Слепая зона

Человек, который двигает гору, начинает с того,

что уносит маленькие камни. (Конфуций)

Фремине с тоской смотрел на изрезанную чужими коньками поверхность льда. Только что ушла его группа с очередной тренировки. Сейчас это место займут хоккеисты из молодёжной сборной. Они совсем не похожи на тех, с кем он тренировался: шумные, громкие и ужасно быстрые, не считая вратарей, похожие в своей экипировке на красно-белых големов. Всего лишь подождать, пока тренировка закончится, а там можно спокойно выйти на лёд и побыть одному. Так было проще и легче. Фремине закрыл уши ладонями и прикрыл глаза, стараясь не думать о том, что обязательно кто-то из этих шумных хоккеистов заметит его и начнёт громко орать над ухом или так приветственно хлопнет по плечу, что на сиденье удержаться сложно. Он общался с немногими, а от Аякса и вовсе передёргивало — тот вечно звал братишкой и тараторил так, что уши закладывало. Но на льду вся энергия этого молодого хоккейного тренера превращалась в вихрь. Он и сам носился среди своих юниоров младшей группы, показывая, как надо махать клюшкой. Лучше бы сегодня не младшие были с ним во главе. Гул ввалившихся на лёд хоккеистов уже разорвал тишину в клочья. Фремине повёл плечами, невольно вздрогнув, будто от холода. Не открывая глаз, он пытался уловить, есть ли знакомые голоса. Лиц отсюда не увидишь, а по голосу сразу понятно, есть ли кто-то из своих. К счастью, голоса Аякса он не уловил — значит, другая группа юниоров, все голоса незнакомые. Осторожно открыв глаза, он устремил взгляд на лёд, где парни примерно его возраста шутливо гоняли шайбу или дрались на клюшках, как на мечах. Кто-то врезался в борт, и Фремине едва не подскочил — звук был как выстрел из пушки. Он, конечно, рад бы надеть любимые наушники и забыться музыкой на период тренировки хоккеистов, но, увы — с недавнего времени он их лишился. В тот самый вечер, когда после тренировки ожидал свой автобус, потеряв не только их, но и прежнюю грацию движений. Сейчас на колене был неудобный, кажущийся громоздким фиксатор. И хотя гипс давно сняли, а врачи убедили, что коленный сустав не был повреждён тотально, а значит, Фремине может вернуть себе прежний навык и даже улучшить его, в чемпионате среди юниоров ему в этом году не участвовать. Времени на восстановление понадобится много, да и замену ему уже нашли — точнее, Фремине сам отдал голос за Син Цю. Не то чтобы тот был его другом, скорее, неплохо общались и могли помолчать, сидя рядом в коротких паузах между тренировками. Но Син Цю не уступал, как считал Фремине, в навыках, да и «винт» ему давался легче… Он снова вздрогнул от грохота тяжёлой хоккейной экипировки о борт, робко поглядывая на лёд, где уже творился самый настоящий хаос. Какой-то особенно шумный и громкий хоккеист перемахнул через борт, будто был в шортах и лёгких кроссовках, а затем засвистел так, что Фремине крепче прикрыл ладонями уши. От этого свиста вот-вот мигрень начнётся. Хоккеисту же было глубоко наплевать. Он со смехом въехал прямо в сражающихся на клюшках приятелей, ловко отобрав у них эти самые клюшки, и скомандовал всем собраться и перестать дурачиться. По голосу — не старше Фремине, но рассмотреть его среди таких же одинаковых ребят на льду не представлялось возможным. Фремине оставалось смотреть, как хоккейная команда продолжает полосовать лёд, оставляя глубокие росчерки. Кажется, тренировка будет сложнее после этой группы. Если малыши под руководством Аякса неуклюже махали клюшками и ещё не очень уверенно держались на коньках, то эти крикливые ребята выглядели настоящими вандалами: словно специально выделывали фортеля, а тот их главный, пролетев так быстро, что у Фремине зарябило в глазах, словно издеваясь, сделал «циркуль». Если бы только эти хоккеисты понимали, чего стоит потом для фигуристов каждая царапина, оставленная ими на льду. Тяжело вздохнув, Фремине наклонился, чтобы проверить брейс, который обхватывал ведущую правую ногу — горькое напоминание о том роковом вечере и стремительно летящем в остановку с людьми автобусе. Врачи говорили, что он ещё легко отделался и должен радоваться, что может передвигаться на своих двоих. Да, может и легко, и в той же больнице врачи называли его героем. Да какой он к чёрту герой? Он бы мог оказаться на безопасном расстоянии чуть раньше, заметив, как автобус повело с шоссе на тротуар, но в тот момент внутри что-то щёлкнуло: он увидел маленькую девочку, которая, выбросив фантик от