Над пропастью сгорает солнце

Года стояла в своей спальне, уставившись в стену невидящим, остекленелым взглядом. В комнате густел полумрак, пропитанный запахом старого воска и остывшей золы. Она не зажигала свечей, свет казался ей чем-то лишним, почти оскорбительным. Удар. Костяшки правой руки в очередной раз встретились с грубым деревом. Звук был коротким, сухим и окончательным, как щелчок закрывающегося замка. Удар. Она двигалась ритмично, с пугающим, механическим спокойствием. Словно её рука не была частью живого тела, а была лишь инструментом, которым она методично обтесывала неподатливую реальность. С каждым замахом по стене размазывалось всё больше крови. Костяшки уже превратились в багровую кашу, но Года не издала ни вздоха, ни стона. "Предатель, — ядовитым шепотом Леофстана отдавалось в её голове. — Кровь изменника". Удар. В сознании, словно в дурном сне, раз за разом прокручивалась сцена на кладбище. Лица соседей, мгновенно ставшие чужими масками безразличия. Хруст ледяного пергамента в руках посланника. Она вбивала эти воспоминания в стену, стараясь вытравить их через физическую боль, заменить жгучую обиду в сердце на понятную, простую пульсацию в разбитой руке. Дверь тихо скрипнула. В комнату вошел Освальд. Он замер на пороге, глядя на её тонкий силуэт, застывший в полумраке. Удар. Освальд медленно подошел к ней. Он видел, как её плечо вздрагивает при каждом замахе, как капли крови с разбитой кисти разлетаются веером, пачкая дерево стены. — Года... — негромко позвал он. Она не обернулась. Её рука, липкая и тяжелая, снова взлетела и опустилась на окровавленное дерево. Удар. Освальд встал за её спиной, почти касаясь её платья, чувствуя исходящий от неё могильный холод. Он видел её профиль, только челюсть была сжата с такой силой, что на скулах отчетливо перекатывались желваки. — Года, хватит, — он осторожно положил ладонь ей на левое плечо, пытаясь вернуть её в реальность. Она проигнорировала его. Кулак снова врезался в стену, оставив на ней густой, смазанный след. Удар. Боли не было. Было лишь ощущение, как внутри неё что-то окончательно плавится и перегорает. Старый мир, где отец был опорой, а она его дочерью, рассыпался в прах. Остался только этот мрак, эта стена и эта кровь. Удар. Освальд перехватил её за локоть, пытаясь остановить следующий замах, но она дернулась с неожиданной, дикой силой, вырываясь из его хватки. И снова ударила. Костяшки были разбиты уже до самой кости, но Года продолжала свою муторную, страшную работу, методично уничтожая собственную плоть о стены дома, который должен был стать её крепостью, а превратился в клетку. Она должна была выбить из себя всё, остатки милосердия, ненужные слезы, детский страх. Чтобы завтра, когда она посмотрит в глаза Гарольду или прижмет к себе Клэру, внутри у неё не осталось ничего, что можно было бы отравить, сломать или отобрать. Освальд резко перехватил её вторую руку и развернул к себе, лишая возможности сделать новый замах. Он сжал её запястья, не грубо, но твердо, не позволяя Годе снова вгрызаться кулаком в дерево. Года обмякла в его руках, подавшись вперед, но её взгляд оставался пустым и неподвижным. Она смотрела сквозь Освальда, сквозь стены дома, сквозь время. Стоило ей на мгновение прикрыть веки, как перед глазами всплывало тело отца на заснеженной земле, скорченное, одинокое, с обледеневшими губами, испачканными кровью. Это видение, как кузнечный мех, лишь сильнее раздувало в её душе угли ярости, превращая их в ослепительно-белое пламя. Она молчала. В этой тишине Года вдруг отчетливо осознала свою новую реальность. Больше не было Эшфорда. Не было титулов. И самое главное, больше не было его. Человека, который был её миром, её защитой, её нерушимой стеной. Раньше, если бы Освальд или кто-то другой посмел обидеть её или позволить себе лишнее, Осберт разрушил бы горы, но достал бы обидчика. Теперь Освальд имел над ней абсолютную, ничем не ограниченную власть. Она была в его доме, на его землях, зависела от его доброй воли и его имени. Если бы он захотел стать её тюремщиком, некому было бы забрать её отсюда. Если бы он захотел её сломать, некому было бы встать в проломе. Она была одна. Совершенно одна со своей маленькой сестрой на руках. Освальд, глядя в её бледное лицо, даже не подозревал о тех горьких и темных мыслях, что роились в её голове. Он не думал о власти, не думал о правах мужа. Он любил эту женщину больше жизни, больше самого себя. Его сердце разрывалось от вида её разбитой руки и этой страшной тишины, которой она окружила себя. Он был готов на всё, лишь бы вернуть в её глаза прежний свет. — Года... — выдохнул он, притягивая её ближе к себе, пытаясь укрыть её своим телом от невидимых врагов. — Пожалуйста. Посмотри на меня. Я здесь. Я никуда не уйду. Он осторожно поднес её израненную руку к своим губам, едва касаясь окровавленных костяшек, словно пытаясь залечить их своим дыханием. Года заговорила не сразу. Сначала из её груди вырвался сухой, надломленный звук, похожий на шелест осенней листвы, и только потом потекли слова, тихие, бесцветные, от которых в комнате стало еще холоднее. Она не смотрела на Освальда, её взгляд был прикован к собственным избитым пальцам, зажатым в его ладонях. — Ты ждал нас внизу, у ворот, — начала она, и её голос дрогнул. — Ты видел только узлы, которые мы вынесли. Ты не видел, что они сделали внутри. Не видел, как они ввалились в дом, в котором я знала каждую трещину на потолке, каждый скрип половицы… Она на мгновение закрыла глаза, и её лицо исказилось. — Они не просто проверяли вещи, Освальд. Они потрошили нашу жизнь. Они срывали гобелены, которые ткала мама, и топтали их сапогами, выискивая там датское золото. Стражники... те самые, что еще неделю назад кланялись отцу до земли, теперь швыряли его кресла в камин, чтобы согреться. Они смеялись, Освальд. Смеялись в доме, где еще не остыл его запах. Её пальцы судорожно дернулись в руках мужа. — Клэра… она забилась в угол своей спальни и прижимала к себе ту тряпичную куклу, которую отец привез ей из прошлой поездки. Один из них, рыжий такой, с выбитым зубом, подошел к ней и просто вырвал куклу из рук. Сказал, что надо проверить, не зашиты ли в нее письма изменника. Он вспорол её ножом прямо на глазах у ребенка, вытряхнул солому на пол и бросил пустую тряпку на пол. Она просто начала задыхаться от плача, беззвучно, как подстреленный зверек. Года подняла на Освальда глаза, и в них была такая бездонная, выжженная пустота, что ему стало страшно. — Они перевернули всё. Вскрывали полы, разбивали сундуки. Вещи отца, его старые письма, карты, его охотничий рог, всё это валялось в грязи, перемешанное с осколками посуды. Они толкали нас, Освальд. Грубо, в