Переменные в уравнении

      Неделя прошла в странном, зыбком перемирии. Вадим почти не появлялся в школе, отсиживаясь где-то по углам или прогуливая. Слух о его разговоре с Мурзенкой уже оброс дикими подробностями. Его авторитет, и без того подорванный, теперь трещал по швам окончательно. Но в его отсутствие слухи о драке за котельной просочились — кто-то видел, как он уходил, согнувшись и вытирая лицо. Искажённые, но узнаваемые. Теперь на него смотрели не только с брезгливостью, но и с немым вопросом: «И он проиграл девчонке?»       Суббота. Конец учебного дня. Над школой нависли тяжёлые, свинцовые тучи, с которых уже сеялась мелкая, холодная морось. Ученики высыпали на крыльцо, торопясь разбежаться по домам. Создавалась идеальная сцена — достаточно народа, чтобы было зрелище, и достаточно суеты, чтобы учителя не сразу заметили.       Влада вышла одна, как всегда, накинув капюшон ветровки. Она собиралась идти на вечернюю тренировку. Её шаг был быстрым, целенаправленным. За эту неделю она устала больше, чем за всю прошлую четверть в старой школе.       Именно тогда из-за колонны крыльца вышел Вадим. Он стоял на пути, и на этот раз он не был один. За ним, на почтительном расстоянии, топтались Дима Горяев и Костя Глушаков, а также пара других пацанов из параллельных классов, привлечённых слухами. Это был уже не личный вызов. Это была демонстрация силы для публики.       Вадим выглядел иначе. Не опустошённым, а собранным. Лицо было бледным, глаза впавшими, но в них горел не тупой гнев, а холодная, выстраданная решимость. Он блокировал ей путь, широко расставив ноги.       — Э, Швецова, — начал он, и его голос, сиплый от недельного молчания, прозвучал на удивление громко и чётко. — Стоять.       Толпа вокруг замерла. Оля и Даша, уже спустившиеся на ступеньки, обернулись, их лица засветились азартом предвкушения. Илья замедлил шаг, его наблюдательный взгляд мгновенно оценил расстановку сил. Даже Вера и Ира остановились, испуганно прижавшись друг к другу.       Влада остановилась в двух метрах от него. Она не стала снимать капюшон. Её лицо в его тени было нечитаемым.       — Исаев. Уроки кончились, — сказала она ровно.       — Для тебя — нет, — парировал он. — У нас с тобой разговор не закончен. Ты думала, что там, за гаражами, всё и кончилось?       Он сделал паузу, чтобы его слова услышали все.       — Ты меня тогда… нагнула, блин. Использовала то, что я не готов был. Но один фокус дважды не прокатит.       Он говорил громко, расчётливо, играя на публику. Ему было важно, чтобы все услышали — он не просто задирает новенькую, он требует реванша за поражение.       — Я не показывала фокусов, — холодно ответила Влада. — Я показала разницу в уровне. И, судя по всему, урок не пошёл впрок.       — Щас я тебе покажу урок. — огрызнулся он. — Это в одиночку ты, я смотрю, бойкая. А на людях, когда все смотрят… че, струсишь? Че, побежишь жаловаться?       Это была классическая провокация на «слабо» и на публичное унижение. Отказ — значит, признаешь страх, даёшь ему моральную победу. Согласие — значит, ввязываешься в драку при всех со всеми вытекающими.       Влада медленно, будто нехотя, сдвинула капюшон назад. Её волосы, собранные в хвост, выбились несколькими прядями. Лицо было спокойным, но в глазах читалась не просто усталость, а глубокое раздражение. Раздражение на эту необходимость, на эту детскую, но опасную игру.       — Тебе так необходим этот спектакль, Исаев? — спросила она, и её голос, тихий, но проникающий, заставил притихнуть даже его «свиту». — Тебе так важно при всех доказать, что твоя неделя тишины была потрачена не на то, чтобы подумать, а на то, чтобы набрать себе группу поддержки для новой порции унижения?       Её слова, как всегда, резали в самое больное. Он скрипнул зубами.       — Че? Я предлагаю просто, — сказал он, игнорируя её вопрос. — Ты и я. Там, у футбольных ворот. Здесь и сейчас. Без твоих заумных слов. На понятном языке. Если не зассышь.       