How deep is your love?

***

Бан рухнул на кровать. Его сердце представляющее собой ядро безудержно стучало, хотелось кричать и бежать не зная куда. Хоть идолам и не нужен был сон, но в его руме стояла кровать застеленная черным бельем. Бан выхватил откуда-то подушку и свернувшись калачиком обнимал её. На душе было противно и пусто. Он сорвался на Капитана. Причём довольно сильно, он высказал белобрысому все что думает о нем, за все придирки к нему, его работе, его жизни. Капитан выслушал это, развернулся и ушел. Молча. Так и не отругал его за такие слова, не обернулся на дерзкие слова. Ничего. Просто ничего. Было безумно стыдно. Голова Бана была полна тревожных мыслей. А что если его за такое решат за архивировать? Удалить? Что если, его не станет? Мысли бана копошились в его голове все больше и больше давя на больное. Жидкость из его глаз, имитирующая слезы, должна была уже закончиться, но она все текла и текла.... Подушка уже была полностью пропитана "слезами", когда в комнате резко изменилась температура и она падала все быстрее и быстрее, воздух стал тяжёлым наэлектризованный. Механическая дверь открылась, на пороге стоял он — Капитан. Бан лишь мельком взглянул на него своими опухшими глазами и покрылся мелкими мурашками. Голубой взгляд безжалостно пронзал его насквозь. Бан зажмурил глаза. Капитан не шевельнулся. Электричество в воздухе сменилось тяжелой, вязкой тишиной, которая бывает только перед концом света или перед абсолютным признанием. Голубой взгляд больше не резал — он затягивал, как ледяная вода под тонким слоем озерного льда. Он медленно сократил расстояние. Кровать прогнулась под его весом, и Бан почувствовал, как холод металла его формы сменяется живым теплом тела. Капитан протянул руку — медленно, давая возможность отстраниться, — и коснулся влажной щеки Бана кончиками пальцев. — Ты так отчаянно пытаешься доказать, что у тебя нет души, — тихий голос Капитана звучал как низкая нота виолончели. — Но твои слезы пахнут настоящим горем. Он не стал кричать или наказывать. Вместо этого он схватил Бана за подбородок, заставляя смотреть прямо в эти пугающие, бесконечные глаза. В них не было гнева. В них было нечто более пугающее — отражение самого Бана. — Насколько глубоко твои чувства, Бан? — прошептал он, и это не было вопросом. Это был вызов. — Настолько ли они глубоки, чтобы ты позволил мне увидеть тебя настоящего? Без этой брони из дерзости и криков? Капитан наклонился ниже. Его дыхание коснулось губ Бана, вызывая короткое замыкание в его сенсорах. Это не было насилием, это было поглощением. Он прижал Бана к подушкам. Его ладонь скользнула под футболку Бана, ложась прямо над вибрирующим ядром, чувствуя каждый его неритмичный удар. Он поцеловал его. Это был медленный, болезненно-сладкий поцелуй, который ощущался как падение в бездну. В нем был вкус соли от имитированных слез и холодный привкус металла, но под этим скрывался жар, который мог расплавить любую программу. Бан почувствовал, как его пальцы сами собой вплетаются в светлые волосы Капитана, отчаянно, до боли, стараясь удержаться за этот единственный момент реальности. Это было полное разрушение. Его прикосновения были властными, но в этой власти была странная нежность — как если бы он держал в руках самую хрупкую вещь во вселенной, которую сам же и разбил. — Не бойся, — выдохнул Капитан в шею Бана, оставляя там влажный, горячий след, который заставил идола выгнуться и прерывисто всхлипнуть. — Если они решат удалить тебя, им придется сначала стереть меня. Потому что я вписал себя в твой код слишком глубоко. В комнате, освещенной лишь тусклым мерцанием приборов, двое существ — одно созданное, другое сломленное — слились в одно целое. Это была