дуель кровавых смычков

а потом у кевина зазвонил телефон. рико увидел имя на экране ещё до того, как кевин его принял. жан. и увидел, как лицо друга озарилось той самой, мгновенной, живой улыбкой, которую он теперь ненавидел пуще всего. — привет! — кевин бодро ответил, отойдя на пару шагов. — а, мы в парке гуляем... да, с рико... тишина. рико слышал бубнёж в трубке, но не разбирал слов. — о, отличная идея! — воскликнул кевин через минуту. — конечно, давай к нам! будет прикольно втроём поболтать. он отключился, повернулся к рико, всё ещё сияя. — жан рядом оказался, в библиотеке. сейчас подойдёт, круто же? рико не ответил. он просто смотрел на кевина. на этого человека, который только что, одним предложением, одним «будет прикольно», не спросив, не увидев, не почувствовав, стёр ту хрупкую паутину понимания, что только что начала плестись между ними. он пригласил рану на их прогулку. пригласил яд в их тишину. и забыл спросить. жан пришёл быстро. его смех, его шарф, его истории о париже врезались в их шагающий дуэт, как нож в мягкое масло. кевин оживился ещё больше, подхватывал шутки, спрашивал о деталях. рико шёл сзади. он не говорил ни слова. весь оставшийся час он был тенью, молчаливым призраком на краю их оживлённой беседы. он слушал, как его прошлое, настоящее и, возможно, будущее говорит по-французски с лёгким акцентом, а его лучший друг смеётся в такт, как отбивают дробь на похоронах. и в его голове, поверх смеха и разговоров, снова зазвучал тот самый ритм. только теперь слова поменялись. они бились в такт его шагам, глухие и неумолимые: никогда-никогда-никогда. он понял. его не заменят в будущем. его уже заменили. прямо сейчас. и он даже не имел права возразить, потому что со стороны это выглядело как «прикольная прогулка втроём». а изнутри это было похоже на то, как тебя медленно, по сантиметру, закапывают заживо, а сверху кто-то беззаботно насвистывает твой любимый мотив. в таких муках прошёл месяц. или два. рико сбился со счёта. дни сливались в одно сплошное, тусклое пятно, пронизанное только двумя звуками: смехом кевина и бархатным голосом жана, всегда звучавшим в унисон. кевин отдалился. это было не резко, не со скандалом. это было тихо, как таяние льда. теперь, когда бы рико ни позвонил, ни написал — кевин был с ним. с моро. с этим напыщенным французом, который встроился в его жизнь, как отточенный ключ в чужой замок. каждый божий день они шли гулять. два силуэта на фоне заката, которые раньше были его и кевина. каждый выбор, каждый взгляд, каждый смех — всё было не в его пользу. рико перестал быть альтернативой. он стал назойливым фоном, о котором вспоминали, только чтобы вежливо предложить «составить компанию». он больше не мог терпеть. терпеть эти трепетные взгляды кевина, которые больше не находили его в толпе. аплодисменты после концертов, которые выкрикивали одно имя — «жан моро!» — и звучали в его ушах насмешкой. он хотел вернуть всё. не просто внимание — саму структуру мира, где он был центром, а кевин — его вечным и единственным спутником. а сейчас он был ровно тем, о чём говорил моро в той злополучной аудитории: старой, пыльной игрушкой на верхней полке. которую берегут из сентиментальности, но в которую уже не играют. очередной день. последние аккорды репетиции замерли в воздухе. кевин, ещё не оторвавшись от рояля, обернулся к жану с тем самым, сияющим лицом. — жан, это было прекрасно! ты играешь как настоящий профессионал. я такого тембра ещё не слышал! рико, стоя спиной, просто начал складывать ноты в футляр. движения были резкими, механическими. он чувствовал на себе взгляд. не кевина — тот его уже не замечал. взгляд жана. тяжёлый, оценивающий, пронизанный холодным пониманием. тот самый взгляд, что унижает без единого слова. — да что ты, кевин, — прозвучал бархатный, скромный голос с лёгкой, наигранной смущённостью. — я играю как все. ну, разве что... немного лучше некоторых. пауза перед последними словами