как через секунду на нем уже не было верха пижамы.  — Джено, подожди - тихо начал он - я… — Тебе нравится то, что мы делаем? Если что я могу остановиться - еле дыша ответил ему Ли. — Нет, мне все нравится… — Вот и хорошо, что нравится,— его голос был низким и хриплым, губы обжигали кожу на шее Хёка, оставляя влажный след.— А то я уже думал, ты правда хочешь, чтобы я остановился. Хёк попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон, когда бедро Джено грубо втиснулось между его ног, создавая сладостное, невыносимое давление. Его руки сами собой впились в пижаму Джено, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе. — Джено... — это имя на его устах звучало как заклинание, как молитва и проклятие одновременно.— Нас... нас могут... — Услышать? — Джено оборвал его, оттянувшись достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза. В тусклом свете его взгляд был черным и неумолимым.— Так что же, Хёкки? Будь тише. И он снова закрыл его рот своим — уже не шепотом, а поцелуем, глубоким и властным, в котором не осталось ни капли прежней игры. Это был поцелуй-захват, поцелуй-признание. Хёк ответил с той же отчаянной яростью, кусая его губы, впиваясь пальцами в волосы, позволяя рукам Джено стащить с него пижамные штаны, шуршащие по бёдрам. Внезапно за дверью ясно и громко раздался смех Марка. Они застыли, слившись в поцелуе, тела напряжены до дрожи. Хёк чувствовал, как бешено стучит сердце Джено у него в груди — или это стучало его собственное? — Кажется, они нас ищут,— прошептал Джено, не отрывая губ от его кожи, скользя рукой между их тел. — Пусть ищут,— неожиданно для себя выдохнул Хёк, его бедра сами собой двинулись навстречу прикосновению. Джено издал нечто среднее между смешком и стоном. — Вот как. Больше не было ни страха, ни стыда, только всепоглощающее желание и оглушительный гул в ушах, заглушающий все звуки извне. Мир состоял лишь из грубых стеллажей, впивающихся в спину, горячего дыхания на коже и влажных звуков их тел. Джено резко развернул его, прижав лицом к холодному металлу стеллажа. Пыль ударила в нос, защекотав в ноздрях. Хёк подавил чихание, чувствуя, как по коже бегут мурашки от контраста — горячее тело сзади и ледяной металл спереди. — Тише,— снова прошептал Джено, но теперь это было не предупреждение, а часть ритуала, слова, которые заводили их обоих еще сильнее. Пальцы Джено нашли его затылок, мягко, но неумолимо надавив, заставляя еще сильнее прогнуться. Спина Хёка выгнулась, обнажая влажную от пота кожу поясницы и округлые ягодницы. Он услышал, как Джено одной рукой развязывает узелки на пижаме, и звук металических завязок, бьющихся друг о друга, показался оглушительно громким. Потом — шуршание упавшей на пол ткани. Хёк зажмурился, пытаясь уловить звуки снаружи, но все, что он слышал, — это собственное тяжелое, свистящее дыхание и учащенный, гулкий стук сердца. И еще — влажный звук, когда Джено плюнул себе в ладонь. Примитивно, грубо, но от этого осознания по спине пробежала новая волна дрожи. Это было по-настоящему. Не из фильма, не из фантазий. Здесь, в пыльной кладовке, пахнущей старым пластиком. Первое прикосновение было болезненным. Горячее, влажное, тупое давление членом в самом неподготовленном, узком месте - его анальном отверстии. Хёк вскрикнул, но звук был тут же поглощен ладонью Джено, снова легшей на его рот. Боль была острой, яркой, заставляя слезы выступить на глазах. Он инстинктивно попытался вырваться, сжать мышцы, оттолкнуть захватчика. — Расслабься,— голос Джено прозвучал прямо у уха, хриплый, с надрывом.