спину. Шептали вслед. «Убирайтесь, щенки предателя, пока вас не вздернули». А я стояла и смотрела, как исчезает мой мир. Дом, в котором меня любили, превратился в окровавленную бойню, где забивали нашу память. Она вдруг рванула руки, освобождаясь из его хватки, и обхватила себя за плечи, словно её бил озноб. — Больше всего я боялась, что они найдут его старый плащ. Тот самый, синий, который он надевал по праздникам. Я хотела его забрать, чтобы осталось хоть что-то, пахнущее домом. Но они нашли его первыми. Они использовали его, чтобы вытереть разлитое на полу масло. Мой отец… мой гордый, честный отец теперь, просто грязь под их ногами. Они уничтожили всё, что он строил. Всё, кем мы были. Она замолчала, и в этой тишине было слышно только её прерывистое, тяжелое дыхание. — Клэра больше никогда не будет прежней, — прошептала Года так тихо, что Освальду пришлось пригнуться. — Она видела, как те, кого она считала защитниками, превратились в стервятников. И я… я никогда не прощу им этого. Ни королю, ни Леофстану, ни жителям. — Они забрали у неё даже браслет, Освальд. Тот тонкий, золотой, с чеканкой. Помнишь? Последний подарок отца. Клэра сжимала кулачок так сильно, что костяшки побелели, она пыталась спрятать его в складках рубахи... Но этот ублюдок в кольчуге просто перехватил её руку. Он смял её маленькое запястье, разжал пальцы и вырвал золото. Просто засунул его себе в карман, даже не глядя на неё. Года задыхалась от слов, её грудь бурно вздымалась. — Он сказал, что дочерям изменника не положено владеть золотом. Маленький, чертов браслет! Это было всё, что у неё осталось, понимаешь? Последняя осязаемая память, тепло его рук. Я видела её глаза в тот момент... в них была такая нечеловеческая, взрослая боль, что мне хотелось вырвать этому стражнику глотку зубами. У ребенка забрали право даже на память об отце. Она вскинула голову, и в её взгляде на мгновение промелькнула глубокая обида. Года сделала резкий шаг в сторону, не в силах стоять на месте. — И когда мы вышли... Эти люди, соседи... Ты не видел их лиц. Меня в Эшфорде хотя бы знали, кто-то, может, и сочувствовал втихую. Но Клэра... её и раньше сторонились, ты же знаешь. А теперь, когда защита отца рухнула, они даже не скрывали пренебрежения. Они смотрели на неё как на выродок, который оскверняет их землю своим присутствием. А она... она просто шла, опустив голову так низко, будто пыталась врасти в землю, лишь бы не видеть их глаз. Моя маленькая, гордая сестра превратилась в тень. Она вдруг ударила здоровой рукой по воздуху, выплескивая ярость. — Черт возьми, Освальд! Я её старшая сестра. Я должна была защитить её! Но я стояла там и молчала. Я не смогла сказать ни слова, когда её толкали, ни слова, когда её грабили! Я знала... я кожей чувствовала, что они только и ждут сопротивления. Один мой крик, один замах, и нас бы вздернули на ближайшем дубе как бунтовщиков. Они специально не впустили тебя в дом, Освальд. Специально! Чтобы не было того, кто мог бы за нас вступиться, чтобы не спровоцировать конфликт раньше времени. Им нужно было сломать нас тихо, в четырех стенах, пока никто не видит их подлости. Ублюдки... трусливые, жадные ублюдки! Она замолчала, тяжело дыша, и добавила совсем тихо, почти шепотом: — Но они ошиблись в одном. Они думали, что сломали нас. А они лишь научили меня ненавидеть так, как не ненавидит ни один датчанин. И эта ненависть теперь, единственное, что дает мне силы дышать. Я всё верну. Слышишь? Я верну всё, что они у неё отобрали. Каждую пядь земли Эшфорда, каждую балку в нашем доме, каждый гребаный дюйм золота. Я клянусь, она еще наденет этот браслет. Освальд молчал, оглушённый её яростью, а потом спросил, тихо, понимая, что этот ответ определит их будущее. — Что ты собираешься делать, Года? Года остановилась. Она посмотрела на Освальда, и на мгновение её взгляд прояснился. — Отец сам мне рассказал, — произнесла она, и голос её стал пугающе холодным. — Задолго до того, как всё это началось. Он не скрывал от меня, что к нему приезжал Леофстан. Этот человек говорил отцу, что он один из тех, кому ещё можно доверять в этих землях. Что он проверенный человек, на которого можно опереться. Они поручили ему найти тех, кто тайно связан с датчанами. Сделали его своими глазами и ушами. Она горько усмехнулась, вспоминая тот разговор в кабинете, когда отец, нахмурившись, перебирал свитки. — И вот что я не могу понять... Почему теперь тот же Леофстан с такой лёгкостью и уверенностью кричит на площади, что отец предатель? Почему у них в головах даже на мгновение не проскочила мысль, что всё было ровно наоборот? Что отец мог выйти на след кого-то из их круга? Кого-то, кому было жизненно важно заставить его замолчать прежде, чем он доедет до Винчестера. Она резко повернулась к Освальду, и в её глазах вспыхнула догадка, похожая на блеск клинка. — Если ты хочешь кого-то убрать и при этом не вызвать подозрений, ты подставляешь его тем, что он искал в других. Это старый трюк. Отца сделали изменником ровно в тот момент, когда он стал опасен для настоящих изменников. Она начала мерить комнату шагами, её ум лихорадочно работал, отбрасывая скорбь и оставляя только голый расчет. — Мне нужно знать, чем он занимался в последнее время. Всё, до последней мелочи. С кем он говорил в тавернах? Чьи письма сжигал в камине? Он что-то нащупал, Освальд. Какую-то нить, которая ведет к людям, которые его так подставили. Если я найду то, что он искал, у меня будет их горло в моих руках. Я найду всё, что он скрыл. Каждую запись, каждое имя. И тогда Леофстан узнает, что "кровь изменника" умеет не только течь, но и закипать. Пока Года и Освальд делили на двоих ярость и боль, за дверью промелькнула тень. Клэра стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодному дереву. Она слышала всё. Она медленно отстранилась от двери. Её лицо было бледным, в глазах застыла суровая решимость. Клэра зашла в свою комнату, уверенными, хотя и слегка подрагивающими руками натянула теплые вещи, застегнула сапоги и накинула на плечи тяжелый шерстяной плащ. Ей нужно было уйти из этого дома, где каждый вздох сестры был пропитан страданием, и где стены, казалось, начали давить, заставляя задыхаться. Она понимала, что сейчас её присутствие лишь напоминает Годе о том, что они потеряли, а ей самой нужно было пространство, чтобы успокоится. Было раннее утро. Бледное, холодное солнце едва поднялось над горизонтом, окрашивая снег в розоватый, почти болезненный цвет. Морозный воздух обжигал легкие. Клэра вышла во двор и, кутаясь в плащ, направилась к раскидистому дереву на краю поляны. Это было особенное место, Роза так любила сидеть здесь, под его широкими ветвями. Клэра опустилась на