Над пропастью сгорает солнце

На следующее утро Уэллсбери проснулось в обманчивой тишине. Заморозки серебрили крыши, а воздух был таким прозрачным, что казался хрупким. Эльфгифу поднялась с рассветом. Вчерашняя сцена в зале не сломила её, напротив, она выспалась с тем ледяным спокойствием, которое приходит к охотнику, знающему, что жертве просто некуда бежать. Она не воспринимала крики Гарольда всерьёз. Для неё это был лишь "подростковый бунт", запоздалая истерика мальчишки, который перепил мёда и вообразил себя мужчиной. Она накинула тяжелый шерстяной плащ, отороченный мехом, и медленно, по-хозяйски, пошла по дому.  Она остановилась в главном зале и окинула его взглядом. Когда она приехала сюда во время болезни Эадреда, это было жилище старого воина: пахло псиной, немытыми телами и прогорклым жиром. Теперь же здесь всё дышало порядком и достоинством. По её приказу на стенах появились новые гобелены, привезённые из Винчестера, столы были выскоблены добела, в углах стояли кованые сундуки, полные запасов. "Это я сделала из этого свинарника поместье, достойное олдермена", — подумала она, коснувшись пальцами резного столба. Она прошла мимо кухни, откуда доносился аромат пекущегося хлеба и пряных трав. Служанки, увидев её тень, тут же склонили головы, работая вдвое быстрее. Эльфгифу удовлетворенно кивнула. Дисциплина – это скелет дома, и она была тем, кто вправил эти кости. Каждое звено в цепи Уэллсбери теперь работало на Гарольда. Благодаря её связям в амбарах было зерно, в казне серебро, а в колыбели, законный наследник, которого защищает имя могущественного олдермена. "Без меня он бы всё еще считал овец в лесу вместе с Адамом", — усмехнулась она про себя. Она искренне верила, что Гарольд, это её творение, её лучший проект. И разве творение может выгнать своего создателя? Она миновала покои Эдит, где повитухи возились с младенцем. Эльфгифу даже не заглянула внутрь. Девочка выполнила свою задачу, теперь главной целью оставался Гарольд. Его нужно было погладить по шерстке, дать ему почувствовать себя хозяином, а потом мягко направить обратно в нужное русло. Она подошла к тяжелой дубовой двери его комнаты. Остановилась на мгновение, поправляя складки плаща и принимая свой обычный вид, величественной, заботливой, но строгой наставницы. "Он просто испугался ответственности, — решила она. — Мальчику нужно напомнить, кому он обязан своим блеском". Не постучавшись, ибо в этом доме не было дверей, закрытых для неё, Эльфгифу толкнула створку и вошла в комнату Гарольда. Он сидел у окна, его фигура в утренних сумерках казалась неподвижным каменным изваянием. — Гарольд, милый, — начала она своим самым мягким, материнским голосом, проходя вглубь комнаты. — Нам нужно поговорить о вчерашнем недоразумении. Ты был расстроен, и я прощаю тебе твою грубость... Она замолчала, ожидая, что он обернется с виноватым видом, как делал это сотни раз до этого. Но Гарольд не обернулся сразу. Он продолжал смотреть в окно на серый двор, где слуги в страхе разбегались от его тяжелого взгляда. Когда Эльфгифу сделала еще один шаг, сокращая дистанцию, он медленно, со скрипом стула, повернулся к ней. Эльфгифу осеклась. Перед ней сидел не племянник, а незнакомец. Лицо Гарольда, обычно гладкое и холеное, за ночь будто обветрило и застыло. Под глазами залегли черные тени, а в самих глазах, холодных, хмурых, не осталось и следа той мягкой податливости, которую она так ценила. — Прощаешь? — голос Гарольда был хриплым, надтреснутым. Он медленно поднялся, и Эльфгифу внезапно осознала, насколько он выше её. — Ты прощаешь мне... мою грубость в моём же доме? Он сделал шаг вперед. Эльфгифу привычно выпрямила спину, собираясь поставить его на место привычным стальным взглядом, но Гарольд не отвел глаз. Напротив, он придвинулся почти вплотную, так что она почувствовала запах кислого вина и застарелого пота, исходящий от его одежды. — Посмотри на меня, тётка, — прорычал он, и его верхняя губа дернулась в злобном оскале. — Посмотри внимательно. Ты видишь здесь глупца? Или мальчика, которому нужно вытирать сопли пергаментом? — Гарольд, ты забываешься... — начала она, пытаясь вернуть властный тон, но её голос предательски дрогнул. — Нет! — он резко вскинул руку, и Эльфгифу инстинктивно втянула голову в плечи. Он не ударил, но его пальцы сжались в кулак прямо перед её лицом. — Это ты забыла, чью кровь я ношу. Ты думала, что если оденешь меня в шелка и дашь в руки перо, я забуду, как держать топор? Он обошел её кругом, как хищник обходит загнанную добычу. Его движения были резкими, дергаными. Он внезапно схватил со стола серебряный кубок, подарок, который она сама привезла ему из Винчестера, и с силой швырнул его в стену. Грохот металла о камень прозвучал как гром. — Ты считала каждый гобелен в этом зале! — Гарольд ткнул пальцем в сторону двери. — Ты мерила Уэллсбери локтями и фунтами, как торговка на рынке! Ты думала, что купила мою волю за эти побрякушки? Он снова шагнул к ней, и на этот раз Эльфгифу отступила назад, пока не уперлась спиной в холодную стену. Гарольд навис над ней, уперев руки в камни по обе стороны от её головы, запирая её в клетку из своего тела. