hanauranai

— Хана-чë? — Ханахаки, Сакура-кун, это болезнь, которая поражает безответно влюблённого человека, — Суо на удивление, не улыбается, говорит как-то даже печально, но он тот ещё актёр, и Харука недоверчиво щурится: — Опять пиздишь? Никто, конечно же, уже не удивляется, каких простых общеизвестных вещей иногда не знает Сакура. И уж тем более никто не упрекает его за это. — К сожалению, Сакура-сан, на этот раз Суо-сан говорит правду. Эта болезнь — бич нашего времени, от неё нет лекарства. — околоменторским тоном пускается в объяснения Нирэй, — Больной ханахаки обречëн, если тот, кого он любит, не отвечает взаимностью. Симптомы настолько же красивы, насколько ужасны: в лëгких поражённого этой болезнью начинают расти цветы. На первой стадии появляется боль и затруднение при дыхании, на второй добавляется кашель, часто с лепестками или соцветиями, на третьей лëгкие постепенно полностью зарастают цветами. И цветы бывают самые разные: кто-то испытает на начальных стадиях только небольшой дискомфорт, если они мелкие, вроде незабудок, кому-то тяжелее, если это пионы или астры, но хуже всего тем, в ком прорастают цветущие деревья. Я читал о случае, когда из девушки проросла магнолия, жуть... Скорость развития тоже у всех разная. Но итог один: гибель. — Пиздец. И вообще ничë нельзя сделать?! — Сакура ошарашенно таращится на Нирэя, пытаясь уложить полученную информацию в голове. — Насильно мил не будешь, Сакура-кун, — Суо всё же улыбается на этот раз, только улыбка всë равно не доходит до глаза, она странно натянутая и будто болезненная, но он очень быстро берëт себя в руки, — а чувства — штука тонкая. Вот к примеру, ты можешь по собственному желанию прекратить смущаться по любому поводу? — Тц, да иди ты! — краснеет Харука, и Суо снисходительно смеётся: — Именно об этом я и говорю. Иногда не всё так просто, как хотелось бы. — И чë, каждый безответно вл.. влюблëнный обречён? Да ну, чушь какая-то! И вообще, как эта сраная болезнь понимает, взаимно или нет, а?! — Сакура победно, с видом разрушителя мифов, ухмыляется, сложив руки на груди: подловил, ха! Нирэй грустно качает головой: — Нет, заболевает не каждый безответно влюблëнный, конечно, тут, как и с любой болезнью, никогда не угадаешь, угрожает тебе что-то, или нет. Но хуже всего то, что поражëнного ханахаки губит его собственная тоска, и исцелится он, только если тоска исчезнет. — Так это получается... — Сакура делает сложное лицо, соображая, — Он типа сам себя убивает что-ль? — В каком-то смысле да, суть ты уловил правильно. — кивает Нирэй, — Даже если любовь на самом деле взаимна, если больной ханахаки не узнает об этом, не поймёт, не поверит в это, если не справится со своей тоской, то он всë равно погибнет. На последней стадии шансы выжить практически равны нулю — операция по извлечению остатков растений невероятно сложная, а поражение лëгких уже слишком серьёзное. — Понятно. Хрень это всё, короче. — припечатывает Харука, — Для нытиков каких-то. — Как знать, Сакура-кун, как знать...