жесткую от инея землю у корней, поджала колени к подбородку и обхватила их руками. Здесь, в тишине просыпающегося дня, её наконец прорвало. Боль по отцу, которую она старалась прятать всё это время, чтобы не быть обузой для Годы, навалилась на неё всей своей сокрушительной тяжестью. Она вспомнила его голос, его запах, теперь вместо него была только эта бескрайняя, колючая тишина. У неё забрали его, его смех, его защиту. — Папочка... — прошептала она, и горячие слезы мгновенно обожгли замерзшие щеки. Ей до боли в груди хотелось сейчас броситься обратно в дом, ворваться к сестре и рассказать, что она слышала Фледу в своей голове. Но, вспомнив лицо Годы, застывшее, каменное, её кулаки, разбитые в кровь о стену, Клэра замерла. Она не посмела. Года сейчас превращала свою душу в крепость из железа и ненависти. В её мире, где стражники грабят детей, а короли казнят верных слуг, рассказ о связи с Фледой прозвучал бы как безумная сказка. Клэра побоялась, что сестра просто не выдержит еще и этой странности, что это станет последней каплей, разрушившей её рассудок. Клэра сидела под деревом, чувствуя, как утренний холод пробирается под плащ, но не двигалась. Она закрыла глаза и замерла, оплакивая отца на том самом месте, где когда-то сидела та, кого ей так не хватало. Это была её единственная опора, её тайный свет. Она плотнее прижалась спиной к шершавой, глубоко изборожденной коре дерева. Она чувствовала затылком её неподатливую твердость, и это было единственное, что в этом пошатнувшемся мире казалось надежным. Она прикрыла глаза, и бесконечные, изматывающие образы последних дней наконец начали тускнеть. Снег под ногами искрился в лучах холодного утреннего солнца, но здесь, в тени ветвей, царил покой. Боль по отцу, которая еще минуту назад разрывала грудь, вдруг превратилась в тупую, тяжелую истому. Усталость, что копилась с самой ночи на зимней дороге и множилась в разоренном доме в Эшфорде, навалилась на неё тяжелым покрывалом. Клэра просто дышала, чувствуя, как морозный воздух успокаивает воспаленное горло. Мысли путались, становясь мягкими и ватными. Ей показалось, что она снова маленькая, и отец просто укрыл её своим тяжелым дорожным плащом, велев подождать, пока он не закончит дела. Голова её медленно склонилась на плечо, соскальзывая по коре. Веки стали неподъемными. В этом минутном покое, вдали от взрослых разговоров о предательстве и мести, Клэра наконец нашла убежище. Холод больше не пугал её, он казался ласковым, укачивающим. Там, под старым деревом, которое когда-то видело их всех счастливыми, Клэра незаметно для самой себя провалилась в глубокий, тяжелый сон. Она спала, свернувшись комочком в своем плаще, прижавшись к корням. На её бледных щеках еще не просохли дорожки от слез, но лицо наконец разгладилось, лишившись той страшной печати горя, которую ей пришлось нести всё это время. Солнце едва поднялось над лесом, Эльфрик и Джек шли по краю поляны, стараясь не шуметь. Джек шел, опустив голову, его движения были тяжелыми, груз последних событий давил на плечи. — Стой, — Эльфрик придержал брата за локоть и кивнул в сторону старого дерева. — Гляди-ка. У самых корней, прижавшись спиной к шершавой коре, спала Клэра. Она казалась совсем крошечной, закутанной в свой плащ, как в кокон. Бледное лицо в утреннем свете выглядело почти прозрачным, а на щеках застыли полоски от слез, блестевшие, как тонкая слюда. Они не стали подходить сразу. Джек замер, глядя на подругу, и в груди у него снова заныло, та самая тупая, тягучая боль, что не отпускала с тех пор, как мир перевернулся. — Клэра... — тихо выдохнул он, делая шаг вперед, но Эльфрик его остановил. — Погоди, не буди сразу, — тихо сказал Эльфрик. — Дай ей еще минуту. Годе сейчас совсем не до неё... она там в своей ярости заперлась, ей сейчас даже собственное имя в тягость, не то что сестра. Они постояли в тишине, глядя на спящую девочку. Джек чувствовал, как внутри него растет решимость. Он должен был что-то сделать. Наконец Джек подошел ближе и присел на корточки. Он осторожно коснулся её руки. — Клэра... Проснись. Это я, Джек. Девочка вздрогнула и медленно открыла глаза. Секунду она смотрела на него так, будто не понимала, где находится, но потом память вернулась, и её взгляд сразу потух. — Джек? — прошептала она, пытаясь выпрямиться. — Меня ищут? Года... она сердится, что я ушла? — Не знаю, — честно ответил Джек, помогая ей подняться. — Но ты совсем замерзла. Эльфрик подошел ближе, поправляя плащ на плечах. — Ты иди с ней, Джек. Отведи в тепло, напои чаем. Я зайду к Годе, предупрежу, что ты с Клэрой. Пусть хоть об этом у неё голова не болит. Клэра посмотрела на Эльфрика, потом на Джека. В её глазах всё еще стояли сомнения, но когда Джек крепко взял её за руку. — Пойдем, — сказал Джек, глядя ей в глаза. — Ты ведь обещала. Помнишь? Учить меня читать. Мне сейчас это... очень нужно, Клэра. Правда. Клэра слабо кивнула, кутаясь в плащ. Эльфрик развернулся и зашагал к дому, а Джек повел её в другую сторону, стараясь загораживать от ветра. Он знал, что не оставит Клэру одну с этой болью. Пока он рядом, у неё будет хотя бы один человек, который отвлечет её от этого безумия. Он привел её к дому Бьорна, приземистому и надежному, пахнущему дымом и старым мехом. Внутри было пусто. Бьорн ушел на рассвете, и в доме царила тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием углей в очаге. — Садись, — Джек подвел её к длинной скамье и почти силой усадил. — Ноги к огню тяни, а то разболеешься, Роза мне голову оторвет. Клэра подчинилась молча. Она сидела, ссутулившись, и смотрела, как Джек суетится у котелка. Он действовал быстро и по-деловому, как привык делать, помогая Бьорну или Эльфрику. Он подбросил щепок, раздул огонь и подвесил воду. Пока котелок закипал, Джек достал пучок сушеной мяты и каких-то ягод, бросил их в воду. По дому поплыл густой, лесной запах. — На, держи, — Джек протянул ей тяжелую глиняную кружку уже наполненную чаем, обернув её край тряпкой, чтобы Клэра не обожглась. — Не пей сразу, просто руки грей. Смотри, какие синие. Клэра обхватила кружку ладонями. Тепло начало медленно проникать в её пальцы, и она впервые за утро глубоко вздохнула. Джек присел на край стола напротив неё, внимательно наблюдая за подругой. — Пей давай, — прикрикнул он незлобиво, как старший брат. — И не смей реветь. Сейчас чаю попьешь, и достанем ту старую грамоту, что у Бьорна за сундуком валяется. Ты же говорила, что я бестолковый и буквы не запоминаю. Вот и проверим. Клэра подняла на него глаза. В них всё еще стояла бездонная тоска по отцу и Эшфорду, но, глядя на Джека, взъерошенного, пахнущего дымом и искренне озабоченного её состоянием, она чуть заметно кивнула. — Ты