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица. Она видела, как бешено бьется жилка на его виске. — Я сжег твой договор, — прошептал он ей прямо в губы, и его дыхание обжигало. — Но я не забыл, что там было написано. Ты продала мою землю. Землю моего сына. — Это было ради твоего спасения! — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается от первобытного страха. — Барон Элдред... — Элдред получит только то, что я решу ему дать! — рявкнул Гарольд так, что зазвенели кувшины на полках. — А ты... Ты больше не прикоснешься ни к одному свитку в этом доме. Ты не скажешь ни слова моей жене. И ты не посмотришь в сторону моего сына. Он схватил её за плечи. Его пальцы впились в дорогую ткань плаща, сминая её. Эльфгифу вскрикнула от боли и неожиданности. — Слушай меня, тётка, — его голос упал до зловещего шепота. — Я дал тебе время собраться до заката. Если в сумерках твоя колымага всё еще будет стоять во дворе, я прикажу Бьорну вышвырнуть тебя в грязь. Вместе со всеми твоими гобеленами и сундуками. И поверь мне... — он криво усмехнулся, — он сделает это с огромным удовольствием. Он отпустил её так резко, что она едва не упала. Гарольд отвернулся, возвращаясь к окну, давая понять, что разговор окончен. — Уходи, — бросил он через плечо. — И не оглядывайся. Иначе я вспомню, что ты не только моя тётка, но и предательница, которая хотела украсть у меня Уэллсбери. Эльфгифу стояла, тяжело дыша. Её лицо, всегда такое спокойное и величественное, теперь было искажено маской ненависти и шока. Она видела спину готовую к прыжку. Она поняла, пустой мешок порвался, и то, что из него высыпалось, было черным и ядовитым.  Не сказав ни слова, прижимая дрожащие руки к груди, она выскользнула из комнаты. В её голове уже зрел план мести, но сейчас, в этот момент, она знала одно, её творение восстало против неё, и оно было намного страшнее, чем она могла себе представить. Она летела по коридорам, как раненный кабан. Слуги, едва завидев её побледневшее лицо и безумный блеск в глазах, вжимались в стены, стараясь стать невидимыми. Гнев клокотал в её груди, выжигая всё благородство. Влетев в свою спальню, она с грохотом захлопнула дверь и сорвала с плеч плащ. Бросила его на пол, в ту самую грязь, которой её только что попрекал племянник. — Мальчишка... Щенок... Неблагодарный выродок! — шипела она, меряя комнату быстрыми шагами. Она подскочила к столу, на котором стоял резной ларец с её украшениями, и одним резким движением смахнула его на пол. Жемчуг и серебро рассыпались по тростнику, но она даже не взглянула на них. Её взгляд упал на пустое место на столе, где обычно лежали письма. И тут её ярость наткнулась на ледяную стену одиночества. Осберт. Её собственный сын. Плод её плоти, её надежда. За всё это время, не написал ни единой строчки. Ни одного гонца с вестью о том, что он скучает или нуждается в её совете. Она знала, ох, она знала всё, её уши в деревне работали исправно, что Осберт бывал в Уэллсбери. Он приезжал тайно, огибая поместье, встречался с Адамом в лесу, а пару раз его видели и с Гарольдом у реки. Он находил путь к ним обоим. Он, её сын, стал для этих двоих мостом, защитником, старшим братом, которого они искали друг в друге. Он защищал их интересы, порой в ущерб собственным сделкам в Винчестере, отдавая Уэллсбери лучшие инструменты или делясь важными слухами из столицы. Также помогал Адаму, если народ в чем-то нуждался.  — Глупец, — выдохнула она, опускаясь на край кровати. — Такой же, как его дядя. Всегда выбирает чужую правду вместо материнской воли. Она вспомнила его лицо в тот день, когда он уезжал. Его молчание было тяжелее камня. Он предлагал ей спасение, предлагал уехать с ним, оставить эти гнилые стены, но она... она тогда лишь рассмеялась ему в лицо. Она считала его жертвенность слабостью. Как можно делать что-то во вред себе ради кузенов, которые даже не ценят этого? Она не понимала, как можно любить то, что не приносит выгоды. И теперь она осталась одна. В комнате, которую сама украсила, в доме, который сама перестроила.  — Ты защищаешь их, Осберт? — прошептала она в пустоту, и её губы искривились в горькой усмешке. — Ты думаешь, они достойны твоей защиты? Посмотри, во что превратился твой милый Гарольд. Он стал зверем. И этот зверь скоро вцепится в глотку твоему любимому Адаму. Она резко встала. Слабость прошла. Если сын отвернулся от неё, если племянник предал её, значит, у неё больше нет обязательств перед этой семьей. Она начала лихорадочно вытаскивать из сундука свои вещи, те, что имели ценность, серебро, тайную переписку с соседями-тэнами. — Ты хотел, чтобы я уехала, Гарольд? — её голос стал сухим и спокойным. — Я уеду. Но я уеду не побежденной. Я заберу с собой всё, что дает тебе право называться олдерменом. Посмотрим, как долго ты продержишься против тэнов без моего языка и моих связей. Она подошла к окну и посмотрела вдаль, туда, где за лесом начинались земли Осберта. Она знала, что не поедет к сыну. Он не примет её такой жаждущей мести и она была слишком гордой, чтобы вернутся к нему с позором. Но в мире было достаточно других мест, где её ум и коварство оценили бы по достоинству. — Вы еще приползете ко мне, — бросила она в сторону двери. — Все трое. И тогда я буду решать, кому из вас позволить дышать. Она начала паковать вещи, в её душе больше не было любви к этому дому, только ледяная ненависть, которая грела её лучше любого меха. Едва Эльфгифу вышла, затворив за собой дверь, как в комнату вошла Эдит. В руках она держала сына, завернутого