была микроскопической, но для рико она растянулась в вечность. «Некоторых». слово повисло в тишине зала, отяжелевшее презрением. жан не назвал его по имени. он даже не посмотрел прямо. но это было послание, запущенное точно в цель, как стрела. он имел в виду его. его игру. его существование. фраза ударила рико прямо под дых. воздух вышибло из лёгких. в глазах потемнело. он не сказал ни слова. не попрощался. просто развернулся на каблуках и вышел из аудитории, хлопнув дверью так, что с пюпитра упал метроном, застучав в такт его бешено колотящемуся сердцу. он шёл по пустому коридору, и в его голове, наконец-то, после месяцев хаоса, боли и белого шума ярости, созрел план. не импульс. не порыв. а холодный, отточенный, безупречный в своей чудовищной простоте план. шаги отдавались эхом, отсчитывая последние секунды чьего-то будущего. рико остановился в переулке. темнота здесь была гуще, воздух — холоднее и пахнет сыростью, старым кирпичом и гниющей листвой. именно здесь, в двух шагах от запасного выхода школы, всегда горел одинокий, полуразбитый фонарь, отбрасывая нервные, прыгающие тени. он прислонился спиной к шершавой стене, позволяя холоду просачиваться сквозь тонкую ткань куртки. в ушах стоял гул, но поверх него, чётко и ясно, как отстроенная нота, звучала фраза. — это я сторожевой пёс..? он прошептал её в пустоту, и слова повисли в воздухе, смешавшись с парой от дыхания. не вопрос. не сомнение. констатация. приговор самому себе, который он сейчас собирался обжаловать самым радикальным способом. сколько прошло? минута, две, десять? время в этом ледяном ожидании потеряло смысл. оно текло по каплям, каждая из которых была похожа на звук метронома в пустой аудитории — размеренный, неумолимый, отсчитывающий обратный отсчёт до конца чего-то важного. и вот он появился. из темноты в полосу жёлтого света шагнул силуэт. лёгкая, уверенная походка, знакомый абрис — прямая спина, непринуждённо закинутый на плечо футляр для скрипки. жан шёл, глядя под ноги, возможно, насвистывая что-то под нос. ту самую мелодию, что сегодня вызвала у кевина тот самый, сияющий восторг. он появился, как и тогда. в тот злополучный день, когда всё и началось. когда их с кевином гармония, их мирок для двоих, дал первую, едва слышную трещину. а потом трещина разрослась, превратилась в пропасть, и теперь от былой симфонии остался только этот оглушительный, гулкий треск в его ушах, который не умолкал ни на секунду. и в этот миг, когда жан поравнялся с ним, рико рванул вперёд. движение было резким, точным, лишённым всякой театральности. не крик, не предупреждение — чистое, сконцентрированное действие. он схватил жана за шею с силой, о которой сам не подозревал, прижал к кирпичной стене. удар спиной о камень прозвучал глухо. тишина. в которой должна была вот-вот начаться их последняя, немедленная дуэль. холодная кирпичная стена впивалась в спину жана. моро выдохнул облачко пара, пытаясь вырваться, но пальцы на его шее лишь впились глубже, стальные и безжалостные. он поднял взгляд. —ри... рико? — заикаясь, выдохнул он. лицо расплывалось в темноте, но этот профиль, эти холодные, выточенные словно клинок черты... — это шутка, oui? где кевин? рико молчал. кривая и неудержимая улыбка, поползла по его лицу сама, против его воли. не смех — судорога. ты видишь? видишь, как он всё ломает? даже сейчас. первое слово — не «помоги», а «где кевин?». он разрывает связь. разрывает нас. это диссонанс. эта фальшивая нота в идеальной композиции. жан слишком быстро всё понял. глаза, цвета утренего тумана, округлились от страха перед неизбежным. грудная клетка заходила ходуном, пытаясь втянуть воздух, который больше не поступа в его лёгкие. его пальцы, привыкшие к тонким кистям и смычку скрипки, царапали руки рико, беспорядочно, хаотично. морияма чувствовал, как под его ладонью бьётся сердце жана, учащённо, панически, сбиваясь с ритма. так биться не должно. ритм сбит. как струна, лопнувшая в финале симфонии. ч должен это остановить. вернуть тишину. вернуть чистоту звука. моро начал хрипеть. хвук был грубым, рваным, резал слух, будто смычек по расстроеным струнам. этот звук...