и правда бестолковый, Джек, — тихо проговорила она, и это была первая фраза за утро, в которой не было грусти. — Сначала нужно выучить гласные. — Вот и выучим, — буркнул Джек. — Пить только не забывай. Джек достал из-за сундука старый пергаментный свиток, обтянутый потертой кожей. Это были старые англосаксонские тексты, написанные четким, но сложным уставом. Джек на самом деле уже неплохо разбирался в этих угловатых знаках, Эльфрик гонял его по ним не один вечер, но сейчас он собирался стать самым бестолковым учеником в Уэллсбери. Он бросил все на стол: старую грамоту и небольшой кусок пергамента, следом примостил рожок с чернилами и заостренное гусиное перо. Клэра даже не взглянула на них. Она продолжала сидеть неподвижно, обхватив кружку с мятным отваром, и смотрела в одну точку туда, где на полу плясали рыжие отблески углей. — Ну, чего замерла? — Джек бесцеремонно отодвинул её локоть и разложил пергамент. — Давай, показывай своё колдовство. Бьорн говорит, что буквы, это как следы зверя на снегу. Только я в них смыслю не больше, чем коза в ковке мечей. Клэра медленно перевела взгляд на пергамент. Её лицо оставалось бледной маской, губы были плотно сжаты. — Вот это «A»,— едва слышно произнесла она, указав тонким пальцем на первую букву. — А это «Æ», Называется «эш». Запоминай, Джек. Джек склонился над столом, так близко, что его лохматые волосы едва не коснулись лица Клэры. Он прищурился, высунул кончик языка и с преувеличенным усердием ткнул пальцем в Æ. — А-а-а-а... — протянул он, намеренно искажая звук до глупого блеяния. — Понял. Это просто кривая «А», которой хвост прищемили. Буду звать её «хвостатая А». Клэра едва заметно нахмурилась. — Это не «хвостатая А». Это Æ, звук между «а» и «э». Повтори нормально. — Э-э-а-а... — Джек выдал звук, больше похожий на икоту. — Не выходит. Горло у меня не для этого заточено, Клэра. Давай дальше. Что это за кочерга? — Он указал на букву Þ. — Это «торн», — Клэра выпрямила спину, холод в её голосе сменился легким недовольством. — Читается как «th». Глухо. — Т-т-т... Торн? Значит, просто «Т»? Буду писать «Т», — Джек схватил перо, неловко зажал его в кулаке и скрежетнул по пергаменту, оставляя жирную кляксу. — Гляди, какая жирная «Т» вышла! Клэра резко выдохнула. Оцепенение начало трещать по швам. — Ты держишь перо как дубину! И это не «Т»! Если ты напишешь «Т» вместо Þ, получится совсем другое слово. Ты же погубишь весь смысл, недотепа! — Ой, да какая разница, — Джек беспечно отмахнулся, замазав кляксу пальцем. — Главное, что похоже. А вот это что? Буква-червяк? — Он ткнул в ƿ. — Это «винн». Звучит как «w». Слушай меня внимательно, Джек Монро, если ты еще раз назовешь её червяком... — Винн-червяк, — радостно повторил Джек, глядя на неё исподлобья. — Смотри, Клэра, я читаю, Винн-червяк пополз на Торн-кочергу. Он снова притворился, что не может разобрать простую связку букв на старой грамоте, нарочно коверкая древнеанглийские слова, превращая торжественные строки в бессмысленную чепуху. Он видел, как на щеках Клэры проступает розовый цвет от закипающего раздражения. Её пальцы, до этого вяло лежавшие на коленях, теперь крепко сжимали край стола. — Ты... ты просто издеваешься! — голос Клэры окреп, в нем зазвенело недовольство. — Ты тупее самого старого осла в Уэллсбери! Это же Ð — «эт», а не «О» с палкой! Как можно быть таким слепым? — Ну не серчай, учительница, — Джек шмыгнул носом и с самым невинным видом снова ткнул в Æ. — Так это «А» или «Я»? Это стало последней каплей. Клэра резко вскочила, так что скамья заскрипела по полу. Она выхватила у него перо, забрызгав его рубаху мелкими черными точками. — Значит так, говно медведя, быстро сел прямо! — крикнула она, и её глаза, теперь метали настоящие молнии. — Глаза разуй! Это Æ, звук ясный и чистый! Ты будешь сидеть здесь, пока не выучишь весь алфавит от A до самого конца, и если ты еще раз скажешь «кочерга» на Торн, я... я запущу в тебя этим котелком! Джек замер, глядя на неё. Клэра стояла перед ним, маленькая, взъерошенная, с горящим лицом. Горе никуда не ушло, оно осталось где-то глубоко внутри, но прямо сейчас жизнь в ней била ключом. Она была злой, живой и настоящей. Джек медленно улыбнулся, вытирая чернильное пятно со щеки. — Ну вот, — тихо сказал он, и в его голосе больше не было притворства. — Теперь я вижу, что ты проснулась, Клэра. Я слушаю. Она замерла, осознав, что он сделал. Гнев медленно осел, но холод не вернулся. Она шмыгнула носом, сердито вытерла глаза рукавом и снова опустилась на скамью, пододвигая к себе пергамент. — Ты невыносим, Джек, — буркнула она, обмакивая перо в чернила. — A, Æ, B... И не смей ошибаться, я всё вижу. Тепло очага окутало их, отблеск огня золотил старое дерево стола, и в тишине дома Бьорна теперь слышалось только размеренное скрипение пера и негромкий, строгий голос маленькой учительницы. Но это продолжалась недолго, Джек развалился на лавке, подперев голову кулаком, и с самым наглым видом наблюдал, как Клэра старательно выводит буквы на обрывке пергамента. Ему нравилось, когда она злилась, это было куда лучше, чем та жуткая тишина. — Слушай, Клэра, — протянул он, наблюдая, как она выводит закругление ƿ (винн). — А помнишь, как мы два года назад пытались пробраться в сад к Тому за яблоками, после того раза, когда мы мучались в кустах? Ты тогда застряла на заборе, зацепившись юбкой, и висела там как подбитая ворона, пока я тебя не снял. Ты еще тогда кричала, что проклянешь меня всеми проклятиями, которые знаешь. Клэра замерла, кончик пера завис над пергаментом. На мгновение тень воспоминания коснулась её губ, та юбка была безнадежно испорчена, а отец тогда лишь посмеялся, когда узнал. Боль кольнула сердце, и её взгляд снова начал стекленеть. Джек тут же подался вперед, хлопнув ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Эй! Не спать в строю! Ты мне обещала показать «червяка»! Или ты сама забыла, как он пишется? Видать, пока спала на морозе, все знания из головы вытрясла. Клэра тряхнула головой, отгоняя нахлынувшую грусть, и сердито посмотрела на него. — Я ничего не забыла! И на заборе я висела по твоей милости, потому что ты сказал, что там нет собаки! — Собаки и не было, — Джек широко и белозубо усмехнулся, по-хозяйски закидывая ногу на ногу. — Был только огромный злющий пес. Разница лишь в яйцах. Давай лучше дело делай. Напиши мне... — он вдруг замолчал, и его лицо на секунду стало серьезным, — напиши имя нашей подруги. Клэра внимательно посмотрела на него. Она видела, как изменился его взгляд при упоминании сестры. — Её имя длинное, Джек. Æ-þ-e-l-f-l-æ-d. Слишком сложно для твоей пустой головы. — Оставь Этельфледу королям, — бросил он, и в его голосе промелькнула