Влада окинула взглядом собравшихся. Она видела любопытные, жадные лица. Видела испуганные. Видела насмешливые. Это была ловушка, но ловушка, из которой был только один выход — пройти сквозь неё.       Она медленно выдохнула, и в её движении было что-то от профессионала, готовящегося к тяжёлой, но рутинной работе.       — Хорошо, — сказала она на удивление просто. — Покажем твоим зрителям, в чём именно заключается разница в уровне. Чтобы больше вопросов не возникало. Веди.       Её согласие, данное с таким ледяным, почти скучающим спокойствием, озадачило даже его. Он ждал сопротивления, страха, угроз. Но она просто… согласилась. Как на деловую встречу.       — Пошли, короче, — бросил он и, развернувшись, пошёл в сторону школьного стадиона, кивая головой своим прихвостням. Те, переглянувшись, двинулись следом, образуя нечто вроде импровизированного кортежа.       Толпа, заворожённая, поползла за ними. Илья, спустившись со ступенек, пошёл чуть сбоку, держа дистанцию, но не упуская из виду. Оля с Дашей почти бежали впереди, не скрывая возбуждения.       Влада шла последней, её шаги были твёрдыми. Она чувствовала на себе десятки взглядов. Она знала, что сейчас будет не просто драка. Будет спектакль на выживание. И ей предстояло сыграть в нём главную роль, не опускаясь до уровня оппонента. Ей нужно было не просто победить. Нужно было поставить точку. Такую, чтобы у Вадима Исаева больше никогда не возникло желания поднимать на неё руку. И сделать это при всех. Морось усиливалась, превращаясь в мелкий, пронизывающий дождь. Асфальт во дворе почернел и заблестел. Идеальная сцена для жестокого урока.       Футбольное поле позади школы в этом сентябре было местом тоскливым и пустынным. Ворота ржавели, земля на газоне уже превратилась в вязкую, чёрную жижу. Мелкий дождь сеял непрерывно, накрывая всё свинцовым саваном. Идеальная сцена для чего-то грязного и окончательного.       К моменту, когда Вадим и Влада дошли до центра поля, вокруг уже собралось человек тридцать. Образовался неровный круг. Оля с Дашей заняли позицию чуть ли не в первом ряду. Илья прислонился к стволу дерева на краю поля, однако прекрасно видел все со стороны футбольных ворот. Вся его поза выдавала напряжённое внимание. Дима и Костя топтались прямо за линией круга, готовые в любой момент либо вступить, либо сбежать. Остальные — смесь любопытных из 10 «А» и случайных зевак из других классов — жались кучками, перешёптываясь.       Вадим сбросил на мокрую траву свою куртку. Он был в чёрной футболке, которая тут же потемнела от дождя. Он не разминался. Он просто стоял, сжимая и разжимая кулаки, его взгляд был прикован к Владе. В нём не было той слепой ярости, что была неделю назад. Была холодная, хищная сосредоточенность. Он что-то обдумал за эти дни.       Влада сделала всё иначе. Спокойно, не обращая внимания на публику, она поставила свою сумку подальше от грязи, сняла ветровку и аккуратно сложила её сверху. Сделала несколько плавных, но очень точных движений: вращения плечами, лёгкие наклоны корпуса, потягивание мышц шеи. Это заняло не больше минуты. Это была не разминка, а ритуал включения. Последняя проверка систем перед работой. Закончив, она повернулась к Вадиму и приняла стойку. Не вызывающую, не агрессивную. Нейтральную. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, вес равномерно распределён, руки приподняты, ладони раскрыты и расслаблены. Она казалась неподвижной, но каждое её волокно было готово к движению.       — Ну что, училка, начинаем урок? — бросил Вадим, пытаясь скрыть напряжение. Он начал двигаться по кругу, стараясь зайти ей в бок.       Влада не ответила. Она просто развернулась вслед за ним, сохраняя дистанцию. Её глаза анализировали каждое его движение: как он ставит ногу, как держит руки, куда смотрит.       Первый удар он нанёс неожиданно быстро. Не тот размашистый удар с замахом, что был в прошлый раз. Короткий, резкий прямой в корпус. Он учёл урок. Он пытался бить правильно.       