конфеты в урну, зашагала обратно к матери, стоящей с другого края остановки. Врезавшаяся в автобус фура заставила его с грохотом протаранить остановку. Фремине упал, успев схватить малышку и оттолкнуть её затем как можно дальше. Сквозь шум в ушах он слышал, как она рыдала, звала маму… но уже ничего не видел. Боль ослепила, а нога словно была отделена от тела… Фремине дождался, пока последний «голем» скроется в коридоре, ведущем к раздевалкам. Тишина вернулась, но она была отравлена запахом холодной пыли и видом изрытого льда. Он встал, чувствуя, как брейс привычно сдавил бедро и на мгновение коснулся металла. Щелчок крепления вывел его из оцепенения. Перед глазами всё ещё стояла та остановка, но в ноздри уже ударил запах хлорки и льда, напоминая, что тот роковой вечер остался далеко в прошлом, а травма была удушающим настоящим. Он медленно поднял взгляд. Напротив, за бортом, застыл тот самый хоккеист, который разворотил всю площадку. Без шлема он выглядел младше и... непривычно тихим. В его глазах, ещё не остывших после игры, плескалось странное выражение — смесь любопытства и того самого инстинктивного холодка, который чувствует хищник при виде раненого зверя. — Эй... — он обратился к Фремине, делая шаг ближе к калитке. — Ты реально на этом собираешься кататься? Я там такие канавы накопал, что ты в них целиком спрячешься. Подожди, сейчас заливочная машина выйдет, пусть загладят… Фремине медленно перевёл взгляд с изрытого льда на разгорячённое лицо хоккеиста. Тот выглядел так, будто искренне ждал, что «грустный паркетник» сейчас испугается «канав» или начнёт жаловаться. — Твой лёд не страшнее, чем прыжок вслепую, — тихо произнёс Фремине. Голос был ровным, почти безжизненным, но в нём слышался металл покрепче того, что держал его колено. Фремине толкнул калитку. Она ударилась о борт с коротким, сухим стуком. Он осторожно подъехал к глубокой круговой борозде, оставленной хоккеистом, и, притормозив, посмотрел прямо в янтарные глаза ехидно улыбающегося парня: — А «циркуль» у тебя грязный. Пятка завалена. И прежде чем опешивший от замечания хоккеист успел хотя бы моргнуть или возмутиться, Фремине уже скользнул на лёд. Он проехал по самой глубокой борозде, оставленной чьей-то клюшкой, даже не дрогнув, и растворился в холодном тумане арены. Наконец-то можно было полностью отдаться тренировке. За то замечание стало немного совестно — никто не просил лезть с нотациями. Но испорченный лёд было почти по-человечески жалко, будто эти борозды шрамами переносились на тело Фремине, лишний раз напоминая об аварии. Вполне реальные шрамы после неё тоже остались, и не только на пострадавшей ноге. Начав с привычной разминки, Фремине не заметил, что тот самый хоккеист с янтарными глазами вовсе не ушёл в раздевалку. Движимый чистым любопытством, он остался наблюдать. — Эй, парень! — крикнул он, когда Фремине выполнял очередное движение, чувствуя, как ненавистный фиксатор до боли врезается в сустав, мешая гибкости. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал автобус, но двигаешься ты всё равно изящнее, чем наш защитник после пьянки! Слышишь? Фремине замер. Мир вокруг на секунду схлопнулся в одну ледяную точку. Воздух в лёгких стал колючим, как битое стекло. «Переехал... автобус». Этот глупый хоккеист и представить не мог, насколько точно он попал в цель. Его слова, брошенные ради шутки, вспороли старый шрам глубже, чем любой скальпель. Будь на месте Фремине его старший брат Лини, тот бы точно съязвил в ответ, а ещё жестом фокусника изъял бы у этого дурака клюшку и картинно шлёпнул ею по лбу. Но Фремине не был Лини. Слова сорвались сами — не язвительные, а честные, просто как факт: — Автобус… да. Он снова коснулся холодного металла фиксатора, проверяя крепление, и вернулся к упражнениям. Фремине старался абстрагироваться, уйти в свой внутренний мир, где он — водолаз на большой глубине. Там, в толще воды, никто не нарушает покой его движений, кроме стаек рыб и мерного покачивания водорослей. — Ч-что? Серьёзно?! — от выкрика хоккеиста Фремине споткнулся на очередной зазубрине, едва не упав, но ощутил, как его крепко придержали за руку. — Ух! Да ты холодный как труп… Ой, то есть я не это хотел сказать! Ты очень холодный, будто сидел ну-у... в холодильнике, — виновато затараторил парень. Его лицо по цвету теперь не уступало ярко-красным элементам формы, а слова сожаления продолжали лететь, подобно ошалевшим снежинкам в метели. Фремине ощущал, что от