🫀ﮩ٨ـﮩﮩ٨ﮩـﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

— Нет... Глаза Харуки расширяются от ужаса, тело слабеет, он снова, как в глубоком детстве, когда ещë не научился себя защищать, замирает маленьким несчастным крольчонком перед угрозой, с которой не в силах справиться. Но тогда максимум, что ему грозило, — это побои или словесные помои, а сейчас... Он видит всë: кровь, пузырящуюся на губах, стрëмный оттенок, он тебе не подходит совсем, сотри, чëрт побери; как неестественно натягивается чëрная майка, ломая и уродуя красивый силуэт груди и плоского живота, ну вот зачем, страшно, вырубай; стремительно теряющее краски лицо, как будто смерть увидел, ха-ха... ха... — но не может поверить, что это реально. Невозможно. Этого не должно происходить. Это могло случиться с кем угодно, но не с ним! Сейчас, вот сейчас этот придурок, как обычно, рассмеëтся, отвесит поклон после отличного розыгрыша и обломает эти чëртовы сухие щупальца, похожие на паучьи лапы, лезущие через грудину, раздвигая кости, разрывая плоть и кожу, а следом натягивая и протыкая тонкую чëрную ткань майки. Кровь мочит насквозь чëрные тряпки, течëт по ногам, лужей собираясь под белыми подошвами конверсов. Вокруг собралась толпа, у представления аншлаг, спешите видеть! Только у нас и только сейчас! На арене под куполом цирка загибающийся клоун! Кто-то сочувственно кривится, кому-то просто любопытно, какая-то девушка беззвучно плачет, закрыв рот ладонью, парочка бессердечных уродов пытается снимать всё на видео, но хмурый строгий пожилой мужчина огревает их тростью, отгоняя, словно стервятников, и сам достаёт телефон, но только для того, чтобы быстро, без лишних слов, вызвать скорую. Парню, корчащемуся у стены, скорее всего уже не помочь, но бороться всегда нужно до конца, до последнего вздоха. Иногда всё может решить лишь одна секунда времени, которой не хватило. Может быть, повезëт, и ещё есть призрачный шанс. Мужчина отворачивается и идëт дальше, не желая смотреть, чем всë закончится. Он сделал всё, что мог. А Харуке плевать на то, что творится вокруг. Грудь Эндо Ямато на его глазах пробивают ветви. В точности такие же красивые, изящные, как в парке, в который по весне все стремятся попасть, чтобы полюбоваться мимолëтным цветением. Но сейчас они страшные, невероятно мерзкие, уродливые, окровавленные, и, будто в насмешку, на них распускаются маленькие, нежные бутоны, словно забирающие драгоценную жизнь себе. Они напоминают оголëнную, лишëнную кожи плоть. Густо-рубиновая влага на тонких розовых лепестках цветов вишни вызывает тошноту. Сакура. Это грëбаная сакура! Но это не могло быть правдой! Ямато не мог тогда говорить всерьёз!

🫀ـــــﮩ٨ـــــ٨ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

Они сидят вдвоëм на лавочке спустя пару недель, когда их рожи после того памятного боя прекращают напоминать сомнительные шедевры современного искусства. Сакура частично ещё в пластырях, а Эндо — в маскирующем мейке и со слегка подведëнными чëрным глазами. Выглядит он, как какая-нибудь рок-звезда на деловой встрече в своëм этом, — внезапно! — костюме. Но трещит без остановки, машет руками, румянится, улыбается, весь сияет, — как восторженный мальчишка. И в какой-то момент так просто и спокойно, будто между делом, будто шутки чем-то подобным — это безобидно и забавно, говорит: — Знаешь, тогда, на лестнице, я сказал, что влюбился в тебя, но, выходит, малость напиздел. Я не влюбился, я полюбил тебя, Сакура. Харука в ступоре молчит, несколько мгновений, просто не понимая, как должен на это реагировать. Во-первых, в чëм вообще разница? Она есть? А во-вторых, полюбил? Его? Эндо Ямато любит его? Ладно тогда, после боя, Харука мог понять: влияние момента, адреналин, кровь кипела, сказал импульсивно, — но щас-то чë за бред! Он так и говорит, вспыхивая до корней волос: — Чë за бред! Да ты ж нихуя обо мне толком не знаешь, как и я о тебе! Мы реально знакомы от силы день! — Это не так, после нашего боя я знаю о тебе ооочень много. Любовь с первого взгляда, слышал о таком? — С первого с-колена-по-ебалу, ты имел в виду? Пошёл ты, я на это не поведусь, разводи кого-нибудь другого! Мне подъëбок Суо хватает! — Чего? Погоди, но я серьёзно! — звучит как-то растерянно, и Сакура на секунду колеблется, но тут же вспоминает, как этот змей может меняться в мгновение ока, манипулировать словами, интонациями, выводить на желаемые эмоции, отравлять мысли и чувства, и поэтому не ведëтся. Он не позволит ещё раз так себя наебать. — Ага-ага, если это всё, то я пошёл! — и он действительно встаëт и собирается уйти, но Эндо тут же подскакивает следом: — Стой, Сакура, погоди! Ну как мне доказать тебе, что я говорю правду? — Не надо мне ничë доказывать, отъебись! — Харука пытается его обойти, но Ямато не позволяет, преграждая путь. Впрочем, не касаясь и пальцем, и они оба понимают, что если бы Сакура действительно захотел, то при таком раскладе давно бы уже ушёл. — Ладно-ладно, сдаюсь, — Эндо поднимает руки вверх и натягивает эту свою улыбку а-ля комедийная театральная маска, — Ничего не знаю, говоришь... Хорошо. Пойдём тогда может хотя бы просто ещё погуляем? Угощу тебя чем-нибудь вкусным в качестве извинения? Хочешь? Вот скажи, что ты выберешь... Это был первый раз.

