На финишной прямой?

      Опека пришла и к Ирине Константиновне. По-видимому, перед оформлением постоянной.       — Показывай, Даша, где ты живешь, что носишь, тетрадями похвастайся, еще чем-нибудь, — произнесла женщина.       — Меня бабушка сводила в магазин канцтоваров, — начала Дашка. — Купила тетрадок с картинками.       Девочка показала десяток тетрадей с достаточно плотными корочками и картинками в виде цветов.       — Пенал купила, набор цветных ручек, — продолжила Дашка. — Скоро купит рюкзак.       Дальше был просмотр гардероба, которым девочка тоже решила похвастаться. Сидели на той самой тахте, на которой Дашка спала.       — Ирина Константиновна, давайте холодильник теперь посмотрим, — произнесла женщина.       — Холодильник без предупреждения… — Ирина Константиновна явно замялась, но все же пошла на кухню.       Остаток полузасохшего сыра, маленький огрызок колбасы. Полпачки масла на блюдце. Еще что-то, лежащее по принципу «надо бы выбросить, да все некогда».       — Давайте в кастрюлю посмотрим, — предложила женщина. — И в сковородку.       В кастрюле было примерно полпорции супа. На сковороде — жареная картошка. В миске, закрытой тарелкой, четыре мини-котлетки.       — Ну и чем вам холодильник не угодил, чтобы его не показывать? — прокомментировала сотрудница опеки и не стала заглядывать ни в морозилку, ни в шкафы.       — Баба, а когда мы пойдем к католикам? — спросила Дашка.       — Зачем? — не поняла Ирина Константиновна. — Мы же в России, значит, православные. Ты же, вроде, крещеная.       — Да, — подтвердила Дашка. — А у католиков одежду раздают. И в церкви на том берегу тоже одежду раздают. Но у католиков просто интересно.       — Ну и пусть раздают, они раздают нуждающимся, — сказала Ирина Константиновна. — А тебе, если будет надо, купим. Или Антонина Петровна потом еще раз отдаст.       — А почему у Антонины Петровны брать можно, а у католиков нельзя? — не поняла Дашка.       — Антонине Петровне все равно кому-то отдавать, а там нуждающиеся заберут, — Ирина Константиновна сказала первое, что пришло в голову.       — И к евреям больше не пойдем? — спросила Дашка.       — За едой не пойдем, а праздновать их пасху — как хочешь, — ответила Ирина Константиновна.       У евреев Дашке нравилось не так сильно, как у католиков, поэтому больше никогда не ходить на какие-нибудь мероприятия девочка бы вполне пережила. Однако слушать орган девочка любила, хоть и каждый раз крестилась через правое плечопо православному обычаю на входе в церковь или на богослужениях, если туда случайно попадала.       — Даша, смотри, принесли платье прямо на тебя, — сказала женщина, когда Дашка зашла в костел после уроков.       Дашка посмотрела на платье: вообще мечта. То ли капрон, то ли атлас, голубое, с бантами и кружевами.       — Мерь и забирай, — красивую одежду хотелось все же отдать «в добрые руки».       — Футболку надо? — спросила женщина.       — Бабушка сказала, что пусть все это останется нуждающимся, — ответила Дашка.       — А ты теперь прямо совсем у бабушки живешь? — поинтересовалась женщина.       — Да, — подтвердила Дашка.       — Ну давай тогда другому кому-нибудь отдадим, — согласилась женщина.       — Баба, пожалуйста, забери меня от католиков, — позвонила Дашка.       Ирина Константиновна, приехав за внучкой, увидела пакет с платьем. Женщина из костела, по-видимому, понимая логику Ирины Константиновны, потихоньку ей сказала:       — Вы меня тоже поймите: хочется отдавать хорошую одежду в хорошие руки. Ну не могу я отдать платье тем, кто его превратят в мусор уже через четыре дня. Там футболок принесли — вот их не жалко и бомжам отдать. На вас есть очень красивая блузка, тоже на праздники. Ну или некоторые в таком ходят на работу. Я себе хотела взять, но на меня размером не подошло.       — Да вы что, неудобно, — опешила Ирина Константиновна.       — Неудобно — это когда красивую одежду, в которой не стыдно ходить на работу или на праздник, отдают алкашам, — ответила женщина.       Вскоре они возвращались домой с двумя пакетами вещей. Ирина Константиновна все же отдала пару тысяч на нужды костела — больше за вещи, после чего большую часть времени пыталась понять, сколько процентов вещей отойдет именно нуждающимся, а сколько будет отдано «приличным людям».       — Марина Исаевна, смотрите, что вам белочка осуществила в виде бердыча, — произнес Молохин, после чего поставил на стол Марины пакет с туфлями.       Марина открыла пакет, увидела явно новые итальянские туфли, опешила.       — Их явно из-за границы привезли — санкционочка, — произнес Молохин. — И явно почти не носили. Меряйте прямо сейчас.       Марина взяла туфлю — видно, что очень качественная, покрутила в руках. Классическая «лодочка» с минималистичными украшениями в виде складочек спереди, черная, толстенькая шпилька около семи-восьми сантиметров. Примерила — как на нее созданы.       — Вот и носите, — сказал Молохин.       — Спасибо… — опешив, выдохнула Марина.       Анна смотрела на нее, будто Молохин принес ей золотое кольцо, хотя более-менее бюджетные варианты явно стоили меньше, чем эти туфли.       — Bruno Magli, — произнесла Анна. — Марина Исаевна, у меня слов нет.       — Скоро вся наша кафедра будет у католиков одеваться, — пошутил Молохин. — Потому что никто не будет отдавать Bruno Magli алкашам, которые не оценят.       — А со стороны казалось, как будто Молохин ей эти туфли купил, — озвучила Анна.       — Я немного знакома с благотворительностью — вещи, которые получше, стараются отдать «своим», — ответила Воронкова. — Так что неудивительно. Ну кроме того, что Антон Викторович принес туфли Марине Исаевне. Но, думаю, дело в том, что какие-то вещи и Антону Викторовичу перепали.       Пришло время еще одной комиссионной пересдачи — по римскому праву. В комиссии была она, Марина, Воронкова и Анна.       — Марина Исаевна, принимаем максимально справедливо, максимально объективно, но тянуть — можете не тянуть, сколько уже можно, — произнесла Воронкова.       Повернулась к Анне добавила:       — Анна Геннадьевна, честно признаться, я утомилась. Принимаем так, как вы считаете нужным. Максимально справедливо, максимально объективно, но именно я тянуть не буду. Надоело.       — А что ж так? — заинтересованно спросила Анна.       — Сейчас расскажу, — ответила Воронкова.       Настена пришла на пересдачу около недели назад. Так как на даты летней пересдачи выпала ее болезнь, первую пересдачу перенесли на осень.       — Ну что, Анастасия, берите билет и готовьтесь, — произнесла Воронкова.       — Да смысл в этом, — махнула рукой Настена. — Я ж не учила.       — Анастасия, даже если преподаватель к вам хорошо относится, так говорить не стоит, — ответила Воронкова.       — Я этим летом была на Кунашире, ой, на Шикотане, — сказала Настена. — Отработала все долги перед мамой, больше ей ничего не должна. А потом… А потом как будто в голове все сломалось. Не могу. Сил никаких, ничего не хочу, учиться тоже не хочу. И кассиром в «Семерочку» тоже не хочу. И даже на очно-заочное в шарагу не хочу. Даже лежать и смотреть сериалы не хочется. Я с таблеток слезла, не очень аккуратно, но меня даже не ломало. Просто ничего не хочу.       — Анастасия, — Воронкова опешила. — Давайте вы сегодня вечером поготовитесь, а завтра придете и сдадите. Я ведомость подержу, вот только по причине вашего состояния здоровья.       — Хорошо, — ответила Настена.       На следующий день Надюшка, увидев Воронкову, сказала:       — Антонина Петровна, Настя просила передать, что она ничего не учила и не придет.       Воронкова для очистки совести немного подождала Настюшку, после чего сдала в деканат ведомость с двойкой.       Настена пришла вовремя. Вытянула билет, практически без подготовки начала рассказывать. Ответ, близящийся к идеальному, внимательно выслушала Воронкова, после чего сказала:       — И почему вы не могли так все выучить сразу?       — Беды с башкой, — произнесла Настена.       Настене подписали зачетку, после чего выпроводили в коридор.       — Вот точно, как говорится, беды с башкой, — произнесла Воронкова. — То ничегошеньки не могла выучить, то вот так отвечала. С глубоким историческим обзором и примерами из более поздних веков.       — Антонина Петровна, — осторожно сказала Марина. — Передайте ее матери, что у психиатра бы проверить. Шизофрения, которая дала дебют в районе лет двадцати и которая маскируется под депрессию — это неожиданно, но так бывает. Я была на практике в дурке и вот все это куда больше напоминает психотическое отделение, нежели невротическое. Там совершенно случайно упора в религию не было? Который не заметили или списали на что-то, типа: «Наконец-то пришла к богу после тяжелого развода».       — Нет, в религию не было, — ответила Воронкова. — А от матери я слышала, что Настюша начала увлекаться мистикой. И что к матери как-то похолодела. Ну к матери похолодела — там у них, как говорится, «высокие отношения», было, на что обижаться.       — Усталость, холодность — да я бы обязательно психиатра советовала, — произнесла Марина. — Тем более, что за что уже переживать? Все равно с таким анамнезом в судьи, по-видимому, не возьмут.       Пока Воронкова думала, как именно сказать все это матери Настюшки, во дворе раздался какой-то шум. Воронкова выглянула в окно — тишина, перешла в класс напротив, окна которого выходили на другую сторону — увидела «скорую» и санитаров, которые запихивали Настюшку в машину.       — Марина Исаевна, лучше бы вы, как говорится, по медицине пошли, — произнесла Анна, которая подошла к Воронковой вместе с Мариной.       — Ой, не, — махнула рукой Марина. — В образовании куда лучше.       — Ну с учетом того, что вас даже Молохин считают педагогом, а не юристом, может, и вправду ваше место в образовании, — сказала Анна.       Полная картина событий стала известна уже скоро: выйдя с зачета, Настя достала из сумочки свечу и, проведя какой-то то ли языческий, то ли выдуманный ритуал с сожжением свечи и тушением ее каплей собственной крови, поблагодарила Небесную Мать за то, что она помогла ей сдать зачет — девушка по одному разу прочитала ответы на каждый вопрос и легко воспроизвела материал, после чего планировала совершить еще один ритуал — Большое Благодарение Небесной Матери, которое бы помогло ей не просто пережить ближайший семестр, а сдать следующую сессию вообще без проблем.       Но вот незадача — для этого ритуала требовалась кровь минимум трех человек. И пока она сперва упрашивала, а потом решила директивно отловить двух студентов, чтобы они помогли ей закончить начатое, у нее и отобрали иголку, и вызвали «скорую», и кое-как удерживали разговорами возле будки охранника, что скоро придут два человека, которые с удовольствием поучаствуют в ритуале, а те, кто будет в нем участвовать добровольно, куда ценнее тех, кто будет участвовать без собственного желания. Надюшка немного успокоилась, а потом, увидев «скорую», достаточно успешно вспоминала все навыки самообороны, которые им пытался объяснить учитель ОБЖ в школе.       — Уважаемые коллеги, а что произошло на втором курсе? — через несколько дней спросила Вера Марковна. — Они что-то так возбужденно обсуждают, до сих пор успокоиться не могут!       — У них у одногруппницы шизофрения то ли нетипично, то ли, наоборот, типично, раз увидела Марина Исаевна, началась, — ответила Анна. — До этого мать ей года два депрессию лечила. У психиатра, кстати. И в больнице тоже, кстати.       — Не два года — года полтора, — уточнила Воронкова. — А с учетом того, что некоторые авторы считают, что шизофрению лечат не только нейролептиками, а с парой с антидепрессантами — я вчера интернет маленько почитала, — у нее клиническая картина, как говорится, могла и стереться. Тем более, что и развод был, и другие проблемы — все намекало именно на депрессию.       — И что дальше? — спросила Вера Марковна. — Вычеркивать ее из списка, не вычеркивать?       — А давайте спросим специалиста по болезням, по бедам с башкой, — сказала Анна. Подумав, уточнила. — Медсестру нашу. Как говорится, вот после такого и начинают говорить, что хорошая медсестра лучше хренового врача. Марина Исаевна, что дальше-то будет?       — Недели две в дурке, потом отправят домой на долечивание, — ответила Марина. — Когда выйдет на учебу — вот не знаю, не подскажу. Больничный, вроде, по классике месяц длится, а сколько в реальности — не знаю. На таблетках год сидят. И, как нам говорила одна женщина, до конца, до самого выздоровления обычно не долечивают. Потому что потом велик риск суицидов от осознания, что ремиссия может быть пятьдесят лет, а может и полгода. Так и оставляют чуть-чуть недолеченными, но не приносящими никому никакого вреда. Ну или это сугубо точка зрения той самой женщины, преподавателя нашего, а в реальности все делают, как положено.       — Вера Марковна, подождите, — произнесла Воронкова. — Никто же не знает, что будет дальше. Может, Настюша вернется на учебу, может, мать ее переведет на дистанционную вечерку. Может, не знаю, в программисты ее отправит — ну это же даже стереотип такой, что раз пришла шиза — надо становиться программистом. Ну это я к тому, что не верю, что пошлет в какое-нибудь ПТУ учиться на декоратора или реставратора. Да и не знаю я таких учебных заведений. В конце концов, выучится на юриста и будет на удаленке договоры составлять. Или чем-нибудь подобным заниматься. Ей же только госслужба закрыта, ну муниципальная тоже, а работать где-нибудь в юридическом отделе — кто помешает?       — Ой, сложно все это… — вздохнула Вера Марковна.