странная, ревнивая нотка, которую он и сам не смог бы объяснить. — Напиши «Роза». Так, как я её зову. Клэра замерла, подняв на него глаза. Кончик пера задрожал. — Но это не её имя, Джек. Отец говорил, что имена дают силу, а «Роза»... это просто цветок. Почему ты так вцепился в него? Тебе не нравится, как звучит голос предков в её настоящем имени? Джек недовольно поморщился, будто откусил недозревшее яблоко. Он вспомнил, как она сидела на облучке, уезжая прочь, и как чужое, длинное, королевское имя делало её далекой, принадлежащей кому-то другому, дворцам, лордам, но не ему. Роза пахла дождем, травой и их общим детством. Этельфледа пахла холодом и разлукой. — Не нравится, — отрезал он, забирая у неё из рук кружку с отваром и делая большой глоток. — Слишком много звуков, пока до конца дойдешь, язык сломаешь. Да и не подходит оно ей. Этельфледа – это кто-то в короне и с постной рожей. А она... — он на мгновение замялся, глядя на пляшущее пламя, — она другая. Просто пиши, что велено. Клэра внимательно посмотрела на него. В её глазах мелькнуло понимание, которого Джек и сам в себе избегал. — Ты просто хочешь, чтобы она принадлежала только твоему миру, — тихо сказала Клэра, не сводя с него взгляда. — Роза – это твой секрет, а Этельфледа принадлежит всем. — Больно ты умная, — Джек резко поставил кружку на стол, так что капли выплеснулись на дерево. — Не отвлекайся. Учительница из тебя так себе, только и умеешь, что зубы заговаривать. Пиши давай. Клэра вздохнула, понимая, что в этот момент спорить с ним бесполезно. Он выглядел как молодой волк, ощетинившийся, свободный и по-хорошему наглый, готовый зубами вырвать право называть всё так, как ему хочется. Она обмакнула перо, чувствуя, как тепло очага наконец-то добралось до её озябших ног. — Я напишу тебе её через S (сигел) или Z. — Пиши как хочешь, — он снова расслабился, закинув руки за голову. — Лишь бы я мог провести пальцем по буквам и почувствовать, что она здесь. И не забудь про «червяка»-винн в конце, если решишь добавить что-то от себя. Клэра склонилась над пергаментом. Под её рукой начали рождаться буквы «R, o, s, a». Джек смотрел на сосредоточенное лицо Клэры, отмечая, что тени под её глазами стали чуть светлее. — Видишь? — Клэра отодвинула пергамент. — Роза, коротко и ясно. — Вот! — Джек победно хохотнул, бесцеремонно притягивая листок к себе. — Прямо как она сама. А теперь пиши, Джек лучший ученик в истории. Хотя нет, это ты не напишешь, у тебя рука скорее отсохнет. Клэра не выдержала и слабо, совсем коротко фыркнула, скрывая улыбку. Джек хмыкнул, придвигая к себе поближе тарелку с черствыми лепешками, и с хрустом вгрызся в одну из них, закидывая ноги на стол. — Будь Роза сейчас здесь, в этой комнате, она бы точно не сидела и не кисла, как забытое в погребе молоко. Она бы посмотрела на твою физиономию, а потом отвесила бы тебе такого знатного пенделя, что ты бы до самого бога долетела, не касаясь земли. Для профилактики, так сказать. Клэра возмущенно выпрямилась, её брови взметнулись вверх, а в глазах сверкнула искра былого задора. — Это мне-то пендель? — она сердито ткнула пером в сторону Джека. — Да если бы она вошла в эту дверь, первым делом по шее получил бы ты! За то, что ноги на стол закидываешь и буквы червяками обзываешь. Роза терпеть не может нерях и невежд, ты же знаешь. — Ой, не смеши мои сапоги! — Джек отмахнулся лепешкой, ничуть не смутившись. — Я её получше твоего знаю. Она всегда была на моей стороне, когда дело доходило до хорошей взбучки. Она бы меня поддержала, сказала бы: «Джек, дай ей пенделя, пусть девчонка делом займется.» Клэра фыркнула, громко, по-настоящему, почти как раньше. — Ты её лучше знаешь? Джек, ты в своем уме? Я с ней в одной колыбели спала! Мы с ней... мы с младенчества вместе, я каждый её вздох знаю, каждую причуду. Джек замер на секунду, вглядываясь в огонь очага. Внутри шевельнулось то самое чувство, собственническое, горячее, которое заставляло его называть её только Розой. Ему было плевать на колыбели и годы. Для него время с ней измерялось не годами, а силой того, как она на него смотрела. — Да хоть в утробе одной сидели, — он снова принял самоуверенный вид и пренебрежительно фыркнул. — Это вообще значения не имеет. Можно прожить с человеком вечность и не смыслить в нем ничего. А можно... ну, как я. У меня чутье. У Розы душа воина, а воины всегда поймут друг друга лучше, чем книжные черви. — Ты не воин, ты невыносимый хвастун, — отрезала Клэра, хотя её голос уже не дрожал. — Я тот, кто знает, что она бы сейчас смеялась вместе со мной, — Джек подмигнул ей, чувствуя свою победу. — Жаль, конечно, что спросить нельзя. Она бы быстро рассудила наш спор и подтвердила, что я прав. Но я уверен, будь она сейчас где-то тут, и она явно показывала бы тебе язык за то, что ты такая зануда. — Она бы никогда... — начала Клэра, но осеклась, увидев, как Джек комично скорчил рожу, подражая недовольному взгляду Этельфледы. Она не выдержала и спрятала лицо в ладонях, но плечи её мелко затряслись. Это был не плач. Это был первый, едва слышный смех, прорвавшийся сквозь плотину скорби. Джек довольно откинулся на лавку. После того как смех Клэры затих, в доме Бьорна воцарилась странная, звенящая тишина. Джек продолжал жевать лепешку, делая вид, что ужасно занят изучением своих грязных ногтей, но краем глаза следил за Клэрой. Клэра же сидела, опустив голову. В груди у неё стало тесно и жарко. Глядя на Джека, взлохмаченного, с чернильным пятном на щеке, того, кто только что из кожи вон лез, чтобы её рассмешить, она почувствовала колючий укол совести. Он дорожил Розой так же сильно, как она. Он мучился от той же разлуки. И скрывать от него то единственное, что связывало их с сестрой, казалось теперь почти предательством. Клэра глубоко вздохнула, выпрямилась и посмотрела Джеку прямо в глаза. — А знаешь, Джек... Мы можем. Джек замер, не донеся кусок лепешки до рта. Его лицо мгновенно помрачнело, а в глазах отразилась горечь. Он опустил руку на стол. — Не мели чепухи, Клэра, — глухо бросил он. — Письма будут идти неделями, если вообще дойдут. Пока гонец доскачет, пока она найдет пергамент, пока ответ вернется... Нам нужно знать сейчас. Клэра не отвела взгляда. Она подалась вперед, так что тепло очага коснулось её лица. — Мы получим ответ прямо сейчас, — твердо произнесла она. Джек издал короткий, резкий звук, что-то среднее между смешком и презрительным фырканьем. Он откинулся назад, скрестив руки на груди. — Ну конечно! И как же? Ты сейчас обернешься совой и слетаешь к ней за пару вдохов? Или, может, вызовешь её дух из котелка с мятным чаем? Это невозможно, Клэра. Перестань выдумывать сказки, это тебе не поможет. Клэра долго