🫀ـــــﮩ٨ـﮩـﮩـــــﮩ٨ـﮩـﮩ

Следом, примерно через пару месяцев, был второй. Они встретились уже привычно после патруля Сакуры, стояли и курили: Харука первую сигарету за день, Ямато — предпоследнюю из купленной этим утром пачки. Он вообще, оказывается, дымил, как паровоз, и это как-то не вязалось с ним, странно выбивалось из общего стройного самобытного образа, как деталь, прислюнявленная к гармоничной идеальной композиции на скотч и честное слово. А от количества дыма в лëгких на постоянной основе он очень стрëмно кашлял. Иногда с такими жуткими звуками, словно собирался вывернуться наружу всем богатым внутренним миром. — Ты б завязывал, что-ли, — кивает Сакура на сигарету, хмурясь, — хотя бы поменьше давай, а, прям отстойно звучит, будто ща лëгкие нахуй выплюнешь. — О, ты переживаешь за меня, Хааа-рууу-кааа~? Тогда, может, поцелуешь, где болит? Гарантирую, у меня всë пройдëт моментально! И Сакура ни за что не скажет ему, что да, пиздец как переживает. Потому что привязался за такое короткое время намертво. Потому что ему давно уже не всë равно. Потому что вспыхнувший сразу после боя интерес постепенно перерос во что-то совершенно иное, стыдное, смущающее, горячее и живое... Потому что. Он в бессчëтный уже раз краснеет, — рядом с Ямато иначе не выходит, — но хмурится ещё сильнее. Забавное, наверное, зрелище. — Рëбра те вскрыть и в ливер засосать?! Придурок, завязывай курить, говорю, подохнешь ещё. — Я и так на грани, но доконают меня быстрее совсем не сигареты, ахах — устало и мрачно тянет он в сторону, но так тихо, что из-за ветра Сакура разбирает только "грани", "быстрее" и "сигареты", и переспросить не успевает, потому что уже громче, собравшись с силами, Эндо без улыбки, чертовски серьёзно произносит, — Ладно, давай-ка ещё разок попробуем. Послушай меня сейчас, пожалуйста, очень внимательно Хару. Сакура напрягается и весь обращается в слух: — Чë такое? — Я. Тебя. Люблю. — чëтко, раздельно проговаривает Эндо. — Да блять, я с тобой серьёзно, а ты опять издеваешься, заебал! — взрывается от досады, стыда и страха быть раскрытым Сакура. Ямато тяжело вздыхает и заходится новым приступом кашля. Лепестки он незаметно, — благо светлые и мелкие, — сплëвывет в урну вместе с бычком, тут же закуривая ещё одну и, не так играючи, как раньше, но всё же легко уворачивается от попыток Сакуры её отобрать. Под раздражëнным обеспокоенным взглядом он выкуривает её до самого фильтра.

🫀ـــــــــﮩ٨ـــــــــــﮩ٨ـ

В третий, последний раз... Ямато говорит глухо и безнадёжно, совсем мимоходом, и ему уже ожидаемо снова не верят — Сакура, выбрав новую тактику, делает вид, что не слышал вовсе, только красные кончики ушей выдают, что это не так. Силы утекают, с каждым днëм дышать всë сложнее, как и скрывать чëртовы цветы, першащие в горле. Карма — та ещё сука. Догнала его, наконец, за все разбитые сердечки, хах. Била на поражение, да так смачно, с оттягом, он оценил. Видимо, Харука не хотел ранить, не знал, как действовать иначе, и поэтому каждый раз включал дурачка. Что ж... И Ямато прекращает попытки. Он постепенно молча угасает, решив, что просто возьмёт напоследок всё, что ему готовы дать. Не самый плохой финал. В конце концов, жизнь — всего лишь способ скоротать время до смерти, так почему бы не так? А как станет совсем хуëво — сядет на мотак и с разгону разъебëтся с обрыва. Да. Звучит, как план.