Но «правильно» для улицы и «правильно» для ринга — разные вещи. Влада не блокировала. Она совершила лёгкое, почти элегантное движение корпусом — нырок. Его кулак пролетел в сантиметре от её ребер. Инерция бросила Вадима чуть вперёд. В этот момент, пока он был неустойчив, её левая нога, будто сама собой, выполнила молниеносный, хлёсткий лоу-кик — удар голенью по внешней стороне его ведущей ноги. Раздался глухой звук. Вадим ахнул не от боли — от неожиданности. Его нога подкосилась, он едва удержал равновесие, сделав неуклюжий прыжок на одной ноге. В толпе кто-то сдавленно засмеялся.       Это был не травмирующий удар. Это был сигнал. Я вижу твои намерения раньше, чем ты их осуществляешь.       Злость вернулась к нему. Он, рыча, бросился вперёд, пытаясь навязать ближний бой, захватить, повалить в грязь — использовать свою массу и силу. Это было разумно. В обычной драке у него был шанс.       Влада отступила на шаг, но не панически, а контролируемо. Когда он попытался обхватить её, она встретила его не кулаком, а предплечьем, поставив его как барьер ему на грудь, одновременно наступив ему на подъём ноги. Он споткнулся о её ногу и налетел всем весом на её руку. Казалось, она вот-вот рухнет под его напором. Но её стойка была как у скалы. Она лишь чуть прогнулась в коленях, приняв вес, а её свободная рука молниеносно всадила два коротких, жёстких удара — апперкот основанием ладони под диафрагму.       Воздух с сипом вырвался из его лёгких. Захват ослаб. Она не стала его добивать. Она резко выкрутилась из-под его рук, сделав шаг назад, и снова оказалась в своей нейтральной стойке. Её дыхание было чуть учащённым, но ровным. На её лице не было ни злорадства, ни страха. Было сосредоточенное выражение хирурга, выполняющего сложную операцию.       Вадим откашлялся, в его глазах поплыли чёрные круги от ударов. Унижение жгло его изнутри сильнее боли. Он дрался серьёзно, а она… она с ним работала. Как с неудобным, но неопасным спарринг-партнёром.       — Стоишь как столб! Дерёшься как девка! — выкрикнул он хрипло, пытаясь спровоцировать её на ошибку.       — Я и есть девка, — парировала она, и в её голосе впервые прозвучала тонкая, ледяная нить презрения. — Которая делает из тебя посмешище. Хочешь продолжить?       Он не выдержал. С диким рёвом, забыв всё, он бросился на неё в последней, отчаянной атаке. Теперь это было чистое животное буйство.       И вот тогда она перестала обороняться. Она пошла вперёд.       Её движения превратились в скоростной, жёсткий алгоритм. Она била его комбинацией, которую, казалось, даже не обдумывала. Блок предплечьем его дикого правого хука — жёсткий прямой удар кулаком в грудь, заставивший его застыть на миг — и тут же, используя этот миг, мощнейший, с разворота, лоу-кик по той же, уже покрасневшей под одеждой ноге.       На этот раз удар был совсем иным. Звук был глухим и плотным. Вадим с громким стоном рухнул на одно колено, схватившись за бедро. Его лицо исказила гримаса настоящей, пронзительной боли. Он не мог встать.       Влада не стала его добивать, хотя могла. Она просто остановилась в полуметре от него, её грудь равномерно вздымалась. Дождь стекал по её лицу, смывая капли пота.       — Всё, — сказала она громко, чтобы слышали все. Её голос резал вой ветра и шёпот толпы. — Урок окончен. Встать можешь?       Он попытался, споткнулся, опять упал на колени, теперь уже в грязь. Дима сделал движение, чтобы помочь, но Влада резко повернула к нему голову.       — Не подходить. Пусть сам встаёт. Если может.       Вадим, стиснув зубы, упёрся руками в землю и, преодолевая боль в ноге и жгучую тошноту от ударов в корпус, с огромным трудом поднялся. Он стоял, пошатываясь, весь в грязи, лицо было бледным, как бумага. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел в грязь у своих ног, словно надеясь, что она его поглотит.       