молчала, слушая, как трещат угли. Затем она заговорила, тихо, но так отчетливо, что Джеку показалось, будто сам воздух в комнате застыл. — Я слышу её, Джек. Прямо здесь, — она коснулась пальцами своего виска. — Роза не ушла насовсем. Она говорит со мной. В моей голове... я чувствую её мысли, её страх, её голос. У нас есть связь. Мы делим одну душу на двоих, и никакая дорога этого не изменит. Она слышит меня, а я её. Она замолчала, ожидая, что он сейчас расхохочется или назовет её безумной, но её взгляд оставался непоколебимым. Она открыла ему свою самую страшную и самую чудесную тайну. Реакция Джека была мгновенной, беспардонной. Он подскочил к Клэре так резко, что она не успела даже вскрикнуть. Сильные, мозолистые ладони кузнечного подмастерья обхватили её голову с двух сторон, как тисками. Джек притянул её к себе и, не теряя ни секунды, приник губами почти к самому её уху. — РОЗА! — заорал он так, что в доме Бьорна, казалось, подпрыгнула крыша, а со стропил посыпалась вековая пыль. — РОЗА, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?! ЭТО ДЖЕК! СКАЖИ КОМУ МНЕ УЖЕ НАДО ГОТОВИТСЯ УШИ ОТРЫВАТЬ? НИКОМУ ТАМ НЕ ВЕРЬ! Клэре показалось, что ей в мозг забили раскаленный железный гвоздь. Звук прошил голову насквозь, отдавшись звоном в челюсти и зубах. Мир на мгновение поплыл, превратившись в сплошной гул. Но Джеку этого было мало. Сразу после крика он, не выпуская её головы из рук, с силой прижал свое ухо прямо к её макушке. Он замер, затаив дыхание, вцепившись пальцами в её волосы, и зажмурился от напряжения, словно пытался подслушать чужой секрет через кость и кожу. Сказать, что Клэра оглохла, значит ничего не сказать. В её левом ухе поселился настырный, тонкий писк, а правое просто отказывалось воспринимать любые звуки. Она сидела, вжав голову в плечи, ошарашенная этой внезапной атакой, пока Джек сопел ей в темя, отчаянно вылавливая в тишине хоть какой-то отголосок ответа. — Ну?! — прошептал он через пару секунд, всё еще не отстраняясь. — Шепчет что-нибудь? Ругается? Скажи ей, чтобы громче говорила, я тут ни черта не слышу, кроме того, как у тебя в голове опилки шуршат! Джек наконец отстранился, но рук не убрал, продолжая удерживать голову Клэры и жадно заглядывая ей в лицо. Его глаза горели безумной надеждой и азартом. Он что-то быстро и горячо заговорил, размахивая одной рукой. Клэра смотрела на него абсолютно отсутствующим взглядом. Мир для неё превратился в беззвучное зрелище. Губы Джека смешно и быстро двигались, его лицо кривилось в гримасах, он явно требовал ответа, но всё, что она слышала, это невыносимый, ровный и бесконечный писк «и-и-и-и-и», заполнивший всё пространство внутри черепа. Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от этого звука, но стало только хуже. Она видела, как Джек нахмурился, как он встряхнул её за плечи, явно повторяя свой вопрос, но звук его голоса до неё не долетал. — Джек... — прошептала она, и собственный голос показался ей глухим, будто она говорила из-под слоя ваты. — Я ничего... не слышу... Джек замер. Его брови поползли вверх. Он снова что-то сказал медленнее и громче. Клэра видела, как на его шее вздулись жилы, как он широко открывал рот, чеканя слова: — Я. ГОВОРЮ. ЧТО. ОНА. СКАЗАЛА?! Клэра только беспомощно моргнула. Она видела его встревоженное лицо, видела искры огня за его спиной, но тишина продолжала звенеть в ушах. Она коснулась пальцами левого уха, потирая его, и недоуменно посмотрела на свою ладонь, ожидая увидеть там кровь после такого оглушительного крика. Джек, осознав, что перегнул палку, наконец отпустил её голову. Его губы продолжали двигаться, он явно ворчал что-то вроде «да чтоб тебя, какая ты нежная», но потом просто махнул рукой и виновато уселся обратно на лавку. Прошло не меньше минуты, прежде чем писк начал медленно, нехотя отступать. Звуки мира возвращались рывками, сначала хрустнул уголь в очаге, затем послышалось тяжелое дыхание Джека, и наконец до неё донесся его ворчливый, вполне отчетливый голос: — ...вот и верь после этого в духовную связь. Я ей в самое нутро крикнул, а она, небось, там даже ухом не повела. А ты чего завяла? Отмираешь уже? Я спрашиваю, Роза-то хоть слово вставила или я зря глотку драл? Никто и подумать не мог, что связь Этельфледы и Клэры — не просто телепатия, вырванная горем, а нечто большее. Необъяснимое. То, чему нет названия ни на саксонском, ни на латыни, ни на каком другом языке. Этельфледа как раз тянулась за книгой на верхнюю полку в дальнем углу библиотеки, когда в голове взорвалось: РОЗА! ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?! ЭТО ДЖЕК! Она подскочила так, что забыла, где находится. Голова с размаху встретилась с деревянной полкой, книги посыпались, одна больно стукнула по плечу. Из глаз искры посыпались, но Этельфледа даже не вскрикнула — замерла, прижимая ладонь к затылку и пытаясь осознать, что только что произошло. Это был такой отчётливый крик, будто Джек стоял рядом и орал прямо в ухо. Но она не просто слышала — она почувствовала его. И боль Клэры. Оглушительную, звенящую пустоту, которая вдруг образовалась в её голове. Этельфледа бегло оглянулась. В другом конце зала Утред сидел с Ормом, они рассматривали какие-то старые свитки — Утред показывал что-то, раскинув руки, изображая, видимо, маленького Этельвульда, который не удержался на лошади. Орм смеялся — тихо, но довольно. Они ничего не слышали. Конечно, не слышали. Что у вас происходит? — подумала Этельфледа, осторожно переходя к другому шкафу, подальше от их глаз. — Я слышала Джека. Так, будто он мне в ухо кричал. Ответ пришёл сразу — голос Клэры, полный возмущения и боли: Она слышала тебя, а я даже себя больше не слышу! И почему у меня болит макушка? Фледа, ты ударилась? И тут же, через Клэру, Этельфледа почувствовала прикосновение. Чужие ладони, сжимающие щёки Клэры. Грубые, мозолистые, горячие. Джека. Это колдовство какое-то, да? — услышала она его вопрос уже не ушами, а кожей, будто эти руки сжимали её собственное лицо. Я не знаю, что это, — голос Клэры дрожал от смеси страха и раздражения, — но чертов ты слизняк, отпусти меня! Чем докажешь? И спросить про себя нельзя, вдруг она тебе сказала. Тебе остаётся только поверить мне на слово. Они спорили, а Этельфледа слушала, и где-то внутри, за холодом и болью последних дней, начало разгораться что-то тёплое. Они там. Они живы. Они ссорятся, как всегда. Идея пришла внезапно. Она незаметно скользнула к камину — благо, в библиотеке их было два, и дальний давно не чистили. Опустилась на колени, сунула палец в холодную золу, испачкала. И быстро, пока никто не видит, провела линию по внутренней стороне запястья. Смотрите. Смотри! смотри! — голос Клэры взвизгнул так, что Этельфледа