🫀ـــــﮩــــــــــﮩﮩــــــــﮩـ

— Какого... Ямато, прекрати! Это уже совсем не смешно! Остановись! Ямато хрипит и харкается кровью, задыхаясь, давит из себя слова, пока ещё может, от боли царапая стену, — единственную опору, — ногтями: — Какие шутки... Хару... Я ни разу... Не шутил об этом... — он вцепляется в горло, и на асфальт льëтся кровь вперемежку с мелкими розовыми лепестками, но он упрямо продолжает, — Я счастлив... Правда... Ведь последним... Кого я увижу... Будешь ты... — паузы между словами с каждым новым медленно, но неотвратимо становятся длиннее. — Заткнись! Замолчи, береги дыхание! — Сакура обхватывает его за плечи бережно, как может, помогая сесть на асфальт, прислоняет к стене, стараясь не задеть ни одну ветку, не причинить ещё большей боли. Он панически озирается, вспоминая, что нужно вызвать скорую, что он проебал уйму времени на свой блядский ступор и отрицание, а оставшегося может просто не хватить... — Вызовите скорую! Кто-нибудь! Из толпы в ответ раздаëтся: "Уже", — но он моментально вновь отключается от остального мира, потому что его собственный рушится прямо здесь и сейчас — Ямато, заходясь кашлем, хрипит и свистит так страшно, что его самого прошивает фантомной болью. И ветви продолжают расти... Это сакура или грëбаный бамбук, какого чëрта она не останавливается?! — Почему... Идиот, почему ты не сказал!.. Нет, стой, молчи! Откуда я знал, что ты всерьёз?! Такого, как я... Ты... Харуку бешено трясëт, он дышит так часто и заполошно, словно за двоих, и Ямато с трудом поднимает руку, невесомо касаясь его щеки. Держать на весу сил уже не остаëтся, и он бы уронил её, но Сакура подхватывает, сжимая в своих ладонях его собственную. — Эй, Хару... Ну чего ты... Перестану тебе до... кха... кучать, малыш. Прости, что я... Вот так... Я не хотел. Не хотел... Чтобы ты видел. Просто не смог... Отказаться от... Возможности... Увидеть тебя... В последний раз. И тогда, наконец, Харука с кристальной ясностью понимает: Ямато вот-вот просто не станет. Это не шутка, не издëвка, не ложь, не провокация, не очередной ночной кошмар. А причина — он сам, это не понарошку, и он кричит: — Нет! Стой! Не надо, пожалуйста! Что угодно, прошу, только не смей подыхать! Не бросай меня, Ямато, не оставляй меня, ты слышишь? Только не ты... Ты не докучаешь, что за чушь! Я правда тебе нужен? Так забирай, я ведь... Я же... — к концу он уже сипло шепчет, — Я же люблю тебя! Эндо тратит драгоценный вздох на болезненный горький смешок: — Вот потому... И не сказал... Не нужна... Твоя жалость... Слишком... Добрый... Жертвенный... Не верит. Он, мать его, не верит! Сакура истерически всхлипывает от абсурдности происходящего: Ямато прямо сейчас действительно собрался сдохнуть, и всё потому, что они не смогли вовремя нормально поговорить! Ну что за дерьмо?! — Нет, блять, ты меня выслушаешь! Какая к хуям жалость?! Идиота кусок, придурок!!! — Харука со всей силы сжимает его ладонь, — Слушай, что я говорю! Я люблю тебя, Ямато, люблю, люблю! Ну! Убирай давай эти ебучие ветки! Ты же не слепой, как я, и не тупой, так как ты не видишь, как не понимаешь?! Из нас двоих разве я когда-нибудь врал, а?! Смотри на меня, не закрывай глаза! Посмотри на меня!!! — Сакура белый, как снег, но даже сквозь печать смертельного ужаса на его лице, в глазах виднеются отсветы бушующего пламени: он не отпустит, не позволит оставить себя вот так. Он решительно обхватывает чужое лицо, такое холодное для живого человека, дрогнувшими ладонями. К чёрту слова, бесполезная хуета, у него всегда лучше получалось действовать, чем говорить, и он касется чужих прохладных губ своими, деля общее дыхание, бережно слизывает кровь, глотает вместе с лепестком, прилипшим к нижней. Целует совершенно неумело, больше лижет, как котëнок, но так чувственно, с такой прошивающей до самого нутра тянущей болезненной нежностью... Даже не замечает, когда ветви, наконец, замирают, прекращая рост. Трëтся носом о нос, осыпает лëгкими поцелуями всë бледное, измождëнное лицо, закрывшиеся веки, высокие скулы, виски, влажные от ледяного пота чëрные кудри, согревая своим теплом, но его катастрофически не хватает, и на остывающую кожу щëк падают его горячие, обжигающие слëзы. Когда кто-то пытается оторвать его от затихшего Ямато, он даже не сопротивляется, заваливается назад в немом отупении, глядя пустыми широко раскрытыми глазами перед собой. Кто-то вокруг суетится, что-то происходит, он не слышит звуков, не ощущает своего тела, ничего не понимает, в голове звенящая тишина, в которой раз за разом повторяется тихое, на грани слышимости, последнее, произнесённое любимым голосом: "Спасибо... Хару". Его куда-то ведут, потом везут, снова ведут, дают что-то выпить, пытаются говорить с ним, но через шоковое предобморочное состояние пробиться не удаëтся. Время для него словно замирает. Вдох — Эндо Ямато. Выдох — больше нет. Вдох. Эндо. Выдох. Нет. Вдох. Вдох. Выдох. Вдох. Вдох. Вдох! Больше нет. Осознание. Его страшный крик взрывает обманчиво мирную тишину приëмной главной городской больницы.