в дорогую ткань. Войдя, она не стала стучать, и Гарольд, всё ещё стоявший у окна, вздрогнул. Эдит подошла к нему, она видела, что произошло, чувствовала перемену в доме, и это её пугало. — Что ты творишь, Гарольд? — в её голосе звенело осуждение. — Ты выгнал тётю? Как ты смеешь так разговаривать с ней, когда она... Она не успела закончить. Гарольд резко обернулся. В его глазах не было ни усталости, ни ярости, теперь там горел холодный, расчетливый огонь. — Что она? — спросил он, и его голос был тихим, но в нем прозвучала такая угроза, что Эдит вздрогнула. — Скажи мне, что она? Наставница? Спасительница? — Она твой щит! — Эдит начала повышать голос, прижимая ребенка к груди. — Она единственная, кто думает о твоем будущем, о будущем сына! А ты... ты ведешь себя, как дикарь, как Адам! В этот момент в Гарольде что-то оборвалось. Слишком много раз он слышал, как его сравнивают с братом, и каждый раз это сравнение использовалось, чтобы унизить его, чтобы растоптать его гордость. Он видел в глазах Эдит не любовь, а отражение презрения Эльфгифу. — Не смей! — рявкнул он. Он сделал шаг вперед, и Эдит, напуганная его внезапным движением, пошатнулась. Он, не задумываясь, замахнулся и дал ей звонкую пощечину. Эдит вскрикнула. Удар был сильным, щека покраснела. Она отшатнулась, теряя равновесие, и едва не выронила ребенка. Младенец Эдмунд, проснувшись от крика и удара, заплакал, его тонкий плач наполнил комнату. Эдит, прижимая ребенка к груди, в ужасе посмотрела на мужа. Но ужас быстро сменился праведным гневом. — Ты... ты ударил меня! — прошептала она, её губы дрожали. — Ты ударил меня, когда я держу твоего сына? Ты... ты недостоин! Тётка права! Ты ничтожество, Гарольд! Ты неблагодарный, слабый... Гарольд не дал ей договорить. Он схватил её за шею. Не сжимая до конца, но достаточно крепко, чтобы она почувствовала стальную хватку. Младенец в её руках продолжал надрывно плакать, и этот плач только усиливал ярость Гарольда. — Слушай меня, — прошептал он ей прямо в лицо. — В этом доме отныне буду говорить только я. Если ты еще раз скажешь хоть слово против меня, если посмеешь повторить за Эльфгифу, что я недостоин… Его пальцы сжались чуть сильнее. Эдит задохнулась. Впервые в жизни она увидела в глазах своего мужа столько ярости. — Ты пойдешь в монастырь, — продолжил Гарольд, и его шепот был холоднее зимнего ветра. — И я не посмотрю на то, что ты мать моего сына. Поняла? Он отпустил её так же резко, как схватил. Эдит опустилась на пол, прижимая к себе плачущего ребенка. Она больше не смотрела на Гарольда с осуждением. Теперь в её глазах был чистый, неподдельный страх. Гарольд стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел на бледное лицо жены и плачущего ребенка. Когда Эдит, давясь беззвучными слезами и прижимая к себе всхлипывающего младенца, выбежала из комнаты, Гарольд стоял посреди комнаты, глядя на свои руки, те самые руки, которыми он только что сжимал шею матери своего ребенка. Дрожь, бившая его всё утро, внезапно утихла. На её место пришла странная, пугающая пустота. Он медленно, словно столетний старик, опустился в своё кресло. Откинул голову на резную спинку и закрыл глаза. Тишина, воцарившаяся в доме, была была мертвой. Это была тишина после бури, которая снесла крышу и оставила лишь голые стены. Гарольд сидел неподвижно, слушая, как в камине потрескивает последнее полено. Он был совсем один против всего мира, который он сам же и разрушил. Но он не знал, что за всем этим наблюдал еще один человек.  Тень шевельнулась. Человек, сливавшийся с темнотой углов, стоял там с самого начала, с того момента, как Эльфгифу вошла в комнату. Он видел всё. Этот человек не издал ни звука. Его дыхание было ровным, а лицо непроницаемым. Он смотрел на Гарольда, сгорбившегося в кресле, словно наблюдал за падением подгнившего дерева. Когда Гарольд забылся в тяжелой полудреме или глубоком оцепенении, тень начала движение. Бесшумно, как скользит сова в ночном лесу, человек отделился от стены. Его мягкие кожаные сапоги не издали ни скрипа на досках пола. Он двигался по дому, который знал как свои пять пальцев. Выйдя через заднюю дверь, предназначенную для слуг, человек оказался во дворе. Холодный ветер ударил ему в лицо, он глубоко вдохнул, глядя на хмурое осеннее небо. За воротами поместья он остановился и обернулся. Дом олдермена возвышался над Уэллсбери, как каменная клетка.  Человек натянул капюшон пониже и зашагал прочь от поместья, направляясь в сторону леса.  Небо над Уэллсбери налилось тяжелым свинцом, а на западе пролегла тонкая полоса багрового заката, похожая на незажившую рану. Время, отведенное Гарольдом, истекало. Во дворе поместья стояла крытая повозка. Слуги, перепуганные и притихшие, затаскивали в неё последние сундуки, обитые кожей и медью. Эльфгифу стояла у лошадей, закутанная в дорожный плащ. Её лицо было непроницаемой маской из мела и камня, но пальцы, судорожно сжимавшие рукоять плети, выдавали её истинное состояние. Из дома, спотыкаясь и кутаясь в шаль, выбежала Эдит. На её щеке всё еще алел след от пальцев Гарольда, а глаза опухли от слез. Она выглядела, как брошенный ребенок. — Тётушка! — вскрикнула она, хватая Эльфгифу за рукав. — Вы не можете... Вы не можете оставить меня здесь! Эльфгифу медленно повернула голову. В её взгляде не было сочувствия, только холодное, брезгливое