Точка возврата

Пуберт упрямо шел прихрамывая на правую ногу и едва дыша от уровня адреналина циркулирующего сейчас в его крови. Он всё-таки это сделал. Сделал это. Он… Он задыхался, на ходу ловя ртом воздух, но все равно упрямо хромал вперед. Вот-вот. Ещё немного и его семья наконец будет гордиться им. Он докажет им, докажем всем, что… Что смог. А потом завязывается драка с бывшими друзьями, вернее, бывшими… людьми, которыми он злодейски пользовался. И он дерется. Он должен. Он почти у цели. Он всё сможет. Уже смог. Он предал их. Пути назад уже нет, чтобы там не шептал тихий голос в глубине его сознания. — Оставьте его мне, — громко, как удар молнии звучит его голос. Голос, от которого у него поджимаются уши, голос, от которого по спине бегут мурашки, голос, которой он хотел бы больше никогда не слышать. Ведь его заткнуть он уже не сможет. Длинный, теплый, не смотря на недавний тесный контакт со снегом, голубой хвост оплетает его с головы до ног, буквально вынуждая замереть на месте. — Успокойся, — строго говорит, нет, приказывает голос и он застывает, не в силах даже восстановить сбившееся, к чертовой матери, дыхание. Он сейчас в обморок грохнется от гипоксии, и от страха, но препятствовать ему не сможет. — И что это было? Гэри разворачивает его лицо на себя, стальной хваткой удерживая за подбородок так, чтобы смотреть ему в глаза. Гипнотизировать взглядом больших жёлтых глаз. — Доволен тем, что натворил? — не замолкает голос, продолжая давить на ту слабую, жалкую сторону его создания, от которой он так упрямо пытался все это время избавиться. — Да, — тихо шепчет он, отводя взгляд, боясь, что ещё немного и в глазах появятся слезы. Злодеи не ревут, как глупые маленькие девочки. Но хватка становится жёстче, вынуждая смотреть не отводя взгляда. Он держит крепко, до синяков. Его руки едва заметно дрожат и, в отличие от Пуберта, дрожь эта никак не связана со страхом. Тут одна лишь ярость. Тихая, глубинная, потаённая злость. — И все это было только ради исполнения плана? — не отстаёт голос. — Надеялся, что твой папочка так проникается, что похлопает тебя по плечу и признает членом семьи? Они смотрят друг другу в глаза, как когда-то, когда он на мгновения позволял себе забыться, погружаясь в здесь и сейчас. Пожалуй, он погрузился слишком глубоко. По щекам текут слезы, но он их не чувствует. Дрожащими губами он шевелит что-то похожее на положительный ответ, но голос почему-то отказывает и в итоге он, трясясь, кивает. Кажется, змея напротив это не очень устраивает. — И все что было между нами лишь твоя гениальная игра? Он хочет кивнуть, нет, он должен кивнуть. Должен согласится, должен поставить точку во всей этой истории. Пусть он сядет за это в тюрьму, но он докажет… Докажет ведь? — Скажи мне это! — его встряхивают, как будто пытаясь привести в норму. — Глядя в глаза скажи, что все что было между нами для тебя ничего не значило! На последних словах змей полностью переходит в шипение высовывая свой длинный раздвоенный язык. Нужно ответить, кричит разум. Нужно все это закончить. Но все о чем он может думать это язык мелькающий перед лицом и его владелец, удерживающий его в своей мертвой хватке. Он открывает было рот намереваясь что-то сказать. Он даже не знает что. Просто глупо открывает и закрывает рот не пытаясь даже издать что-то отдаленно похожее на звук. Вместо этого перед глазами внезапно проносятся месяца проведенные вместе. Времена сближения, когда они не доверяли друг другу. Когда ругались, расходились, мирились. Когда впервые поцеловались и он смог наконец почувствовать этот невероятно длинный шершавый язык на своей коже и не только. И в этот момент у него перехватывает дыхание. С ним давно такого не случалось. Он дёргается опуская напуганный взгляд. Панически бьётся одна лишь только мысль. Нельзя чтобы он видел тебя таким! Беги. Беги! Он дёргается сильнее, но хватка не ослабевает. Перед глазами каким-то пятна. Он пытается вдохнуть, но во рту пустота. Воздух слово выкачали. И из его лёгких. И из мира вокруг. Он уже не дёргается. Его кто-то переворачивает. Когда он чувствует, что может шевелится то обхватывает горло руками, как если бы это помогло ему дышать. Почему он так напуган? Он ведь ничего ещё не сделал. Не успел испортить свою жизнь. Не разделил ее на до и после. Он не отключается, хотя очень хочет этого. Вместо этого он сидит, обхватив себя руками и медленно качается из стороны в сторону. — Да он с ума сошел, — раздается, сквозь вой и шум в ушах, знакомый голос. — С ним это уже было, — спокойно отвечает отстранённым голосом его змей. Его? Когда это он был твоим? Вот именно — никогда. И теперь то точно никогда не будет. Ты все просрал! Ты завалил дело. Ты опозорил родителей. Не смог доказать что хоть что-то из себя представляешь. Так ещё и умудрился по уши влюбится в того, кого должен был предать. Рыдания, до этой секунды, застывшие в глотке вдруг прорезываются