🫀ـــــــــــــــــــــــــــــــــﮩــ

— Молодой человек! Успокойтесь! Дышите! Сакура снова судорожно набирает в лëгкие воздух, когда пара умеренных по силе хлопков по щекам заставляет вздрогнуть. Отрезвляет его, фокусирует внимание на человеке перед ним. Женщина с когда-то, похоже, огненно рыжими, но сейчас блëклыми, наполовину поседевшими волосами, собранными в аккуратный пучок, и льдистыми голубыми глазами, на ней больничная форма, она смотрит на него выжидающе, кажется, оценивая состояние: — Немного пришли в себя? Хорошо. Вы приехали с тем юношей, которого сейчас оперируют. Судя по вашей реакции, вы с ним как минимум знакомы. Нужно заполнить информацию о нëм... Но Сакура слышит только одно: оперируют? — Его оперируют? — он тупо переспрашивает, и женщина, — океан спокойствия, — с пониманием останавливается и поясняет: — Да, его оперируют, он в критическом состоянии, шансы на успех низкие, не буду врать, но он ещё жив, скорую вызвали вовремя, ещё пара минут — и ему точно было бы уже не помочь. Операция началась около получаса назад. Жив. Жив-жив-жив. Ямато ещё жив! Больная надежда вспыхивает моментально, захватывает целиком. Возможно, она окажется ложной, а терять её потом будет во сто крат больнее, но сейчас — сейчас ещё есть шанс. И вместе с надеждой вновь приходит страх. Сакура оседает на пол прямо там, где стоял, словно разом лишился всех костей, и женщина тут же отбегает к кулеру, чтобы через полминуты принести ему воды. — Как вы себя чувствуете? — Порядок, — врёт Харука, одним глотком осушая протянутый одноразовый пластиковый стаканчик. — Давай свои бумажки. Она никак не комментирует его фамильярность, даже в лице не меняется, просто отходит к стойке регистратуры, кивнув ему на диванчик с низким столиком перед ним, а возвращается уже с несколькими листами и ручкой. Коротко поясняет, что именно он должен заполнить, и оставляет его наедине с тяжëлыми мыслями. ...Да ты ж нихуя обо мне толком не знаешь, как и я о тебе!.. Сакура хмурится, когда понимает, как мало на самом деле знает о Ямато. Даже хренов адрес не может написать... А сам Ямато задавал ему тысячи вопросов, узнавал каждую мелочь, каждую деталь, уж у него бы не осталось пустым ни одного поля в этих сраных документах, если бы ему пришлось заполнять их вот так за Сакуру... Но даже так Харука с уверенностью мог сказать, что любит его. Действительно, чëрт побери, любит. И дело совсем не в том, сколько он знает о нём. Каким же слепым и глухим идиотом он был! Новой болью отзываются воспоминания о том, что и как он отвечал Ямато на признания. Стыдно и горько, хуëво настолько, что он портит бумаги злыми бессильными слезами ненависти к себе, капли расплываются, размывают непросохшие ещё чернила, и та же самая женщина молча даëт ему новый бланк. Наверное, в этом не было необходимости, — написанное оставалось читаемым, — но, возможно она сделала это для него: простые задачи помогают отвлечься. Пока ветви, пробившие лëгкие и грудину, извлекают из Эндо хирурги, Харука сидит, сжавшись в комок, под дверями в оперблок, по кругу гоняя мысли о том, что лучше бы там, на столе, под светом бестеневой лампы, вместо Ямато лежал он сам, что этого можно было избежать, что этого могло бы не случиться, если бы он только сразу послушал, сразу поверил бы, а сейчас могло быть слишком поздно, повреждения были жуткими, и борьба врачей за эту жизнь могла быть обречена с самого начала. Цветущие деревья доставляют самые сильные страдания в течение болезни, но для хирургов имеют преимущество: ветви достаточно крупны и плотны, они малоподвижны и не оплетают альвеолы, как лианы, их можно извлечь быстрее и легче, чем пытаться избавиться от травянистых растений. Харука читает информацию, чтобы не сойти с ума в ожидании, и это вселяет в него хрупкую надежду на то, что у него ещё есть шанс всё исправить. Он узнает о Ямато всë, расспросит обо всëм, о чëм только можно, расскажет всё в ответ и обязательно, обязательно скажет о том, что любит. Повторит столько раз, сколько получится, сколько понадобится. Всю жизнь готов повторять. Пусть только Ямато выживет, пусть очнётся. Пожалуйста...