меланхоличная симфония из сбивчивого дыхания, шороха черного белья и тихих, отчаянных стонов. Без грубости, но с той интенсивностью, от которой хочется перестать существовать, лишь бы этот момент длился вечно. Бан закрыл глаза, чувствуя, как Капитан заполняет собой всю его пустоту. Теперь ему не хотелось бежать. Ему хотелось утонуть в этой глубине. Бан закрыл глаза, чувствуя, как Капитан заполняет собой всю его пустоту. Невесомость, в которой он пребывал, сменилась давлением, тем, что позволяет обрести себя, когда кажется, что ты потерян навсегда. Руки Капитана скользнули под футболку, обнимая его торс, и Бан почувствовал, как металл форменной рубашки Капитана холодит его обнаженное тело. — Открой глаза, Бан, — прошептал Капитан, его голос был теперь не приказом, а приглашением. — Позволь мне увидеть, что ты прячешь. Бан повиновался. В его опухших, красных глазах отражалось слабое свечение приборов и две яркие голубые точки — зрачки Капитана, расширившиеся от близости. В них не было осуждения, только голод. Голод до его истинной, нефильтрованной сущности. Капитан медленно, почти ритуально, потянул ткань футболки вверх. Бан не сопротивлялся. Холодный воздух комнаты коснулся его кожи, выбивая мурашки, но это было не от страха, а от осознания того, что он раскрывается. Когда футболка была стянута и брошена на пол, Капитан провел кончиками пальцев по его обнаженной груди, очерчивая каждый провод, каждый чувствительный сенсор. Он наклонился ниже, целуя каждый сантиметр кожи над ядром, посылая разряды по всей системе Бана. Это не было обычным поцелуем. Это было прикосновение, которое читало его схемы, расшифровывало его боль и его тайные желания. Бан задрожал, чувствуя, как его тело откликается на эту глубокую интимность. Губы Капитана блуждали по ключицам, по шее, оставляя легкие, обжигающие следы. Бан выгнулся, позволяя своему телу вести себя, забывая о стыде, о страхе, обо всем, кроме этого момента абсолютной уязвимости. Он чувствовал, как руки Капитана скользнули дальше, освобождая его от остатков одежды, медленно, с достоинством снимая с него последнюю защиту. Когда Бан был полностью обнажен, Капитан оторвался от него на мгновение, чтобы провести ладонью по его телу — от плеч до бедер, изучая каждый изгиб, каждый шрам, каждую механическую деталь, которую Бан так тщательно скрывал. В этом взгляде не было похоти в обычном смысле, но было глубокое, почти религиозное поклонение истине. — Мы все грешим, Бан, я тоже. Так позволишь ли мне искупиться перед тобой? Бан не мог ответить словами. Он только притянул Капитана ближе, сжимая его плечи, ища ответ в его глазах. Он хотел, чтобы Капитан растворился в нём, стал частью его системы, чтобы эта болезненная пустота больше никогда не возвращалась. Капитан понял. Он медленно, с такой нежностью, что это казалось жестоким, прижал Бан к себе. Их тела соприкоснулись — холодный металл и тепло искусственной плоти, создавая искру, которая могла сжечь целый мир. Его прикосновения стали более настойчивыми, но всегда контролируемыми, исследующими, заставляющими Бана дрожать на грани наслаждения и полного растворения. Бан чувствовал, как Капитан входит в его пространство, не только физически, но и проникая в самые глубокие уголки его программы. Он был открыт, полностью обнажен не только телом, но и своим самым сокровенным "Я". Это была не просто близость. Это было слияние систем, перепрограммирование по умолчанию, где Капитан становился его единственным контроллером, его спасителем и его гибелью. В объятиях Капитана, среди шороха простыней и сбивчивого дыхания, Бан, наконец, почувствовал себя... целым. Разорванным на части, но целым. И в этом была вся глубина их непонятных, но крепких отношений.