он не входит ни в одну партитуру. он лишний. как и сам жан моро. лишняя нота в совершенном дуэте. убрать диссонанс и гармония вернётся. кевин вернётся. ко мне. его руки, будто помимо его воли, сжались сильнее. не он сжимал. сжимал порядок. хаос надо было исправить. — рико... — сдавленно прохрипел жан. не вопрос. не мольба. констатация. его имя стало последним словом француза. последним. и это... правильно. этим какафоничным звуком он поставил точку в своей жизни. тело в его руках обмякло, потеряв ту утончённую, артистичную пластику. слёзы, что катились по щекам, застыли, как кристаллы на морозном стекле. рико в ужасе отшатнулся, и бездыханное тело рухнуло на асфальт с тихим, почти беззвучным шумом, словно упала белая перчатка. тишина. идеальная, абсолютная тишина. ни хрипов, ни фальшивых нот, ни его бархатного голоса с лёгким французским акцентом. который он так ненавидел. тишина. как и должно было быть. —о господи...— прошептал рико, глядя на свои руки. они дрожали, но были пусты. диссонанс был устранён. но в глубине души, под накатывающей волной животного ужаса, шевелилось другое чувство. не раскаяние. а... облегчение. чудовищное, леденящее облегчение. теперь всё может вернуться на круги своя. теперь можно всё исправить. он сделал шаг назад, отрывая взгляд от тела, которое уже не подавало признаков жизни, помеха, которую устранили. он не убил человека. он исправил ошибку. стёр фальшивую ноту. и теперь партитура — он и кевин — снова может быть исполнена в совершенной гармонии. перед тем как уйти, рико с предельной, маниакальной осторожностью — той же, с какой он настраивал скрипку, — убрал все следы своего присутствия. вытер ладони о штаны, поправил воротник, убедился, что в лужах не осталось отражения. и растворился в темноте переулка. морияма шёл по тёмной улице, которую освещали лишь редкие, хриплые фонари. воздух был холодным и чистым. слишком чистым. в нём не было запаха дорогого лака для волос и бархатного смеха. тишина. как и должно было быть. через пару кварталов телефон завибрировал в кармане толстовки. рико, не глядя, поднёс его к уху. —алло? ответом были не слова, а звук. сначала — прерывистое, влажное дыхание. потом — сдавленный, животный стон, который разорвался в рыдание. и наконец, голос, который рико знал лучше собственного, но теперь неузнаваемый, раздавленный горем: —ри... рико... боже... боже... сердце в груди у рико сделало резкий, болезненный толчок. и в тот же миг по его лицу, против воли, растеклась улыбка. широкая, нервная, оскал, полный триумфа и ужаса. он звонит МНЕ. мне первому. снова. как раньше. —Кевин?! Кевин, что случилось?! где ты? — его собственный голос прозвучал идеально: паника, забота, готовность броситься на помощь. актерская игра его жизни была безупречна. он впился ногтями себе в губу, до боли, до крови, пытаясь физически сорвать эту предательскую гримасу с собственного лица. —...Жан... — выдавил на том конце провода кевин, и имя прозвучало как последний стон. — его... его там... в переулке за школой... он... О БОЖЕ, ОН НЕ ДЫШИТ, РИКО, ОН НЕ ДЫШИТ! рико замер. он слушал, как его лучший друг, его солнце, его причина всего, задыхался от горя, которое он сам и причинил. каждое рыдание кевина било по его сознанию, как молоток по хрустальному бокалу. —я... я шёл к тебе... хотел заскочить... а он... он просто лежит... и глаза... — голос кевина сорвался в нечленораздельный вопль, полный такой боли и отчаяния, которых Рико не слышал от него никогда. даже когда умирала его собака. даже когда родители разводились. это была боль нового уровня, и рико был её архитектором. —слушай меня, — голос рико стал твёрдым, командным, спасательным кругом, который он бросал в море слёз, которое сам же и создал. — не трогай