разочарование. — Оставь меня, Эдит, — отрезала она, пытаясь высвободить руку. — Гарольд сказал ясно. Моё время здесь вышло. — Но я не справлюсь! — голос Эдит сорвался на панический шепот. — Он... он стал другим. Он смотрел на меня так, будто хотел убить. Я боюсь оставаться с ним в одной комнате, тётушка. Кто меня защитит? Кто подскажет, что делать, если он снова поднимет руку? Эльфгифу остановилась и внимательно посмотрела на невестку. Её губы искривились в злой усмешке. — Ты просишь защиты? — тихо спросила она, и в её голосе зазвучал яд. — Ты сама виновата в этом, девочка. Я дала тебе всё: положение, мужа, советы. Я просила тебя только об одном, держать его в узде. Ты должна была стать его единственным желанием, его слабостью, его цепью. — Я старалась! — всхлипнула Эдит. — Я делала всё, как вы учили... — Видно, плохо старалась, — перебила её Эльфгифу, подходя ближе и вглядываясь в лицо Эдит с жестоким любопытством. — Посмотри на себя. Бледная, испуганная, вечно в слезах. Ты расцвела во время свадьбы, но беременность выпила из тебя все соки. Ты стала сухой и скучной. Видно, Гарольд совсем охладел к тебе, пока ты носила плод. Ты перестала привлекать его как женщина, Эдит. Для него ты теперь, лишь обременительная деталь его власти, надоедливая птица, которая чирикает под ухом, когда он хочет тишины. Эдит отшатнулась, словно её ударили второй раз. Слова тётки били больнее, чем пощечина Гарольда, потому что в глубине души она чувствовала их правдивость. — Он не смотрит на меня... — прошептала она, закрывая лицо руками. — Он даже к сыну подходит так, будто это чужой ребенок. — Вот именно, — Эльфгифу взобралась на козлы повозки, возвышаясь над Эдит. — Ты не смогла удержать его в постели, и теперь не сможешь удержать его вообще. Ты проиграла свою битву, а я не привыкла оставаться на стороне проигравших. Теперь ты сама по себе. Она взяла вожжи в руки, но прежде чем ударить лошадей, наклонилась к самому уху дрожащей Эдит. — Но помни одно, — прошипела Эльфгифу. — Когда он окончательно сойдет с ума от своей свободы, когда он разорит эти земли или когда Адам придет за своей долей, не ищи меня. Ты была моей ставкой, и ты не сыграла. Эдит стояла посреди двора, глядя, как тяжелые колеса повозки начинают вращаться. Она чувствовала, как на неё наваливается холод наступающей ночи и ледяная тень дома за её спиной, в котором сидел человек, ставший ей чужим. — Тётушка, постойте! — крикнула она вслед, делая шаг к воротам. — Что мне сказать ему, если он спросит про земли? Что мне делать, если приедет барон? Эльфгифу даже не обернулась. Повозка миновала ворота, оставляя Эдит одну под кровавым небом заката. Повозка тяжело катилась по главной улице Уэллсбери. Сумерки сгущались, и деревня казалась вымершей, люди попрятались за дверями, чувствуя, что из большого дома исходит незримая угроза. На окраине, у самого поворота к лесной тропе, дорогу преградил человек. Он шел не спеша, с охапкой целебных трав в руках, и его силуэт в полумраке казался частью самого леса. Эльфгифу натянула вожжи. Лошади фыркнули и остановились. Она посмотрела вниз, на Адама, и на мгновение её лицо исказилось от жгучей ненависти, прежде чем она вернула себе маску ледяного презрения. — Вот и ты, — процедила она, глядя на его простую рубаху и натруженные руки. — Пришел насладиться триумфом, лесной зверь? Адам медленно поднял голову. В его глазах было глубокое, почти усталое спокойствие. Он подошел к самому колесу повозки, и запах лесной свежести от его плаща смешался с запахом дорогих благовоний, исходящих от Эльфгифу. — Я просто иду домой, тётя, — ответил он негромко. — Ночь будет холодной. Вам не стоит задерживаться в пути. Эльфгифу коротко, лающе рассмеялась. — Как же тебе повезло, Адам! — она подалась вперед, впиваясь в него взглядом. — Тебе даже не пришлось пачкать руки. Тебе не пришлось плести заговоры. Ты просто сидел в своей норе и ждал, пока плод сгниет сам. И Гарольд сделал всё за тебя. Твой тихий брат вышвырнул меня, как старую тряпку. Адам хмыкнул, едва заметно качнув головой. — Гарольд вышвырнул не тебя, — сказал он, глядя в сторону поместья. — Он вышвырнул свою совесть. И то, что осталось на её месте, тебе бы очень не понравилось. Эльфгифу замерла. Её лицо исказилось в странной, почти безумной усмешке. Она крепче перехватила вожжи и наклонилась к Адаму так низко, что он почувствовал жар её гнева. — Ты думаешь, ты победил? Ты думаешь, теперь здесь воцарится мир? — прошипела она. — Послушай моего последнего совета, лесной зверь. Беги. Прямо сейчас, пока луна не скрылась. Собирай свои травы, забирай свою вдову и беги из Уэллсбери, не оглядываясь. Адам вопросительно приподнял бровь, но промолчал. — Гарольд теперь… это не тот мальчик, которого я водила за руку, — продолжала Эльфгифу, и в её голосе зазвучал истинный, неприкрытый страх, смешанный с гордостью создателя чудовища. — Он почувствовал вкус силы, которую не может обуздать. Он ненавидит тебя за то, что ты, его живое порицание. Твоё время придет, Адам. Очень скоро. Он вырвет тебя из этой земли с корнем, просто чтобы доказать самому себе, что он единственный хозяин. Если ты останешься, ты сгоришь в том пожаре, который он разведет, чтобы согреть свою остывшую душу. Она замахнулась плетью, и её глаза сверкнули в сумерках, как угли. — Беги, Адам! Это единственный