Наследие пепла: обратная сторона порядка.

В подземельях «Логоса» всегда стоял один и тот же запах — смесь озона, дорогого антисептика и застарелого холода, который не мог прогнать ни один обогреватель. Этот холод шел не от стен, он шел из самой земли, из прошлого, которое мы притащили сюда на своих плечах. Владлен Колчин — или Риттер Вульф, как я привык называть его в те редкие минуты, когда мы оставались наедине — стоял у панорамного стекла лаборатории. Его руки, испещренные старческой гречкой и тонкими синими жилами, были сцеплены за спиной. В этом жесте было столько же величия, сколько и невыносимой усталости. — Они называют нас чудовищами, Ганс, — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Если бы они знали, как утомительно быть богом в мире, который стремится к самоуничтожению. Я промолчал. Мы не были убийцами в том примитивном смысле, который вкладывали в это слово следователи или эти любопытные детишки наверху. Мы были хирургами. А хирург не может плакать над каждой каплей крови, если хочет спасти весь организм. Для нас мир за пределами этого леса был хаосом. Грязным, больным, разлагающимся миром, где слабые диктуют волю сильным, где генетический мусор плодится в геометрической прогрессии, уничтожая ресурсы планеты. Мы же верили в Порядок. В Чистоту. В то, что человечество можно отсеять, как зерно от плевел, оставив только тех, кто достоин вечности. Моя рука легла на папку с личным делом Ирины Исаевой. — Она снова отказалась от еды, — доложил я. Вульф едва заметно вздрогнул. В этом человеке, способном подписать приказ об уничтожении целой деревни ради сохранения секретности, всё еще жила странная, почти болезненная привязанность к этой женщине. Она была для него не просто биологическим материалом. Она была символом его триумфа и его величайшего поражения. Его идеальное творение, которое так и не смогло его полюбить. — Дай ей время, — вздохнул он. — Любовь — это тоже химическая реакция. Просто мы еще не подобрали нужный катализатор. Мы сели за стол, на котором стоял старый серебряный кофейник. В такие минуты мы напоминали не заговорщиков, а двух престарелых профессоров, делящихся воспоминаниями о давно минувших лекциях. Мы вспоминали Берлин, огни которого когда-то казались нам вечными. Мы вспоминали наши надежды — искренние, чистые надежды на то, что наука сможет победить смерть. Мы не искали власти ради золотых унитазов. Власть была для нас лишь инструментом, позволяющим продолжать исследования. Каждый ребенок в клетке, каждый шприц с вирусом — это были ступени лестницы, ведущей к небу. Да, эти ступени были скользкими от крови, но разве не так строились все великие цивилизации? Пирамиды Египта, Рим, великие империи — все они стоят на костях. Мы просто были честнее остальных. Мы не прятали свои амбиции за масками демократии. — Ты думаешь, они нас простят? — вдруг спросил я, глядя на экран монитора, где по коридорам школы бежали смеющиеся ученики, не подозревающие, что под их ногами пульсирует сердце новой эры. Вульф повернулся ко мне. В его глазах, когда-то голубых и ясных, а теперь подернутых катарактой времени, блеснула сталь. — История не прощает, Ганс. История запоминает только победителей. Если мы выживем и создадим человека, не знающего болезней и страха, — мы станем новыми Адамами. Если проиграем — нас назовут дьяволами. Но разве дьявол не был самым любимым ангелом Бога, пока не захотел стать ему равным? Он взял чашку кофе. Его рука дрожала. В этой дрожи была вся наша суть: мы были титанами, запертыми в дряхлеющих, умирающих телах. Мы искали ключ к бессмертию, потому что сами до ужаса боялись темноты, которая ждет в конце. Наше величие было замешано на трусости. Наша любовь — на насилии. Наш порядок — на крови. Но в ту ночь, глядя на то, как Вульф нежно поправляет фотографию своей дочери Ingrid, я понял: мы не монстры. Мы просто люди, которые слишком сильно поверили в то, что могут исправить замысел Творца. И эта вера была самой страшной болезнью из всех, что мы когда-либо изучали в наших лабораториях. Сверху раздался глухой удар — кто-то из детей снова нарушил правила. Вульф поморщился, как от зубной боли. — Порядок, Ганс. Иди и восстанови порядок. Без него мы — ничто. Я кивнул, поправил халат и вышел в холодный коридор. Мои шаги эхом отдавались в пустоте, и в каждом этом звуке мне слышался стон тех, кого мы принесли в жертву. Но я не оборачивался. У богов нет времени на жалость. У богов есть только Цель.