и он тихо воет, сгибая ноги и утыкаясь в них зареванным лицом. — Этж его кроет, — удивлённо тянет первый голос. — И что с ним теперь делать? — Вы идите, он моя проблема. Как со всем разберётесь я дам окончательный ответ. И они остаются вдвоем. Вдвоем посреди пустынной заснеженной пустоши, где на мили вокруг нет ни признака какой-либо звериной души. От этих мыслей и без того нескончаемый поток слез усиляется ещё больше, а он, уже не скрываясь, воет во всю глотку, когтями впиваясь в несчастные уши. — Господи, это ж надо, — ворчит голос где-то сверху, а в следующий миг его резко дёргают вверх и хорошенько встряхивают. Несколько секунд он пытаясь собрать себя и свой рухнувший мир обратно. Несколько секунд его как тряпичную куклу дёргают туда-сюда. Наконец, он берет себя в руки настолько, что способен различить человека, вернее наполовину, напротив. Он молчит, смотрит затравлено понимая, что проиграл. И, якобы хитроумную, игру и свою собственную жизнь. — Закончил? Потому что я окоченею ждать пока у тебя истерика кончится! — ворчит Гэри, и вдруг, полностью обернувшись скользит ему за пазуху, под свитер, где, оборачивается в несколько плотных колец. На несколько секунд Пуберт застывает, продолжая мелко трястись от все не заканчиваюшейся истерики. Он собирается сделать шаг, но наступает на подвернутую ногу и падает в снег инстинктивно выставив руки и сгруппировавшись, чтобы не навредить Гэри. Несколько секунд они оба не шевелятся, а потом змей тихо фыркает и привычно для них, до этого злополучного дня, высовывает голову через растянутый ворот свитера. — И это так тебе плевать? — язвительно, но вместе с тем отстранено хмыкает змей. Пуберту хочется закричать в отправдание. С пеной у рта доказывать, что он любит его до потери пульса и жить без него не может. Вот только для всего этого уже слишком поздно. Он уже упустил свой шанс. Глаза вновь застилает влага и он сворачивается в клубочек не забывая при этом убедится, что его змею комфортно. Он воет совсем как в детстве, когда его брат и сестра не хотели с ним играть. Воет, как в тот день, когда отец впервые назвал его ошибкой. Воет, уткнувшись в теплую чешуйчатую кожу, совсем как… Он замирает. Даже давит в себе очередной всхлип. Вместо этого он открывает глаза и смотрит на Гэри. Тот смотрит в ответ. Ничего не говорит, не подтвержает, но и не опровергает. Просто смотрит. И почему то от этого, казалось бы ничего не выражающего взгляда, становится в тысяч раз больнее. — Так, а ну не смей! — шипит змей и внезапно перекидываясь обхватывает его лицо руками. Они целуются как в первый и последний раз одновременно. Жадно, мокро, нуждаясь. Ему хочется запомнить этот момент, хочется протянуть его до конца своей идиотской жизни. Но Гэри в итоге отстраняется. Змей смотрит тяжёлым взглядом в глубине которого плещется столько невысказанных обид. — Это не значит, что я тебя простил, — строго шипит Гэри, на что Пуберт согласно кивает, чувствуя, как на губах расползается глупая улыбка. Он лижет чужие сухие губы в каком-то истеричном порыве и все никак не может заставить себя перестать плакать. — Ты у меня будешь на домашнем присмотре! — пытаясь отстраниться, но не предпринимая для этого ни единого серьёзного порыва, ругается Гэри. Но Пуберту на это уже плевать. Ему дали ещё один шанс. Шанс доказать, что он ошибся. — Я серьезно! — Змей отстраняется вновь возвращая себе ту самую холодность во взгляде, от которой поджимаются уши, — если ты посмеешь выкинуть нечто подобное ещё хоть раз… Нет, если ты хотя бы подумаешь о подобном! Я лично тебя упеку за решетку с твоей сумасшедшей семейкой и добьюсь того, чтобы ты всю жизнь мучился от их идиотских насмешек! Кот отводит взгляд чувствуя себя бесконечно виноватым. То, что он сделал не прощается. В таком случае нельзя просто перевернуть страницу отношений и попробовать снова. Нет, это предательство. Самое что ни на есть настоящее. — Если тебе… — начал было он, путаясь в словах, все так же глядя куда-то в снег. В следующую секунду его вновь прерывают жарким затыкательным поцелуем после которого он удивлено возрился на то ли бывшего, то ли все же нынешнего парня. — Я не намерен выяснять отношения сейчас. Этот момент ещё настанет, но только тогда, когда мы разберемся со всем дерьмом, что ты успел натворить! И не раньше, чем я хорошенько отосплюсь и отогреюсь, и на этот раз без твоего бесконечного ёрзанья! Пуберт согласно кивает не решаясь спорить. В таких ситуациях не спорят, особенно когда на твоём лбу жирными буквами написано: предатель. — Иди уже, горе-злодей, — устало вздохнул змей, исчезая у него под свитером. — Нам надо встретиться с Ником и Джуди, чтобы они не надумали себе чего. И Пуберт, не смотря на раздраженный тон своего змея, с широкой улыбкой, больше подходящей на дрожащую гримасу, на лице, полном размазанных слез, бросился бежать абсолютно точно зная, что во второй раз уже точно не ошибётся.