🫀ـــﮩﮩ٨ــــــــﮩـــــــــــــ

Первое, что чувствует Ямато — боль: дышать больно, думать больно, шевелить даже пальцами на ногах больно. В целом, жить — это больно... Наверное, поэтому младенцы орут, хах. Сознание мутное, вязкое, во рту сухо, а в глотке странное ощущение чего-то жëсткого, и при малейшем движении дерëт, словно наждаком. Интересный набор. Чем-то напоминает... Хм. Если он сейчас откроет глаза, а вокруг не разгар БДСМ-сессии, то зачем вообще всё. Попытавшись приоткрыть веки, он тут же закрывает их обратно — пиздец как ярко, надо медленнее и осторожнее. Вторая попытка открыть глаза чуть более успешная, и сквозь неплотный прищур глядя в потолок и, — сколько позволяет нынешняя подвижность, — по сторонам, он приходит к неутешительному выводу: больничная палата. Как скучно. А трубка в горле — по ходу всего лишь ИВЛ. Ну что за отстой. В кино такие моменты выглядят как-то круче. Ещё и левая кисть занемела. Но когда он пытается ей пошевелить — что-то мешает. Ямато скашивает глаза, и они тут же открываются во всю ширь: там, где должна быть его кисть, видна только до боли знакомая чëрно-белая макушка. Сакура. И следом за удивлением и нежностью, привычно затопившей его с головой, приходят воспоминания. Блять, нет, только не это. Пульс тут же уходит в зашкал, приборы начинают пищать, и Харука моментально подрывается, пытаясь понять, что происходит. Он взъерошенный, помятый, под покрасневшими глазами чëрные тени, а на лице — такой испуг вперемешку с надеждой, что Ямато закрывает глаза, мечтая просто провалиться под землю. Чëрт, очевидно, Харука в таком состоянии из-за него. — Ямато! Ты... Подожди, не шевелись, сейчас! Сейчас придёт врач и вытащит из тебя эту хуйню! И Ямато малодушно хочет, чтобы "эту хуйню" не вытаскивали подольше, потому что так у него есть причина для молчания. Говорить хоть что-то просто страшно, потому что если то, что обрывками всплывает в голове, — не бред после наркоза, то он устроил такое шоу, что Сакура не забудет его до конца своих дней. А то, что он сейчас жив, и в груди не ощущается ни намëка на остопиздевшие ветки, значит лишь одно: он подыхал, захлëбываясь кровью и грëбаными цветами, на руках у любимого и любящего его человека. Он буквально заставил Харуку, любящего его Харуку, смотреть на то, как умирает. Пиздец. Господи, если ты есть, помоги... Врач появляется меньше чем через минуту, и Харуку пытаются выпроводить из палаты, но он уворачивается и молча забивается в угол на стоящую там хлипкую табуретку с таким лицом, что на него просто устало машут рукой. Видимо, это не первое их взаимодействие друг с другом. Пока врач проводит диагностику, оценивает показания приборов и общее состояние Ямато, извлекает трубку ИВЛ, пока выдаëт указания и обозначает ограничения, говорит о диагнозах, повреждениях и прогнозах, о сложной и длительной реабилитации, — всë