чуть не рассмеялась. — Фледа! Напиши что-нибудь! Напиши, как Джек называет тебя! Она вывела на коже: Роза. Тишина в голове длилась мгновение. А потом пришло от Джека — он тоже нарисовал дрозда, которого вырезал. Сильная тоска перехватила дыхание. Голая, острая, как нож. Это немыслимо... Ты... ты... — мысль оборвалась, и Этельфледа увидела глазами Клэры, как его лицо стало холодным и непроницаемым. Он прятал свою уязвимость. Всегда так делал, когда становилось слишком больно. Но Клэра — Клэра, наоборот, ожила. Голос её зазвенел, заторопился: У нас тут разгорелся спор... И она выплеснула всё. Про то, как Джек называл её занудой, про спор о том, кого бы Роза отлупила первой, про пендель, про червяков-буквы. Этельфледа слушала, вытирая золу с запястья, и на губах её сама собой появилась улыбка. Такая знакомая, тёплая, почти счастливая. Я бы вам обоим раздала подзатыльники, — подумала она мягко. За что?? — удивилась Клэра и тут же, видимо, передала Джеку. За то, что скучаю по вам обоим. Но нам надо молчать о нашей связи. Никому ни слова. Она рассказала им о Годиве. О том, как старая ключница молодеет на глазах, как у неё выросло десять новых зубов, как она перестала сутулиться. О том, что старуха что-то подозревает, но молчит, прячет уже чёрные волосы под платком и только смотрит на Этельфледу с благоговением. Это какая-то сказка, — ответила Клэра потрясённо. — А если она вдруг потеряет ум и запрет тебя? Или всем расскажет? Не расскажет. Она боится. Но... если Годива молодеет, то и другие заметят. Орм, слуги... Я не знаю, как это остановить. Я ничего не делаю, просто... живу рядом. Фледа, это же... это же чудо, — Клэра почти шептала. — Настоящее чудо. Или проклятие. Если Утред узнает... Мысль оборвалась. Этельфледа услышала шаги. Быстро, почти не дыша, она сдёрнула с уха серёжку — маленький серебряный полумесяц, подарок Альды — и закопала её в золу у камина. Отряхнула руки, встала, сделала невинное лицо. — Этельфледа, дитя моё, — Орм появился из-за шкафа, — Что вы здесь делаете? Одна, в пыли, у камина? — Серёжку потеряла, — она вздохнула с досадой. — Подарок мачехи. Решила поискать, пока не вычистили. — Ах, беда какая... — Орм подошёл, кряхтя, опустился рядом на колени. — Давайте помогу. Где уронили? Он шарил по полу, а Этельфледа смотрела на него и вдруг заметила то, чего не видела раньше. Морщин на его лице стало меньше. Исчезла глубокая складка между бровей, разгладились гусиные лапки у глаз. А главное — бельмо на правом глазу, которое она видела каждый день на уроках, почти исчезло. Осталась только лёгкая мутная плёнка. — Вот же она, — Орм вытащил серёжку из золы, отряхнул, протянул ей. — Держите. И больше не теряйте. Этельфледа взяла, чувствуя, как внутри всё холодеет. Годива молодеет. Орм исцеляется. Что дальше? Орм заметил её взгляд, улыбнулся — тепло, по-стариковски. — Знаете, дитя моё, — сказал он, будто чувствуя её мысли. — Пусть я вас и не учу тому, что должен, но наши разговоры идут мне на пользу. Вы мне как внучка, своих-то у меня нет. А поговорю с вами — и сердцу легче. Он помог ей подняться, отряхнул платье, платочком вытер остатки золы с её запястья. Этельфледа посмотрела через его плечо — Утреда в зале не было. Ушёл, видимо, пока они искали серёжку. — Спасибо, учитель, — сказала она тихо. — Вы очень добры ко мне. — Добр? — Орм усмехнулся. — Нет, дитя. Просто стар. А старики ценят тех, с кем можно поговорить по душам. Они снова сидели на той же скамье у окна, где обычно проходили их уроки. За окном смеркалось, снег падал редкими крупными хлопьями, и в горнице было тихо. Этельфледа молчала. Долго, очень долго. Смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и не поднимала глаз. Внутри всё ещё клокотало — после разговора с Клэрой, после крика Джека, после всего, что она узнала. Но здесь, перед Ормом, она пыталась держать лицо. Орм первым нарушил тишину. — Я видел вас в саду пару дней назад, — сказал он негромко. Голос его был мягким, без обычной учительской назидательности. — Вы скрываете ото всех свои слёзы. А до этого, пару часов загодя, смеялись над историей про Гермеса, который украл коров у Аполлона и заставил их ходить задом наперёд, чтобы следы путать. Этельфледа вздрогнула, подняла глаза. — Вы заметили. — Я старый, дитя моё, но не слепой. — Орм чуть улыбнулся. — Вы хорошо скрываете свои чувства. Очень хорошо. Лучше многих взрослых. Но от меня не укрылось. Она долго смотрела на него. В голове бились мысли: рассказать? Не рассказать? Он учитель, он мудр, он... но можно ли ему верить? — Учитель, — сказала она наконец тихо. — Я хочу попросить вас об одном. — О чём же? — Поклянитесь Богом, что наш разговор останется в тайне. Что вы никому не скажете. Ни Утреду, ни Данстану, никому. Орм выпрямился. Лицо его стало серьёзным, почти торжественным. — Вы хотите исповедоваться мне, дитя? — Да. Он помолчал, глядя ей в глаза. Потом медленно перекрестился. — Клянусь Господом нашим Иисусом Христом, Пресвятой Девой Марией и всеми святыми, — сказал он твёрдо, — что ни одно слово из того, что ты скажешь мне сейчас, не выйдет за пределы этой комнаты. Но взамен, дитя, и ты должна хранить мои тайны, если когда-нибудь узнаешь их. — Клянусь, — прошептала Этельфледа. Орм кивнул. Сложил руки на коленях, приготовился слушать. И Этельфледа выплеснула всё. Не про магию, не про Годиву, не про яблоко — про это она не могла сказать никому. Но про Осберта, про боль, про несправедливость, про то, что она даже на похороны не попала, — всё. — Его убили, учитель, — голос её дрожал, срывался, но она говорила, говорила, не останавливаясь. — Дядю... он был мне как отец. Мне никто не сказал. Они скрыли. Утред скрыл. Все скрыли. — Дитя... — начал Орм. — И теперь его называют предателем, — Этельфледа уже не сдерживала слёз. Они текли по щекам, падали на платье, она их не вытирала. — Говорят, он хотел отравить короля. Но это ложь! Он не мог! Он всю жизнь королю служил... он был честным. Самым честным из всех, кого я знала. — Я знал Осберта, — тихо сказал Орм. — Немного, но знал. Он не был предателем. — А теперь его дочери — дети предателя. Года, Клэра... от них все отвернулись. А я здесь, в тепле, с уроками и книгами, и ничего не могу сделать. Даже на могилу ему не прийти. Даже попрощаться не дали. Она замолчала, задохнувшись. Слёзы душили, не давали говорить. Орм медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, приобнял её за плечи и притянул к себе. Этельфледа уткнулась лицом в его грудь, в тёплую шерсть рясы, и наконец позволила себе плакать. Не тихо, не скрываясь — навзрыд, как ребёнок, потерявший всё. Орм молчал. Только гладил её по голове, по растрёпанным волосам, и ждал. Свечи горели, за окном падал