Толпа замерла, но ненадолго. Шок от увиденного стал рассеиваться. Кто-то неуверенно захихикал. Кто-то пробормотал: «Ну ты видал…» Зрелище было слишком унизительным, слишком окончательным, чтобы оставаться. По одному, по двое, зрители стали поворачиваться и уходить, бросая на Вадима быстрые, укоризненные взгляды — смесь жалости, брезгливости и глухого, животного облегчения, что это случилось не с ними. Оля с Дашей ушли одними из первых, не сказав ни слова, их возбуждение сменилось неловкостью. Дима и Костя, поколебавшись, отвернулись и зашагали к школе, бросив своего «лидера» на произвол судьбы.       Толпа растаяла, как сахар под дождём. Через пару минут на заболоченном поле остались лишь трое.       Вадим, который стоял, согнувшись, держась за бедро. Дождь лил на него, смывая грязь с одежды, но не мог смыть позора.       Илья, который так и не сдвинулся с места, все еще стоял у дерева. Он не ушёл со всеми. Он наблюдал. Его ум фиксировал не только итог боя, но и его последствия. Он видел, как рушится последний оплот старой иерархии.       И Влада. Она стояла на том же месте, где закончила бой, её сумка всё ещё лежала у её ног. Она не смотрела на уходящих. Она смотрела на Вадима. Не с триумфом. Не с жалостью. С холодным, безоценочным наблюдением, как врач, оценивающий состояние пациента после сложной операции. Она ждала, пока с поля уйдёт последний зритель, пока не останется только суть происшедшего — он и она.       Когда последние шаги затихли вдали, и над полем повисло только шипение дождя, она нарушила тишину.       — Ты доволен? — спросила она. Её голос теперь был тихим, почти обыденным, но от этого он резал ещё больнее.       Он не ответил. Только плечи его дёрнулись.       — Ты хотел публики. Ты её получил. Ты хотел доказать, что ты сильнее. Ты доказал обратное. При всех. Теперь это знают не только ты и я. Теперь это знает вся школа.       Она сделала паузу, давая словам впитаться в его сознание сквозь боль и унижение.       — Я не буду тебя жалеть. Ты сам этого добился. Но я дам тебе один совет. Не как победитель проигравшему. А как человек, который знает, что такое боль. Пойми, наконец: ты сражаешься не со мной. Ты сражаешься с собой. И пока ты не поймёшь, с кем на самом деле воюешь, ты будешь проигрывать. Снова и снова. Любым способом. Мне, школе, своему отцу, своей жизни. Ты выбрал самый тупой и самый болезненный путь. Надеюсь, сегодня он тебе достаточно ясно показан.       Она наклонилась, подняла сумку, взвалила её на плечо. Затем посмотрела на него в последний раз.       — Сейчас ты стоишь на коленях в грязи. Морально и физически. Решай сам, как долго ты здесь пробудешь. Но помни: я больше не буду с тобой драться. Следующий раз, если он будет, закончится не болью. Закончится больницей. Или чем похуже. Выбор, как всегда, за тобой.       С этими словами она развернулась и наконец пошла прочь. Но её уход теперь был иным. Он не был побегом от позора побеждённого. Он был окончательным уходом победителя с поля боя, который оставляет поверженного врага наедине с его выбором — подняться или сгнить.       Илья, наблюдавший за этой немой сценой, медленно выдохнул. Он всё понял. Она не просто выиграла драку. Она захватила территорию. Не только физическую, но и психологическую. Она оставила его одного с его поражением, не дав даже утешения в виде её поспешного бегства. Это было жёстче любого удара.       Он оттолкнулся от дерева и, бросив последний взгляд на одинокую, согбенную фигуру посреди поля, тоже пошёл к школе. Урок, действительно, был окончен. И выучил его, пожалуй, не только Вадим.       Дождь сменился ледяной изморосью, впивающейся в кожу, как иголки. Вадим стоял, не в силах пошевелиться, будто его ноги вросли в грязь поля. Он смотрел, как Влада уходит, её силуэт таял в серой пелене. И вдруг что-то в нём дёрнулось — не мысль, а слепой, животный инстинкт. Не оставаться здесь одному. Не застывать памятником собственному позору.       Он заковылял. Сначала медленно, преодолевая острую боль в бедре, затем чуть быстрее, хотя каждое движение отзывалось тупой болью во всём теле. Он не думал, куда идёт. Он просто шёл по её следам, которые дождь уже начинал смывать. Её тень впереди была единственной точкой отсчёта в распадающемся мире.       