способ выжить. Потому что я ухожу, и больше некому будет отвлекать его гнев на себя. Теперь ты его главная мишень. Она ударила лошадей. Повозка рванула с места, обдав Адама брызгами. Эльфгифу не оглянулась. Она уезжала в темноту, оставляя за собой последнее пророчество. Адам долго стоял на дороге, слушая, как затихает скрип колес. Слова тётки тяжелым камнем легли ему на плечи. Он знал, что она не лжет, хищник всегда узнает другого хищника. Он посмотрел на свои руки, пропахшие землей и лавандой, а затем на поместье, где в окне Гарольда дрожал одинокий огонек. — Я не побегу, тётя, — тихо сказал он в пустоту. — Корни не бегают от бури. Они держатся до конца. Он развернулся и зашагал к лощине. Ночь вступала в свои права, и ветер, гулявший меж деревьев, теперь казался ему чьим-то прерывистым, злобным дыханием... Месяцы, прошедшие после изгнания Эльфгифу, не принесли в Уэллсбери мира. Они принесли иную жизнь — грубую, шумную и беспокойную.  Статус олдермена — это не только почёт и резное кресло у очага. Это тяжёлая, ежедневная работа, которую когда-то Эадред нёс, как доспехи: с утра до ночи. Это суд под старым дубом, где разбирали споры о межах, краже скота и брачных договорах. Это разборка драк в деревне. Это прием гонцов от соседей-тэнов и обременительные визиты к эрлу, когда требовалось везти подарки и подтверждать верность. Это подсчёт урожая, дележ зерна между амбарами олдермена, общинными запасами и податью для вышестоящего лорда. Это поддержание дорог и мостов. Это созыв ополчения — фёрда — для учений, чтобы в случае набега датчан или междоусобицы каждый мужчина знал своё место в стене щитов.  Гарольд же взял лишь внешнюю оболочку этой власти, сбросив с плеч всё, что в ней было обременительного.  Длинный дом, некогда место собраний и трезвых пиров, теперь редко пустовал. Дым от очага, смешанный с запахом жареного мяса, перегара и человеческого пота, стоял там столбом. Каждый день Гарольд искал союзников. Но это были не те верные тэны, что когда-то пили с его отцом, вспоминая битвы. Тех он счёл скучными и бедными. Его манили другие — амбициозные младшие сыновья, ищущие лёгкой добычи, отчаянные головорезы с окраин, готовые служить тому, у кого полнее мешок с серебром, даже откровенные разбойники, чьи имена в приличном доме произносили шёпотом. Эадред бы побрезговал такими, прогнал бы прочь или скрутил бы им руки. Гарольд же поднимал за них кубок, ибо в их глазах он видел не уважение к роду, а дикий, животный восторг перед его силой и щедростью.  Уэллсбери потихоньку обрастал этой странной армией. Во дворе, где раньше паслись только гуси да играли дети, теперь стояли шатры и привязи для чужих коней. Звон точильных камней о сталь и грубый хохот стали новым звуковым фоном поместья.  А сам Гарольд всё глубже погружался в трясину своего нового правления. Дни его были однообразны и порочны. Просыпался он поздно, с тяжёлой головой. Суд? Пусть староста деревни разбирается сам. Счеты? Зачем? В амбарах ещё есть зерно, а в казне — остатки серебра Эльфгифу. Вместо дел — игра в кости на медные монеты, громкие споры о скачках и беспрерывные возлияния. Медовуха, которую прежде пили по праздникам, лилась рекой. Она делала его то буйно-весёлым, то мрачно-задумчивым, то вспыльчивым, как дикий кабан.  Дом, с таким трудом приведённый Эльфгифу в достойный вид, снова терял свой лоск. На дорогих виндзорских гобеленах теперь оставались жирные пятна, а резные столбы были исцарапаны ножнами. В углах валялась грязь, нанесённая сапогами, и никто не смел приказать её убрать.  Эдит стала тенью. Она забилась в дальние покои и выходила оттуда только по нужде, стараясь слиться со стеной, чтобы не привлечь внимания. Её щека давно зажила, но рубец остался внутри. Она видела, во что превращается её муж, и этот вид был страшен. Её мир сузился до колыбели с сыном и страха шагов за дверью.  А шаги эти, тяжёлые и неровные, несли с собой жестокость. Гарольд, освободившийся от уз, теперь видел неповиновение в каждом взгляде, брошенном не так, в каждой заминке перед ответом. Наказания за малейшие провинности — протоптанная грядка, слишком тёплое пиво, случайно уроненный кубок — становились всё изощрённее и суровее. Он не просто брал штраф, как положено олдермену. Он унижал. Заставлял стоять на коленях в луже, бил плетью по спине за пустяк, одного из слуг, осмелившегося пробормотать что-то о расточительстве, он приказал высечь розгами перед всем домом.  И чем больше он окружал себя шумной свитой, чем громче звучали в зале песни, тем глубже становилась тишина вокруг него самого — тишина страха и ненависти.  Мимо Адама, который теперь появлялся у длинного дома всё реже,  не ускользнули перемены в брате. Он видел, как у ворот толпятся чужие кони с потрёпанной сбруей, как по двору похаживают угрюмые мужланы в засаленных кожаных доспехах. Слышал доносившийся из-за стен гул пьяных голосов и дикий хохот, в котором не было радости, а была лишь грубая удаль. Он качал головой, глядя на то, как Гарольд утопает в этом беспорядке, как топчет наследие отца и ту хрупкую честь, что они с таким трудом отвоевали у мира.  Желание поговорить, вразумить, вернуть того мальчика, с которым они делили всё в детстве, горело в нём. Адам помнил своё обещание – быть опорой и тихой защитой. Однажды, собрав волю в кулак, он направился к дому. Но на пороге его остановили двое – не местные парни, а чужие, с колючими взглядами и руками, привыкшими лежать на рукоятях мечей. Гэситы одного из новых тэнов, друзей Гарольда.  – Куда? – буркнул один, даже не сдвинувшись с места, перекрывая собой дверной проем.  – К брату, – спокойно ответил Адам.  – Олдермен не велел пускать, – отрезал второй, и в его тоне сквозило презрение к этому простому человеку.  Адам посмотрел на них, на их чужие лица, и понял: Гарольд уже возвёл между ними стену, и охраняют её наёмники. Он развернулся и ушёл без слов. Но семя разговора было посажено, и оно ждало своего часа.  Случай представился неожиданно. Из соседней долины прискакал гонец с вестью: умер старый Эдрик. Гарольд, узнав об этом, решил устроить пир. Не просто попойку, а нечто вроде старого, доброго праздника. Он велел созвать тех, с кем они прошли огонь и воду – друзей детства, деревенских парней, с которыми когда-то дрались и мирились. И, после недолгого раздумья, послал и за Адамом.  В длинном доме в тот вечер столы ломились от еды и питья. Горел яркий огонь в очаге. Но атмосфера была странной, натянутой. Старые друзья сидели чинно, поглядывая на буйную новую стражу Гарольда, столпившуюся у дальних стен. Сам Гарольд сиял. Он много шутил, громко смеялся, щедро разливал мёд. Адама он усадил на почётное место рядом с собой, и в этом жесте была показная братская любовь, от которой становилось не по себе.  Адам видел этот неестественный блеск в глазах брата, этот хищный, испытующий огонёк. И Гарольд, в свою очередь, боролся с чёрной волной, подступавшей к горлу. Он смотрел на свежее, спокойное лицо Адама, на его честные, ясные глаза, в которых не было ни страха, ни лести, и внутри него всё дрожало от ненависти. Ненависти к этой цельности, к этому тихому достоинству, которое не нужно было подпирать ни медовухой, ни чужими мечами.  И тогда Адам, выдержав паузу, заговорил. Негромко, чтобы слышно было только ближайшим.  – Гарольд. Конечно, ты волен сам решать. Но отец… отец бы даже к частоколу не подпустил ту вольницу, что теперь дневает и ночует у наших ворот. Ничем хорошим это не кончится, брат. Они как волки – накормишь, а они потом и тебя съедят.  Тишина, упавшая на их угол стола, была оглушительной. Блеск в глазах Гарольда погас, сменившись мгновенной, слепой яростью.  – Что?! – он вскочил так резко, что опрокинул скамью. Он навис над Адамом, тень от его фигуры поглотила брата. – Какое право ты имеешь, неотёсанный крестьянин, указывать олдермену Уэллсбери?! Ты, который от земли не отмывается?! Ты выбрал своё место и теперь ты раб.  Друзья за столом замерли, переглянулись. В воздухе запахло грозой. И тут поднялся Эдвин. Лицо его было тёмно от сдержанного гнева.  – Попридержи язык, Гарольд, – прозвучало грубо и чётко. – Без Адама ты бы и сенатором-то не стал. Он землю эту для тебя удержал. Он Эдрика от дверей наших отвёл, о чём все здесь знают. Так что смотри, кому «крестьянина» говоришь.  Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Гарольд остолбенел. Он увидел в глазах собравшихся – не страх, а молчаливое согласие с Эдвином. Он увидел, как его новая стража насторожилась, но не сделала ни шага, улавливая перемену в атмосфере. Его власть, такая громкая и показная, дала трещину прямо здесь, за его собственным столом.  Ярость в нём забурлила и… схлынула, разбившись о каменную стену общего осуждения. Он сдал позиции, даже не начав боя. Его плечи обвисли.  – Пир… окончен, – хрипло выдохнул он, отводя взгляд от Адама. Никто не стал упрашивать или ждать. Словно по молчаливому уговору, старые друзья один за другим поднялись и стали покидать дом. Они уходили молча, не оглядываясь. Вскоре зал опустел, остались только чужаки-гэситы да дрожащие слуги. И братья. Адам медленно встал, посмотрел на Гарольда, в чьих глазах бушевала теперь уже не ярость, а унижение и паническая злоба. Ничего не сказав, Адам развернулся и ушёл последним, оставив Гарольда в одиночестве посреди шумного, но пустого пира.  Тишина после ухода друзей была горше любого поражения. Она звенела в ушах Гарольда набатом, напоминая, что его корни, те самые, что держали землю Уэллсбери, иссохли. И остался он лишь с наёмниками, презиравшими его в глубине души, да с тяжёлым, холодным камнем на сердце.  В ту ночь, после того как пир развалился, Адам пришел не к себе в лощину, а к Софии.  Он стучал не в дверь, а в ставень, тихо, но настойчиво. Она вышла, запахнув простой шерстяной плащ. Увидев его, она не удивилась, лишь кивнула и впустила внутрь.  Они сидели у тлеющих углей в очаге, и Адам, глядя на огонь, говорил. Говорил то, что копилось месяцами. О том, как теряет брата с каждым днём. Как Гарольд возводит стену из чужаков и пустых амбиций, за которой уже не разглядеть того мальчишку, что когда-то боялся грозы и прятался за его спину.  – Я пытался быть опорой, – тихо сказал Адам, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. – Тихим щитом. Но щит не нужен тому, кто ищет не защиты, а лишь повода для новой драки.  София слушала, не перебивая. А потом взяла его натруженную руку в свои тонкие, но сильные пальцы.  – Адам, – сказала она мягко, но без жалости. – По твоим же рассказам… таким он был всегда. Неуверенным, обидчивым, жадным до похвалы и злым, когда её не получал. Просто раньше эту натуру прикрывали то отец, то тётка. А теперь прикрывать некому. Она обнажилась, как корень после оползня. Ты не теряешь брата. Ты просто наконец-таки его увидел.  