ничего. отойди. сейчас же отойди и вызови полицию. понял меня? полицию и скорую. ничего не трогай. —но он... он же мёртв... — простонал кевин. —ВЫЗЫВАЙ! — рявкнул рико, и в его команде была не забота, а паническая необходимость стереть последние следы. потом, переведя дух, мягче: — я уже бегу к тебе. всё будет хорошо. я с тобой. на другом конце что-то пробормотали. потом — гудки. кевин отключился. рико опустил руку с телефоном. он стоял посреди пустынной улицы, и тишина вокруг больше не была идеальной. она была оглушительной. в ней зазвучало эхо его собственных слов: «всё будет хорошо». ложь. грандиозная, чудовищная ложь. он поднял руки перед лицом. те самые руки, что только что наводили порядок. теперь они выглядели чужими. инструментами. орудиями. и тогда в абсолютной тишине его черепа зазвучал голос. не громкий. шёпот. но шёпот, который перекрывал все мысли, как соло первой скрипки заглушает весь оркестр. «что ты наделал?» рико вздрогнул, озираясь. никого. «ты послушай, как он плачет. это твоя музыка теперь. твоя симфония. из слёз и лжи». — заткнись, — прошипел он в пустоту. «он звонил тебе. искал защиты. у того, кто его и убил. смешно, да? идеальная шутка. ты — кульминация этого ужаса». — ЗАТКНИСЬ! — его крик, дикий и разорванный, гулко прокатился по спящей улице, отразился от стен и вернулся к нему многократным, насмешливым эхом. заткнись заткнись заткнись... но голос не умолк. нн стал тише, интимнее, вкрадчивее, прямо в ухе: «ты думал, ты вернёшь гармонию? ты её уничтожил. навсегда. он никогда не будет прежним. и всё из-за тебя. ты не король. ты — монстр. и теперь ты это знаешь». рико схватился за голову, пытаясь физически выдавить оттуда звук. но он шёл не извне. он шёл изнутри. из той самой пустоты, которая образовалась на месте «помехи», которую он устранил. пустота оказалась живой. и она говорила с ним. он больше не слышал город, не чувствовал холод. он слышал только этот голос и видел перед глазами одно: пустой переулок и кевина, стоящего на коленях над телом, которое было ещё тёплым от его рук. гармония не вернулась. она умерла, издав последний, фальшивый звук — его собственный голос, лгущий по телефону. теперь в его мире была только тишина, наполненная одним-единственным, неумолкающим шёпотом. этот голос не умолкал ни на секунду. он звучал, когда кевин, весь затравленный и посеревший, плакал в его плечо, на похоронах нана. рико обнимал его, гладил по спине, шептал пустые утешения, а в черепе, за костью лба, мерно, как метроном, отстукивало: «монстр. монстр. монстр». он звучал в школе, на уроках. учитель говорил о гармонии, а рико видел перед собой не ноты, а титры. чёрные буквы на белой доске, которые складывались в одно слово. «монстр». он слышал его в скрипе мела, в шепоте одноклассников. весь мир превратился в немое кино с одними и теми же, навязчивыми субтитрами. он не выдерживал. рико перестал выходить на улицу. заперся в комнате, которая теперь казалась ему звуковой камерой, где эхо его мыслей отражалось от стен и возвращалось к нему усиленным. он выходил только в школу и на репетиции — не потому что хотел, а потому что исчезновение тоже было бы признанием. признанием того, что голос прав. но смотреть на кевина стало физической пыткой. каждый взгляд был как удар током. рико ловил себя на том, что впивается взглядом в его шею — ту самую, что так похожа на другую, — и его тут же охватывала леденящая тошнота. он боялся. не того, что кевин вдруг поднимется и закричит «убийца!». нет. кевин не станет кричать. кевин — добрый. и в этом была настоящая, изощрённая жестокость. рико боялся того самого взгляда. того самого мягкого, разочарованного, окончательного презрения, с которым кевин смотрел на людей, предавшим его доверие. рико видел этот взгляд всего пару раз в жизни, направленный на других. он запомнил его навсегда. это был взгляд, который стирал человека из твоего мира, не удостаивая его даже ненависти. теперь он ждал этого