Она свернула за угол, и он, прибавив шагу, увидел, как она подходит к невзрачному двухэтажному зданию из силикатного кирпича — бывшему ДК, на первом этаже которого теперь ютился спортивный клуб «Гром». Вывеска была потрёпанной. Она исчезла внутри.       Вадим остановился в тени разросшегося куста сирени. Отсюда, из темноты и сырости, он мог видеть ярко освещённое окно на первом этаже. Оно было немного запотевшим, но сквозь стёкла в промежутках жалюзи было видно всё.       Зал. Не похожий на их школьный спортзал. Здесь было чисто, по стенам висели лапы, груши, зеркала. И люди. Не школьники, ковыляющие у стеночки. Взрослые мужчины и женщины, подростки, собранные, подтянутые, в защитной экипировке. Они двигались в унисон под отрывистые, чёткие команды тренера — мужчины лет сорока с лицом, на котором читалась привычка к дисциплине.       И среди них — она. Влада. Она уже была в шортах и майке, на руках — бинты. Её лицо, которое только что было холодной маской, теперь было живым, сосредоточенным. Она не была здесь новенькой или изгоем. Она была своей. Тренер что-то сказал ей, и она кивнула, её ответ был коротким и уважительным.       Вадим прилип к холодному кирпичу забора. Он смотрел, как она отрабатывает комбинацию. Её удары были не яростными, а идеальными — быстрыми, хлёсткими, точными. Каждое движение выверено до миллиметра. Потом она встала в спарринг с парнем, который был явно тяжелее и опытнее. Она не доминировала. Она работала — уворачивалась, блокировала, контратаковала, и в её глазах горел не гнев, а азарт сложной задачи. Здесь, на ринге, она не была ледяной статуей. Она была живой, сильной, настоящей. И это пугало его ещё больше, чем её победительное спокойствие.       Он понимал теперь. Её сила не была показной. Она была результатом этого. Часов, дней, лет такой работы. Той самой дисциплины, которой у него не было и никогда не будет. Его «сила» была дикой, рваной, взрывной — как взрыв плохо сконструированной петарды. Её сила была отлаженным механизмом, холодным и безотказным.       Тренер похлопал её по плечу после раунда — жест одобрения. Она сняла бинты, отпила из бутылки, улыбнулась чьей-то шутке — коротко, но искренне. И в этот момент Вадим почувствовал что-то, кроме боли и злости. Зависть. Дикую, грызущую зависть. Не к её умению бить. А к этому месту. К этой принадлежности. К тому, что у неё есть это. А у него — только грязное поле, насмешки одноклассников и холодная квартира с вечно недовольным отцом.       Он простоял так, может, полчаса, пока тренировка не закончилась. Пока она не ушла в раздевалку. Окно погасло. Он остался один в полной темноте, мокрый, продрогший, разбитый. Но в голове, поверх боли, теперь жила новая, неотвязная картина: не он, валяющийся в грязи. А она, собранная и сильная, в кругу света и таких же, как она. Влада вышла из клуба через чёрный ход, который использовали спортсмены. На неё уже была надета сухая ветровка, сумка висела на плече. Она шла быстрым, тренированным шагом, когда из-за угла мусорных контейнеров возникла тень.       Вадим вышел на свет одинокого уличного фонаря. Он стоял, всё ещё мокрый, руки засунуты в карманы, но уже не с вызовом, а с какой-то потерянной, собачьей неуверенностью. Он не блокировал путь. Он просто был на нём.       Влада остановилась, увидев его. Никакого удивления на её лице не отразилось. Была лишь лёгкая, почти невидимая усталость в уголках глаз. После тренировки ей хотелось тишины и тепла, а не продолжения этого бесконечного противостояния.       — Чего? — спросила она без предисловий. — Кик в голову недобрал? Или просто стоишь мокнешь?       Он кашлянул, сглотнул. Говорить было сложно. Слова, которые крутились в голове у окна спортзала, теперь казались глупыми и ненужными.       — Я… видел. Там, — он кивнул в сторону клуба. — Ты там…       — Тренируюсь. Да. Это обычно происходит в спортивных клубах, — она закончила за него, её тон был ровным, без издёвки, но и без интереса.       — Я не про это, — вырвалось у него. — Там… они. Все. И ты с ними. Нормально.       