это время Харука сидит неподвижно, не издавая ни звука, ни единого шороха, только сверлит пустоту перед собой разномастными глазами, почти не моргая, и внимательно слушает. Даже когда врач удаляется, напоследок обернувшись в проëме и предупреждающе взглянув на Сакуру, тот не двигается с места и молчит. — Хару, я... Прости меня, пожалуйста, прости меня! — горло сдавливает спазм, и Ямато закашливается. И вот тут Харуку прорывает: — Заткнись, придурок, тебе нельзя! Горло, лëгкие, швы разойдутся!.. Ты чем щас полчаса слушал, а?! Баран ты, блять, упрямый, не вздумай угробить то, что с таким трудом сделали врачи!!! На глазах Харуки блестят слëзы, он то краснеет, то бледнеет, горит праведным негодованием, матерится, на чëм свет, вопит громким шëпотом угрозы, что сам прикончит тупорылого ублюдка, если ему так не терпится на тот свет, а в груди Ямато снова тесно, но теперь вовсе не от боли и паразитирующего на его тоске растения. В нëм ширится необъятное, огромное, тëплое и яркое, и, честное слово, он заткнëтся и выполнит все требования и рекомендации врачей, но только после того, как скажет рвущееся наружу бешеным счастливым воплем, но сейчас тихое и сиплое: — Я люблю тебя, Хару! И на этот раз Харука, моментально посерьëзнев, подходит к нему, крепко сжимает его ладонь в своей и отвечает твëрдо и уверенно: — Знаю. Я тебя тоже.

🫀ﮩ٨ـﮩﮩ٨ﮩـﮩ٨ـﮩﮩ٨ـ

Только спустя полгода после операции они стали постепенно пробовать возвращать Эндо его привычную физическую активность, начали с пробежек. Парк в пяти минутах от квартиры, которую они снимали теперь вдвоëм, был небольшим, но очень аккуратным и ухоженным, идеально подходящим для их целей. То самое место неподалёку от южного выхода они по негласной договорённости обходили десятой дорогой. — Хару... Фух, Хару, погоди, я больше не могууу, — ноет Ямато, упираясь ладонями в колени, согнувшись и тяжело дыша. — Не стой, мать твою, ты чë, блять? Ходи хотя бы, нельзя так резко останавливаться! Ямато страдальчески стонет, но послушно разгибается: — Дааа, бооосс! — полушутливо тянет он сквозь одышку и начинает ходить вокруг своего сурового реабилитолога, иногда приближаясь и чмокая то в макушку, то в плечо, то в щëку. — Ну ты чë творишь, а, мы в общественном месте так-то! — ворчит, румянясь, Сакура, впрочем, никак не сопротивляясь вторжению в своë личное пространство. — Ну и что! Я болен, мне нужна мотивация, чтобы продолжать, мой дорогой доктор-сан! — Ты клоун и симулянт, а не больной. Я видел, как ты вчера скакал по хате! Так что давай, расшевеливай свою обленившуюся задницу! — Ай! Жестоко, Хару! — Пошли, хватит на сегодня, я ещё пожрать хочу перед патрулëм, в магаз зайдëм... Пожилой мужчина с тростью, сидящий на лавочке в тени дерева и наблюдавший всю небольшую сцену от и до, удовлетворённо улыбался себе в шикарные седые усы. Это был отличный день.