If you were church

Тэо слишком красивый, слишком притягательный, слишком прекрасный — будто принц, какое-то почти неземное, нереальное существо. То, как плавно он двигается, как уверенно улыбается, зная, что он настолько хорош, очаровывая всех вокруг; то, как на высоких нотах переливается его голос, удерживая Шоту в плену, в немом восхищении; то, насколько его лицо напоминает статуи самых талантливых творцов мира, — всё связанное с Тэо слишком красиво, слишком безупречно, слишком... неприступно. Шота хочет быть рядом с ним, хочет рассматривать его, хочет целовать его в щёки и не только, тереться носом о его скулы и, может, руки. Ничего страшного, если это напоминает кошачье поведение, — Соул был бы не прочь стать кошкой Тэо. Он не задумывается о том, нормально ли это, он просто чувствует. И с этими чувствами сложно бороться. Сложно игнорировать горячую тягу в своей груди, обожание, в приступах которого он плачет по ночам в одиночестве, постоянно растущее желание ощутить ладони Тэо на своих рёбрах. Шота хватает Тэо за руку чаще, чем когда-либо раньше, даже чаще, чем когда они были младше, и пытается переплести их пальцы, оставляет быстрые лёгкие поцелуи на его щеках при малейшей возможности, облепляет его всего в перерывах между выступлениями. Шота хочет быть ближе к Тэо и просто хочет его. И это не обычная его прилипчивость; всё это ощущается иначе, Тэо чувствует что-то странное, тоскующее, горячо желающее, что-то, что льнёт к его телу, пытается соединиться с ним и покрывает его прозрачной масляной плёнкой. Для Шоты это не романтическое чувство; когда он задумывается об этом, то понимает, что, наверное, даже не хочет встречаться с Тэо, это всё не про то. Он не знает, что тянет его к Тэо, но сопротивляться этому не может. И ему не удаётся это скрывать, а Тэо никогда не был чрезмерно наивным. Поэтому, когда однажды Шота подходит к нему после репетиции с ярким румянцем на щеках и спрашивает застенчиво: "Можно я зайду к тебе вечером?" — это не становится сюрпризом. Тэо вздыхает и поправляет задравшуюся футболку Шоты. И отвечает, почти равнодушно: "Да, почему нет". "Можно я тебя поцелую?" — первое, что Шота говорит, когда наконец отрывает взгляд от пола, всё ещё нервно теребя собственные пальцы. Тэо не был удивлён днём, но он удивлён сейчас — немного. Он не ожидал, что Шота будет так прямолинеен с самого начала. Но он согласился сыграть в эту игру, и партия должна получить развитие, так что ж? Это не худший способ. Он позволяет Шоте начать поцелуй, но потом берёт контроль на себя, кладя руку на голову Шоты, сдерживая его страстность. Губы Шоты на вкус сладкие и чистые, как он сам; всё, что происходит сейчас между ними, никак его не определяет, не убавляет его чистоты ни на йоту, это Тэо понимает. Он целует Шоту с мягкой устойчивостью, будто говоря: я здесь, всё в порядке, со мной ты в безопасности. — Ты красивый, — говорит Тэо, когда Шота снимает белую футболку и чёрные джинсы. Лицо Шоты розовеет от комплимента. Его кожа такая нежная, и румянец всегда набегает на его лицо так легко и быстро; Тэо это кажется очаровательным. — А ты потрясающий, — находит в себе силы ответить Шота. Тэо ему улыбается. Он спрашивает, уверен ли Шота, что действительно этого хочет, готов ли он; это звучит так буднично, хотя ситуация, в которой они оказались, должна ощущаться странной. Но она таковой не ощущается; спокойствие Тэо делает всё обычным, как беседа за кофе утром. Какое-то время они молчат, двигаясь осторожно, привыкая друг к другу. Тело Шоты под ладонями Тэо горячее, и Шота действительно красив, и его руки сжимают простынь под ними обоими. — Так что у вас за отношения с Чонсобом? Открытые? — спрашивает Тэо, двигаясь уже в уверенном, устойчивом ритме. Просто чтобы разбавить атмосферу. Элементарный обмен любезностями. — Да, типа того. У нас есть правила и всё такое, но мы сами решаем, ставить ли в известность о каждом, с кем мы видимся. Ну, пока это не наши постоянные партнёры. Я знаю, что он... иногда спит со своим лучшим другом. (Шота не спит с другими людьми. Чонсоб — да, иногда; Шоту это не беспокоит. Его всё устраивает, устраивает, как функционируют их отношения; он думает, что Чонсоб милый, и Соб, вероятно, думает то же про него. Они проводят много времени вместе и отлично уживаются, за все эти годы они спорили-то раза два.) — Планируешь рассказывать ему о том, что спал со мной? Шота резко вздрагивает, смотрит на Тэо через плечо исподлобья, хмурится, опускает голову, чтобы Тэо не видел его лица. Здесь, в объятьях Тэо, его наконец осеняет прозрение. Он чувствует себя прибитым его масштабом и холодной, безразличной реальностью, будто сверху на него обрушился поток горной реки, и он ревёт вокруг, шумит в ушах, отдаётся в висках глухими ударами. Затем всё стихает, и сознание проясняется; тусклый свет номера отеля и мягкость постельного белья возвращают его в настоящее. Шота вдыхает сладких запах одеколона Тэо и поводит острыми лопатками. И почему-то сейчас ему хочется быть предельно честным. — Нет. Это... это слишком священно. О. Руки Тэо холодеют, а лицо становится горячим, когда к нему резко приливает кровь. Он прикрывает глаза почти печально. — О, детка, — говорит он мягко, гладя голые плечи Шоты кончиками пальцев; он целует шею Шоты и прижимается к его спине. Шота слегка подаётся назад. — Боюсь, ты ошибся с предметом для поклонения. Шоте всё равно. Чонсоб милый, сладкий и простой, как вишнёвый пирог, и Шоте нравится эта простота. Но она очень отличается от того, что Шота видит в Тэо, и от того, что он чувствует сейчас. Она не священна. Она очень буднична — на самом-то деле. Тэо не жалеет о том, что сказал Шоте "да", но, возможно, если бы час назад он знал то, что знает сейчас, он бы принял другое решение. Но кажется, будто Шота нуждается в том, что происходит, и какая бы странная внутренняя причина за этим ни стояла, Тэо может ему помочь. Почему нет. Прикосновения Тэо прошивают всё тело Шоты разрядами насквозь. Тогда он всхлипывает, и плачет, и вдавливает пальцы в бледную кожу бёдер Тэо, оставляя ярко-красные пятна и царапины. Касания Тэо твёрдые и обнадёживающие, но также и требовательные. И Шота поддаётся им — прикусывает губу, тяжело дышит, шепчет имя Тэо ему на ухо. Это не грех, думает он. Это поклонение.