снег, время текло мимо них. Этельфледа плакала долго. Всхлипы становились тише, дыхание ровнее, слёзы иссякли. Она лежала, прижавшись к старому учителю, и чувствовала странное спокойствие — впервые за эти дни. И вдруг, сквозь усталость и опустошение, она уловила запах. Едва заметный, почти неуловимый, но такой знакомый, что сердце пропустило удар. Запах леса, грибов, Джека... Она отстранилась резко, посмотрела на Орма. Он смотрел на неё спокойно, с мягкой, чуть грустной улыбкой. Ничего необычного — старик как старик. Показалось. Просто показалось. Переживания. Этельфледа вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула. — Простите, учитель. Я не должна была... — Не должна была что? — перебил Орм. — Плакать? Дитя, ты имеешь право плакать. Ты имеешь право горевать. Ты потеряла близкого человека, и никто не дал тебе даже оплакать его по-людски. Если бы ты не плакала, я бы забеспокоился. Он взял её руки в свои. — То, что ты сказала мне, останется здесь, — он коснулся пальцами своей груди. — Между нами. Ни Утред, ни Данстан, никто не узнает. Клянусь ещё раз, если надо. — Не надо, — прошептала Этельфледа. — Я верю. Орм помолчал, потом сказал: — Знаешь, дитя, я прожил долгую жизнь. У меня не было своих детей. Не сложилось. А теперь я стар, и единственная отрада — это книги и редкие ученики. Но с тобой... — он улыбнулся. — С тобой я готов делиться не только знаниями. Если тебе нужен друг в этом доме — я буду им. Этельфледа посмотрела на него долгим взглядом. — Друг, — повторила она тихо. — У меня никогда не было такого старшего друга. — Ну, теперь будет. — Орм протянул ей руку, как мужчины жмут друг другу при сделке. — По рукам? Этельфледа улыбнулась сквозь остатки слёз и вложила свою ладонь в его. — По рукам. Они сидели ещё долго. Говорили о пустяках — о книгах, о древних историях, о том, как пахнет снег за окном. А потом Этельфледа пошла к себе, чувствуя, что на душе стало чуть легче. Гарольд возвращался с охоты затемно. Усталый, продрогший, но довольный — пару зайцев всё-таки взяли, будет чем поживиться на ужин. Он ехал шагом, пропуская вперёд загонщиков с собаками, и рассеянно оглядывал окрестности. Знакомый лес, знакомые поляны, всё как всегда. И вдруг его взгляд упёрся в дерево. Старый дуб на краю поляны, раскидистый, мощный, — Гарольд помнил его ещё с детства. Под этим дубом они с Осбертом и Адамом когда-то играли, потом сидели с девушками, потом... да мало ли что было. Дерево всегда стояло зелёное, крепкое, даже зимой его голые ветви казались живыми, упругими. Сейчас оно выглядело мёртвым. Ствол почернел, кора облупилась, ветви торчали сухими корягами, без единой почки. Будто всё сразу, за одну ночь, высохло и умерло. Гарольд осадил коня, вгляделся. Мороз по коже пробежал не от холода. — Что за чертовщина... — пробормотал он. Подумал было подъехать, но что-то удержало. Какое-то суеверное чувство, неясная тревога. Он дёрнул поводья и направился к дому, стараясь не оборачиваться. В голове билась одна мысль: дерево это всегда было символом чего-то... Чего-то, связанного с Осбертом, с Адамом, с теми, кто ушёл. В усадьбе он велел подавать ужин в малый зал и послать за Годой и Клэрой. Альда, встретившая его в дверях, удивлённо подняла бровь, но спрашивать не стала. За столом было тихо. Года сидела напряжённая, как струна, готовая к любой неприятности. Клэра — бледная, с красными от слёз глазами, но старалась держаться. Ели молча, только ложки стучали о миски. Гарольд отодвинул тарелку, отхлебнул вина и заговорил: — Я знаю, что вы не самого лучшего обо мне мнения. Года подняла глаза, Клэра замерла. — Всю жизнь мы с Осбертом огрызались друг на друга, — продолжал Гарольд. — Это правда. Но вы обе росли на моих глазах. Я груб, я не сахарный, но я не враг вам. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Осберт был достойным человеком. Достойным отцом. Другом. Братом. Врагом иногда — но это дела давние. И олдерменом он был хорошим. Вы имеете право ходить по всем землям Уэллсбери как племянницы олдермена. Но я не могу заставить людей перестать считать вас дочерьми предателя. У каждого на этот счёт своё мнение. Клэра сжалась, Года стиснула ложку так, что костяшки побелели. — Однако, — Гарольд поднял палец, — на моих землях ваш отец считаться предателем не будет. Никому не будет позволено топтать его имя в грязи. И я беру на себя ответственность защищать вас от тех, кто хочет причинить вред дочерям Осберта. Клэра переглянулась с Годой. В глазах младшей мелькнула надежда, старшая оставалась настороженной. — Взамен? — спросила Года, отодвигая кубок с вином. Голос её звучал ровно, но внутри всё кипело. Гарольд усмехнулся — уважительно, без издевки. — Взамен вы будете слушаться законов Уэллсбери, вести себя уважительно ко мне и к нашей семье. Будете помогать Альде по хозяйству, как и должно быть. Вам предоставляется возможность брать лошадей и ездить куда хотите, но если вы задумаете поехать к Осберту — делайте это так, чтобы вас не видели. Людям лишние разговоры ни к чему. Года молчала, обдумывая. Клэра не выдержала: — Ты же знаешь, дядя, что отец не думал травить короля? — спросила она, и голос её дрогнул. Гарольд посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Знаю. Осберт грудью был готов стоять за свою землю и народ от соседей, а уж тем более от датчан. При дворе есть прямые враги короля. Что им стоит оболгать вашего отца? Он отхлебнул ещё вина. — Я буду стоять на том, чтобы земли Осберта перешли мне, может выкуплю их. А дальше — как знать, что случится с Эдуардом или со мной. — Он помолчал. — Коли умру, Тед тебе сразу отдаст всё, раз вы дружите крепко. А может, Этельфледа западёт в сердце строгому принцу, если он, конечно, выживет в войне со своими сводными. Года сжала ложку так, что та жалобно хрустнула. Металл прогнулся под пальцами. Гарольд бросил взгляд на свой кубок. Вино плескалось тёмной гладью, и в этой глади вдруг проступило лицо. Адам. Молодой, светлый, каким был при жизни. Смотрел прямо на него. Рот Гарольда вмиг высох, по спине пробежал холод. Он моргнул — лицо исчезло, осталось только вино. От Годы не укрылся ужас, мелькнувший в его глазах. Она ничего не сказала, только перевела взгляд на свой погнутый прибор и медленно разжала пальцы. — Мы можем лишь отблагодарить — сказала она ровно. — Но если ты что плохое против нас задумал, знай, что мы тогда не останемся тут. У нас есть куда поехать. У нас есть родственники матери. Гарольд кивнул. Ужин закончился в тяжёлой тишине. Сестры поднялись, поклонились и вышли. В коридоре Клэра схватила Году за руку. — Года... ты видела? Он... он будто призрака увидел. — Видела, — коротко ответила Года. — Но не наше дело. Нам своё решать надо.