Назови меня… хоть как-нибудь

Им было пятнадцать — возраст, когда мир кажется слишком большим, а ты сам слишком маленьким, особенно если живешь в детдоме. Здесь всё всегда было громче, резче, грубее. Слова летали в воздухе, как камни, и часто били больнее, чем синяки. В тот день они сидели в углу спальни — Серёжа читал старую книгу, Олег пытался не уснуть, уткнувшись в его плечо. И всё бы было спокойно, если бы к ним не подошла очередная компания мальчишек. — Эй, вы двое, — протянул один. — Опять сидят вместе… Педики. Серёжу в приюте дразнили ещё с младших групп. Сначала — из-за рыжих волос, потом — из-за того, что слишком умный, слишком тихий, слишком “правильный”. Его называли “ботаном”, “учёным”, “рыжим”, “заучкой” — да всем, что приходило в голову другим мальчишкам, которым нужно было на ком-то сорвать злость. Он давно научился делать вид, что не слышит. Иногда помогало. Иногда — не очень. Но это было привычно. Скучно даже. Но новое слово прозвучало так, будто им плеснули холодной водой в лицо. Серёжа поднял глаза, но ничего не понял. Олег даже не шелохнулся — словно не услышал, но Серёжа знал: услышал. Он всегда слышал. Ребята хихикнули, хлопнув дверью, и ушли, оставив за собой мерзкий осадок. Серёжа медленно повернулся к Олегу. — Ты… знаешь, что это значит? Олег пожал плечами, глядя куда-то в пол: — Не знаю. Ну… обзываются, наверное. Они всегда обзываются. Но слово не отпускало. Оно висело в воздухе и зудело, будто требуя объяснения. Позже, вечером, когда все уже почти спали, Серёжа вышел в коридор — просто подышать. Возле лестницы толпились трое старших ребят, обсуждая какой-то фильм. — Говорю вам, тупой, — бормотал один. — «Назови меня своим именем»… ну этот, про педиков. Смотреть нечего. — Фу, да, — фыркнул другой. — Чего они вообще там… как будто нормальных фильмов нет. Сережа замер. Его сердце вдруг забилось чаще. Фильм? Про педиков? Впервые у слова появилось хоть какое-то содержание. Он втянул воздух, сделал вид, что идёт дальше, но внутри уже всё крутилось. Он вернулся в комнату и тихо-тихо позвал: — Олег… проснись. Олег приподнялся, сонный, лохматый, только глаза блестят настороженно. — Что? Серёжа сел рядом, чуть ближе, чем требовалось. — Я… кажется, знаю, где узнать, кто такие… ну… те. — Он запнулся, прокусив губу. — Фильм есть. Сегодня в нашем кинотеатре. Олег медленно моргнул. — У нас нет денег. — Зато есть окна, — шепнул Серёжа, и в его глазах вспыхнуло озорство. — Помнишь, как мы на «Мстителей» залезли? Олег хмыкнул. — Тогда ты чуть ногу не сломал. — Зато посмотрели, — улыбнулся Серёжа. Он протянул руку — короткий жест, понятный только им. И Олег взял её без сомнений. Кинотеатр, в который они шли, был одним из тех старых питерских зданий, которые будто застряли между эпохами. Фасад — облупленный, с потемневшей лепниной, переживший и дожди, и северные ветра. Над входом висела старая вывеска с частично перегоревшими лампочками, мигающими в такт сырому питерскому вечеру. Внутри пахло всем сразу: карамельным попкорном, влажными куртками, холодным камнем и чуть-чуть — старой пленкой. Коридоры были узкие, тусклые, неровно освещённые жёлтыми лампочками, от которых стены казались теплее, чем были на самом деле. Всё выглядело немного грустно, немного трогательно — и очень по-питерски. Такой кинотеатр мог бы стоять только здесь, в городе, где даже старые здания умеют хранить тепло под мокрым небом. Он был старый, облупленный, с разбитой плиткой у входа. Сбоку — то самое окно, через которое они уже однажды тайком пролезали. Щель между рамой и кирпичом была маленькой, но Серёжа был ловким, а Олег — сильным. Притихнув, они протиснулись внутрь, едва не задев ведро с шваброй. Тёмный коридор, запах попкорна, щелчки старого проектора — всё это казалось опасным и волшебным одновременно. Зал был полупустой. Они спрятались на заднем ряду, как всегда, прижавшись плечами. Когда фильм начался, они смотрели не мигая. Он оказался не таким, как они ожидали. Он был медленным, солнечным, почти прозрачным. Италия в кадре казалась другой планетой — не серой, не прохладной, как их родной Питер, а наполненной золотым светом, от которого щуришься даже в темном зале. Серёжа смотрел, как герои едут на велосипедах вдоль холмов, как по вечерам играет ленивый свет, как воздух дрожит от тепла, будто сам пропитан чувствами. Дом, в котором разворачивалась история, был шумным и живым: книги на столах, фрукты в мисках, открытые окна, ветер, говорящий с занавесками. Для них, пацанов из детдома, всё это выглядело как сказка — не магическая, не фэнтезийная, а такая, которая могла бы быть у кого-то настоящая. Олег не отвёл взгляд ни разу. Ни в тот момент, когда герои гуляли под солнцем. Ни тогда, когда музыка становилась тёплой и хрупкой. Ни когда чувства становились слишком настоящими, слишком искренними, слишком похожими на… что? На то, что они сами не умели назвать. Серёжа в какой-то момент тихонько положил ладонь на сиденье между ними — не ближе, не дальше — просто рядом. И Олег медленно сдвинул свою. Их пальцы не соприкоснулись, но были в опасной близости, как дыхание возле губ. Когда фильм закончился, они сидели еще долго — будто боялись разрушить тишину. А потом выбрались через то же окно и пошли по ночной улице. Свет фонарей был мягким, воздух прохладным и свежим. У обоих на лицах были тихие, тёплые улыбки. Не смешки — а что-то серьёзнее. Глубже. Олег первым нарушил молчание. — Значит… педики? — спросил он спокойно, без насмешки, будто просто уточнял факт. Серёжа посмотрел на него, задержал взгляд на чуть дольше, чем нужно. И кивнул. — Педики. И улыбнулся шире. Олег тоже. И больше слово уже не ранило. Оно вдруг стало мягким и теплым. Безобидным.