— Дыши, Хёкки. Просто дыши. Большие, сильные руки обхватили его бедра, пальцы впились в мышцы, удерживая на месте. Джено не торопился, давая телу Хёка привыкнуть, но и не отступая. Он двигался медленно, с мучительной неспешностью, каждый миллиметр продвижения сопровождался жгучим трением. Хёк уткнулся лбом в предплечье, стиснул зубы, пытаясь прогнать боль, найти в этом хоть каплю удовольствия. И оно пришло. Сместив угол, Джено вошел глубже, и острая боль внезапно отступила, сменившись странным, распирающим чувством наполненности. Непроизвольный стон вырвался из его груди, заглушенный все той же ладонью. Пальцы Джено скользнули вперед, обхватывая его возбужденный член, и начали двигаться в такт толчкам. Теперь это была не просто боль. Это была какофония чувств — жжение, глубокое давление, которое он чувствовал где-то в самой сердцевине своего тела, и нарастающая, предательская волна наслаждения от работы руки Джено. Его собственное тело начало отвечать, бедра сами шли навстречу, требуя большего, глубже, быстрее. Он забыл о пыли, о холоде металла, о риске. Остался только ритм — грубый, влажный звук их тел, тяжелое дыхание и низкие, животные стоны Джено у него за спиной. Джено ускорился, его движения стали резче, менее контролируемыми. Он отпустил ладонь со рта Хёка, чтобы обеими руками держать его за бедра, и Хёк, задыхаясь, уронил голову на сложенные на стеллаже руки. Его собственное дыхание теперь было серией коротких, прерывишихся всхлипов. Мир поплыл, сузившись до невыносимого, сладкого напряжения внизу живота. — Я... я сейчас...— успел выдохнуть Хёк, прежде чем волна накрыла его, выгибая спину в немом крике, сотрясая все тело судорожными спазмами. Через мгновение, с глухим, сдавленным рыком, его имя на ухо Джено, его настигла и вторая волна — горячая, влажная пульсация глубоко внутри. Джено тяжело обмяк на него всем весом, прижимая к стеллажу, его дыхание было обжигающе горячим на его влажной коже. Они стояли так несколько бесконечных секунд, слушая, как их сердца медленно успокаиваются, вдыхая воздух, густой от запаха секса и пыли. Тишину кладовки нарушало лишь тяжелое, выравнивающееся дыхание. Джено все еще прижимался к Хэчану всем телом, горячий и влажный от пота, его губы время от времени прикасались к шее Хёка в ленивых, невесомых поцелуях. Хёк чувствовал, как его ноги подкашиваются, и все тело стало ватным, будто после такого бешеного секса. Внутри все горело, и с каждым движением он ощущал липкую влагу, стекающую по бедрам. — Этого... этого не было,— наконец прошептал Хёк, его голос был хриплым и чужим. Джено тихо усмехнулся, и смех его вибрировал там, где его грудь прижималась к спине Хёка. — А что, по-твоему, было? Привиделось? — Он медленно, с явной неохотой отстранился, и Хёк почувствовал, как по спине пробежал холодок от потери тепла. Поворот был болезненным. Мышцы успели застыть в одном положении. Он обернулся и в полумраке увидел Джено — его пижамные штаны были натянуты обратно, но не завязаны, рубашка вздернута, волосы прилипли ко лбу. Он выглядел таким же разбитым и растерзанным, как чувствовал себя Хёк. — Нет. Но... — Хёк бессильно махнул рукой, ощущая, как дрожат пальцы. — Ты... Мы... Это же безумие. Прямо здесь. Пока они... — Пока они искали нас? — Джено закончил за него, и в его глазах снова вспыхнул тот самый опасный, хищный блеск. Он шагнул ближе, и палец его лег на подбородок Хёка, заставляя встретиться с ним взглядом. — Знаешь, почему это было так... — он поискал слово, —...неистово? Хёк молчал, чувствуя, как под этим взглядом по его щекам разливается краска. — Потому что мог случиться кошмар. Потому что в любой момент дверь могла распахнуться. Потому что ты был так напуган... и так возбужден этим страхом. Я это видел. Чувствовал. Его слова были острым лезвием, вскрывающим правду, которую Хёк не хотел признавать даже перед собой. Да. Он боялся. Но этот страх был топливом, которое разожгло пламя еще ярче. — Заткнись,— простонал Хёк, отводя взгляд. Джено снова рассмеялся, тихо и довольно. Он наклонился и поднял с пола свои пижамные штаны, натягивая их. — Ладно. Выходи через пять минут. И приведи себя в порядок. — Он потянулся к двери, но на полпути остановился и обернулся. — И, Хёкки? Тот поднял на него взгляд. — Твоя пижама,— Джено указал пальцем на его штаны, скомканные и испачканные на полу, — определенно запачканы мной. Напоминаю — делай вид, что тебе это не нравится. Игра станет только интереснее. И с этими словами он бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь и оставив Хёка одного в темноте с гулом в ушах, ноющей болью между ног и душащим комом стыдливого, пьянящего восторга в горле.