Он пытался сказать что-то важное, но его словарный запас, ограниченный матом и агрессией, подводил. Он хотел сказать, что видел её настоящей, среди своих, но сказал «нормально».       — А здесь, с тобой, — что, ненормально? — уточнила она, слегка склонив голову. — Ты сам выбрал формат «ненормально». И получил его в полном объёме.       — Да я не про это!» — его голос сорвался на сиплый крик, в котором было больше отчаяния, чем злости. Он замолчал, пытаясь взять себя в руки. — Я про… бля… Зачем ты вообще здесь? В этой дыре? С такими… как я?       Этот вопрос, грубый и прямой, наконец, заставил её по-настоящему на него посмотреть. Не как на угрозу или хулигана, а как на феномен. На проблему, которая требует анализа.       — Потому что моя мама умерла. Потому что отцу нужно было начинать всё заново в другом районе. Потому что жизнь — не спортивный клуб, где всё по правилам. Иногда тебя просто перебрасывают на другую площадку. Без твоего согласия, — ответила она так же прямо. Без жалоб. Как констатацию.       Этот ответ ошеломил его. Он ожидал чего угодно — высокомерия, насмешки, новых угроз. Но не этой обезоруживающей, страшной простоты. «Моя мама умерла». У него не было слов на это. В его мире такие вещи не проговаривались. Их запивали.       — А… у меня друзья… — начал он, сам не зная зачем, и тут же замолк, будто споткнувшись. — Короче… я не…       — Ты не хотел быть один в конце, — закончила она за него. — После всего этого. Поняла. Но я не твоя группа поддержки, Вадим. И не твой психолог. Ты получил то, что искал. Что ты хочешь от меня сейчас?       Это был главный вопрос, на который у него не было ответа. Извинений? Невозможно. Дружбы? Смешно. Объяснений, как стать таким же сильным? Унизительно.       — Я не знаю, — честно выдохнул он, опуская голову. И в этой короткой фразе было больше правды, чем во всём, что он говорил ей за прошедшую неделю.       Влада смотрела на него — сгорбленного, разбитого, совершенно потерянного. И впервые за всё время её взгляд смягчился. Не до жалости. До понимания. Она видела не врага, а сломанный механизм, который бьётся о стену, потому что не знает другого способа существовать.       — Знаешь, — сказала она тише. — Там, в зале, есть правило: если ты пропустил жёсткий удар и не можешь продолжать — ты признаёшь поражение. Не позорно. Это уважение к себе и к сопернику. Потом ты идёшь, зализываешь раны, анализируешь ошибки и возвращаешься. Сильнее. Ты сейчас пропустил не один удар. Ты проиграл весь бой. Признай это. Хотя бы самому себе. И перестань лезть на рожон. Может, тогда появится шанс что-то изменить. Не в драке со мной. В чём-то другом.       Она повернулась, чтобы уйти, но на секунду задержалась.       — И иди домой. Ты выглядишь как утопленник.       Она ушла, её шаги быстро затихли в ночи. Вадим остался стоять под фонарём. Дождь уже почти кончился. Её слова висели в воздухе: «Признай поражение». Это было самое трудное. Признать, что он не просто проиграл драку. Он проиграл войну, которую сам же и начал. Проиграл на всех фронтах — физическом, социальном, моральном.       Он медленно, очень медленно, пошёл в сторону своего дома. В голове больше не было ярости. Была тяжёлая, давящая пустота. Но в этой пустоте, как первый луч в тёмной комнате, мерцала странная мысль: она говорила с ним. Не как с врагом. Не как с грязью. А как… с человеком, который потерпел поражение. И в её мире поражение — это не конец. Это часть пути.       Он не знал, что с этим делать. Не знал, как «признать поражение». Но впервые за долгое время в нём не было желания тут же мстить, ломать, крушить. Было только желание дойти до дома, скинуть мокрую одежду и замолчать. Надолго.       А где-то впереди, в чистой, тихой квартире, Влада уже ставила чайник, чувствуя странную тяжесть на душе. Она не жалела его. Но она увидела в его глазах в последний момент не злобу, а растерянность. И это было опаснее. Сломленный враг мог либо сдаться, либо собрать последние силы для отчаянного, непредсказуемого удара. И она ещё не знала, какой путь выберет Вадим Исаев.