Её слова не утешали. Они били, как стрела холодно и точно. И от этой точности на душе стало не горше, а, как ни странно, спокойнее.  Время, как всегда, текло. Но теперь оно текло не впустую. Оно наполнялось смыслом. Адам, к всеобщей радости, стал крёстным отцом сына Торфинна, своего давнего товарища. И это событие, казалось бы, частное, всколыхнуло всю общину.  – Слышал? Адам сына Торфинна от купели принял! – Ну, Торфинн-то с ним ещё пелёнок бок о бок стоял, это честь по чести. – А вот сына Эдвина кузнеца кто окрестит? Мне бы только Адам…  Разгорелся тихий скандал. Многие теперь грезили о том, чтобы именно Адам стал крёстным их детей. Это был знак высшего доверия, признания его чести и силы. Однажды к нему на покос прибежала маленькая Эльфа, дочь пастуха, и, вся в слезах, уткнулась ему в грудь.  – Адам… а Адам… а почему ты не стал крёстным моего братика? – всхлипывала она. – Папа говорит, ты очень занятой… а я хотела…  Адам, уставший, в поту и пыли, опустился на колено, чтобы быть с ней наравне. Он вытер её грязные слезы большим пальцем. – Места в сердце на всех хватит, птенчик, – сказал он тихо. – А крёстный – он один. У твоего братика будет свой, хороший. А тебе вот что.  Он порылся в котомке, достал оттуда маленькую деревянную птичку – сойку, – которую вырезал долгими зимними вечерами. Подарил девочке. Та, затихшая, сжала подарок в ладошке, и слёзы сменились робкой улыбкой. Слух об этом разнёсся мгновенно. Не о подарке, а о том, как он с ней говорил – как с равной.  И люди начали шептаться. Уже не шутя, а всерьёз. У колодца, у кузни, в поле.  – Ничего, слышь, Гарольд-то не делает. Только пьёт да буянит с этими своими волкодавами. – Подати новые с нас требует, а дорогу до мельницы развезло – и хоть бы что! – При Эадреде… ох, при Эадреде не так было. Адам – вот он в отца. Тихой, да дельной. Справедливый. Вот бы нам такого олдермена… – Тссс! Молчи ты! Услышат, донесут… – А пусть слышат! Кому донесут-то? Тем, кто на наших хлебах сидит? Сам Гарольд? Так он до полудня не просыпается! Лето ознаменовалось свадьбой. Адам лично пригласил Гарольда. Пришёл в поместье, прошёл мимо хмурых гэситов, искавших в его глазах вызов, и передал приглашение. Гарольд кивнул сухо, ничего не пообещав.  И на свадьбу пришли все. Весь Уэллсбери, от мала до велика. Старые друзья Эадреда, вся деревня, соседи из дальних хуторов. Пришёл даже хромой старик Том, которого давно никто не видел дальше своего порога. Столы накрыли на лугу у опушки, музыка лилась простой и звонкой волной, ноги сами пускались в пляс. Было шумно, тесно и безмерно радостно.  Не пришёл только Гарольд. Ни он, ни Эдит, ни маленький Эдмунд. От поместья не прибыл никто. Только к вечеру примчался запыхавшийся мальчишка-конюх и сунул Адаму в руку небольшой, небрежно завёрнутый сверток – «от олдермена». Внутри лежала старая, хорошая, но явно не новая застёжка для плаща. Подарок на отцепь. Подарок, который говорил: «Я помню, но мне нет дела».  Адам сжал застёжку в ладони, потом сунул её за пояс. Он не стал показывать виду. Улыбался гостям, обнимал Софию, пил за здоровье друзей. Но София, стоя рядом, заметила. Не в его улыбке, а в глазах. В ту самую секунду, когда он взглянул на дорогу, ведущую к поместью. В его глазах мелькнула не злоба, не обида, а глубокая, взрослая печаль. Печаль по тому, чего уже никогда не вернуть.  Но печаль эта растаяла, когда София взяла его под руку и прижалась к плечу. Когда Торфинн поднял кубок с криком: «За моего брата!», и сотня голосов дружно подхватила. Когда маленькая Эльфа пронесла перед ними венок из полевых цветов.  Адам оглядел шумное, пьяное, родное счастье вокруг. Он чувствовал тёплую руку жены в своей. Видел честные, открытые лица друзей. Слышал смех детей.  Он был больше не одинок в этом мире. И впервые за долгое-долгое время он был по-настоящему, до самого дна, тихо и прочно, счастлив.  Прошло несколько лет. Лето в Уэллсбери стояло густое, медовое, и воздух над поместьем дрожал от зноя.  Маленькому Эдмунду, которого все теперь звали просто Тед, только что стукнуло пять. Он был крепким мальчуганом с льняными волосами, выгоревшими на солнце, и глазами странного, водянисто-серого цвета — точь-в-точь как у отца. Взгляд у него был пристальный, недетский, будто он всё время кого-то оценивал.  В тот день во внутреннем дворике, где тень от стены давала небольшую передышку от жары, Тед играл с Ливой, дочерью мельника. Девочка, сияя, принесла сокровище — слепого ещё котёнка, бархатного и тёплого. Он жалобно мяукал, тыкаясь крошечным розовым носом в ладони.  — Дай! — скомандовал Тед, выхватывая зверька. Котёнок испугался резкого движения, запищал, забился. Тед сжимал его всё туже, забавляясь его слабостью. И тогда крошечные, острые, как иголки, коготки впились ему в щёку. Оставили две тонкие алые черточки.  Боль вспыхнула неожиданно и ярко. Весёлый блеск в глазах Теда погас, сменившись чем-то плоским и холодным. Он перестал смеяться. Притих. Его взгляд упал на дрожащий комочек в его руках. Не со зла, нет. С холодным, экспериментальным любопытством. Он просто сжал ладонь чуть сильнее, повернул её… Раздался тихий, хрупкий, совсем негромкий звук. Что-то вроде хруста сухой тростинки.  