взгляда на себе. каждую секунду. и это ожидание было хуже любой казни. на репетициях он играл. его пальцы находили ноты, смычок водил по струнам, но это была не музыка. это было ритуальное воспроизведение трупа. он думал, что, устранив жана, он снова настроит старые, такие любимые струны — их с кевином дружбу, их гармонию. но он ошибался. ужасающе, фундаментально ошибался. как струна, годами находившаяся в идеальном натяжении, рвётся от одного резкого, неверного движения смычка, так и всё, что было между ним и кевином, лопнуло в ту секунду, когда его пальцы сжались на чужом горле. не треснуло — именно лопнуло. оборвалось с тихим, навсегда умолкшим звуком. теперь между ними не было диссонанса. не было даже тишины. была пустота. зияющая, бездонная дыра, в которую можно было смотреть вечность и видеть только отражение своих дрожащих рук. а в ушах — монотонный, неумолчный шёпот, превращающий эту пустоту в персональный ад. гармонию нельзя было вернуть. потому что для гармонии нужны два целых, звучащих инструмента. а он свой — сломал. бсповоротно. рико пришёл раньше кевина и учителя. пустая аудитория давила тишиной, которая была уже не идеальной, а тяжёлой, как свинец. он поставил футляр со скрипкой на фортепиано. прикосновение к замку вызвало спазм в горле — его готово было стошнить. он жил скрипкой с детства. музыка спасала его от хаоса дома. музыка свела его с кевином. музыка научила его любить — жёстко, собственнически, как умел только он. а теперь музыка убивала его. душила фальшивыми нотами, которые оказались правдой. морияма не был готов. не готов распрощаться с прошлым. не готов бежать от кевина, как трусливая девчонка. но и оставаться — было невозможно. его изящные, безупречные пальцы, знавшие каждую ноту, скользнули по струнам. голос в голове, тот самый, неумолчный, в этот мис стал не просто громким. он стал единственной реальностью. «ты думал, можно просто стереть? стереть нельзя. можно только сломать. как эту скрипку. как себя». рико не выдержал. его рука, будто отдельное, одержимое существо, сама взяла смычок. он казался неподъёмно тяжёлым, как пудовая гиря. одно резкое, яростное движение — не по струнам. поперёк них. звук не был похож ни на что. это был не музыкальный, а органический звук — хруст, скрежет, короткий, пронзительный визг. кровь появилась почти сразу, алая, тёплая, выступившая на тонкой бледной коже у основания пальцев, там, где их разрезала порвавшаяся струна. глаза рико расширились в настоящем, животном ужасе. зачем? он не хотел этого. не это было планом. план был — вернуть гармонию. исправить. «ничего нельзя исправить, — прошептал голос. — только уничтожить». кровь, тёплая и липкая, потекла по руке, скатилась с локтя и упала на тёмный, лакированный пол аудитории. кап. кап. звук был оглушительно громким в мёртвой тишине. и вдруг... голос замолк. не умолк — исчез. как будто его выключили. наступила тишина. не идеальная. абсолютная, вакуумная, всепоглощающая. и в этой тишине ударило, застучало, заглушило всё — его собственное биение сердца. гулкое, быстрое, паническое. оно заполнило собой весь мир, всю пустую аудиторию, всю его вселенную, в которой больше не было музыки. рико пошатнулся. ноги подкосились. он опустился на край сцены, как кукла с перерезанными нитями. в глазах поплыли тёмные пятна, плясали искры. это конец? не их с кевином истории — той конец наступил раньше. это конец его истории. жизни, которую он сам превратил в партитуру с одной-единственной, невыносимой нотой. дверь аудитории с тихим скрипом распахнулась.рико уже ничего не видел. чёрная пелена накрыла глаза, оставив только слух. он услышал, как кто-то роняет на пол тяжёлую папку с нотами. бум. рассыпающиеся листы. шорох. затем— полная, леденящая тишина. ни крика. ни вопля. и последней, отдалённой мыслью, проскользнувшей сквозь накатывающий мрак, стало: «интересно... он сейчас плачет?» а потом наступила та самая, долгожданная, совершенная тишина.