Котёнок обмяк, став вдруг странно тяжёлым и безвольным. Его жалобное мяуканье оборвалось на полуслове.  Лива застыла с открытым ртом. Потом её лицо исказилось, она вскрикнула — негромко, захлёбываясь — и бросилась бежать, спотыкаясь о собственную подол.  Тед же разжал пальцы. Мёртвый зверёк бесшумно шлёпнулся в пыль. Мальчик встал, отряхнул ладони друг о друга с деловым видом, будто стряхивал землю после работы. Потом потрогал царапины на щеке. Они саднили. Он нахмурил светлые брови. Это было неправильно. Никто не смеет. Никто не смеет причинять ему боль. Слух, как трещина по льду, пополз по поместью. Нянька, побелевшая как полотно, шепотом передала его Эдит. Та стояла у окна своей комнаты, вышивая что-то бездумное, и почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Не страх даже — леденящую пустоту. Она нашла Гарольда в так называемой «приёмной» — комнате, заваленной оружием, шкурами и пустыми кувшинами. Он что-то чертил тупым ножом на столе, даже не карту, а просто бессмысленные линии.  — Гарольд… — её голос прозвучал хрипло. — Надо поговорить. О Теде. Он… сегодня… он задушил котёнка. На глазах у Ливы.  Гарольд медленно поднял голову. В его глазах Эдит не увидела ничего — ни гнева, ни удивления. Лишь густую, тягучую скуку, как у человека, которого оторвали от важного дела ради полной ерунды.  — Ну и что? — он вернулся к царапанью по дереву. — Котят в хозяйстве — пруд пруди. Одним меньше. Ме́ста больше другим останется.  — Гарольд, ты не понимаешь! — в её голосе впервые за долгое время прорвалась не робость, а отчаяние. — Он не просто бросил, он убил! Сознательно! У него в глазах не было ничего! Как у…  Она не договорила. «Как у тебя», — висело в воздухе.  Гарольд отложил нож. Звук был металлический и холодный. Он откинулся на спинку кресла и окинул её долгим, оценивающим взглядом, с головы до ног.  — Слушай сюда, Эдит, — произнёс он тихо, и каждое слово падало, как капля ледяной воды за воротник. — Сын — твоя забота. Твоя. И этих дур, которых ты в няньки наняла. Я — олдермен. Мои дела — это земля, подати, ополчение, а не разборки с тобой из-за какого-то дохлого тряпья. Ты должна держать его в руках. Должна вбить ему в башку, что можно, а что — нет. Если не можешь… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь её побледневшим лицом, — то, может, и не место тебе здесь. Роль матери наследника — не в том, чтобы прятаться по углам. Её могут сыграть и другие.  Он махнул рукой, повернулся к столу спиной. Разговор был окончен. Эдит стояла, чувствуя, как стены этой ненавистной, роскошной комнаты смыкаются вокруг неё. Это была не угроза — это был приговор. Её полезность исчерпана. Она — как старая мебель. И сын её теперь тоже лишь «наследник», абстракция, а не её плоть и кровь, за которую страшно.  Она нашла Теда у задней стены конюшни, где пахло навозом, дегтем и сухой травой. Он не прятался. Он стоял, широко расставив ноги, и рубил высокой палкой лопухи, представляя их головами врагов. На губах играла лёгкая, сосредоточенная улыбка. Он что-то напевал — бессвязные обрывки боевых песен, что слышал от гэситов.  — Тед… — Эдит опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на пыль. Она взяла его лицо в ладони, пытаясь поймать этот убегающий, холодный взгляд. — Зачем, милый? Зачем ты обидел котёночка? Он же маленький, беззащитный… Он тебя поцарапал не со зла, он просто испугался.  Тед перестал рубить лопухи. Его светлые, прозрачные глаза уставились на неё без тени смущения. Он не вырывался, просто был холодным и твёрдым, как речной камень.  — Он сделал мне больно, — сказал мальчик чётко, без интонации. — Никто не смеет. Никто не смеет меня царапать. Никто не смеет бить. Никто не смеет на меня даже кричать. Я — сын олдермена. Мой отец всех сильнее.  Он произнёс это не как хвастовство, а как непреложный, железный закон мироздания. Как «трава зелёная» или «вода мокрая». И в этот миг Эдит увидела. Маленького, точного слепка с Гарольда. Ту же холодную уверенность. Ту же готовность мгновенно стереть с пути всё, что причиняет дискомфорт. Он уже усвоил главный урок, впитанный из атмосферы дома, из взглядов отца, из грубого смеха наёмников: мир делится на сильных и тех, кого можно сломать. И он уже причислил себя к первым.  В её груди что-то разорвалось с тихим, внутренним хрустом. Она смотрела на его руки — ещё пухлые, детские, с ямочками на костяшках, — которые только что лишили жизни. И поняла. Она упускает его. Потеряла его с того самого дня, как Гарольд поднял на неё руку. Она пыталась отгородить его стеной тишины и покорности, но яд просочился сквозь щели. И теперь он цвёл в мальчике ядовитым, чёрным цветком, и она не знала, есть ли противоядие.  — Тед… — прошептала она ещё раз, но это было уже не имя, а стон.  Мальчик, потеряв интерес, вывернулся из её рук и снова замахнулся палкой на невидимого врага. Его профиль в солнечном свете казался удивительно твёрдым. Эдит медленно поднялась. Платье её было в пыли, но она этого не замечала. Она смотрела на спину сына, на этот маленький, зарождающийся бугорок будущей жестокости на его тонких плечах, и чувствовала, как последнее тепло покидает её душу. Она была матерью. Но её материнство потерпело сокрушительное, тихое поражение. И теперь ей предстояло жить с этим знанием в доме, где царил её муж, и подрастал её сын, с каждым днём всё больше на него похожий.