этого шумного командира «големов» скоро голова взорвётся. Он не обижался и не собирался ни в чём его винить. Тот просто неудачно пошутил — было бы на что дуться. Да, было больно, но откуда незнакомому человеку было знать про аварию? — Извини, я не хотел, я… — выронив крагу, тот завис, уставившись на брейс на ноге Фремине. — Было больно, да? Наверное, очень больно. Ой, извини, я это… Ты не обижайся, я ну-у... иногда не успеваю подумать, что говорю, и… — Всё нормально, — тихий голос Фремине каким-то чудом пресёк новый словесный поток, разрывавший перепонки. — Ты же не знал. Он отстранённо посмотрел на замершего хоккеиста, который, кажется, напрочь забыл об упавшей перчатке и вот-вот готов был выронить вторую, а затем так же равнодушно добавил: — Правда, я не обижаюсь. И… не мешай, пожалуйста. Мне нужно больше тренироваться. Хоккеист так и остался хлопать глазами, когда Фремине плавно устремился прочь, сверкнув лезвиями коньков. Подальше от шума, пусть о нём и напоминали неосторожные слова этого парня и глубокие борозды на льду. Фремине заложил крутую дугу, готовясь к вращению. Колено под брейсом тут же отозвалось тупой, пульсирующей болью, которая всегда приходила после десяти минут нагрузки. Методичный стук шарнира звучал как приговор, отсчитывающий секунды его несовершенства. Он ненавидел этот звук. «Пятка завалена», — вспомнил он собственное замечание и горько усмехнулся. Сейчас его собственная нога казалась чужой, словно привинченной к телу грубыми болтами. Это как если бы фарфоровой статуэтке балерины наспех приклеили деревянную ногу от комичной марионетки. Он зашёл на «либелу». Мир вокруг начал вращаться, превращаясь в размытые полосы серого и белого. Сталь ортеза ледяным обручем сдавила ногу; Фремине крепко закрыл глаза, чувствуя, как бифлекс штанин намокает от пота под ремнями, а липучки царапают кожу. Но он не останавливался. Не время думать о тех словах. Здесь только ледяное, израненное хоккеем поле и он один — сражающийся против боли и временного изъяна собственных движений. Между тем за бортом, в тени трибун, застыло яркое пятно. Тот хоккеист так и не ушёл, а стоял, вцепившись пальцами в край пластикового ограждения так сильно, что костяшки побелели. Он видел то, чего не видели врачи: как хрупкий парень в центре арены буквально сражается со своим телом. Каждое резкое движение Фремине отдавалось в незнакомце странным уколом вины. Небрежно бросив краги на ближайшее сиденье, парень наблюдал, как дрожит правая нога фигуриста при приземлении, слышал этот металлический щелчок в тишине и впервые в жизни чувствовал, что его общительность обернулась иной стороной — до отвращения неприятной ему самому. Он не спешил уходить. Его телефон с задорным рингтоном наверняка разрывался в шкафчике раздевалки от звонков друзей, но ему было всё равно. Словно превратившись в ледяную статую, хоккеист наблюдал за этим тихим сражением, ощущая, как сердце сжимается в груди всякий раз, когда сквозь шелест и звон коньков прорывался инородный металлический звук шарнира. Лишь когда мигнули огни, намекая на завершение сеанса, командир «големов», стараясь не греметь экипировкой, ретировался к раздевалкам. Фремине медленно натягивал чёрные джинсы, стараясь не тревожить ногу, которая после тренировки казалась чугунной. В мыслях он пересчитывал ошибки, допущенные за этот час, понимая: до полного восстановления ещё далеко. Застегнув молнию, он едва успел одёрнуть мягкий кашемировый лонгслив, как вдруг вздрогнул от громкого звука чужого рингтона и знакомого голоса: — Я перезвоню, занят пока. Тот самый хоккеист с виноватым видом заглядывал в раздевалку через открытую дверь, точно любопытный кот. Без экипировки он был примерно одного роста с Фремине, а комплекцией — чуть шире в плечах. Яркий бомбер с принтом смешного львёнка и широкие «трубы» никак не вязались с образом сурового спортсмена. Парень больше напоминал добродушного дворового хулигана, что только подчёркивал смущённый взгляд янтарных глаз. — Слушай... — Он подошёл ближе, и от него пахнуло жаром и мятной жвачкой. — Я тут подумал. Ты, наверное, злишься. А я... я правда дурак. — Я же сказал, что… не обижаюсь, — голос Фремине на контрасте прозвучал как шелест. — Неправда. То, что я сказал, не подумав, было очень обидным. И это совсем не оправдывает моего незнания, — без лишних церемоний хоккеист сунул в руки Фремине яркий бумажный стакан с пластиковой крышкой. — Вот, согрейся немного. А то ты как морозильник… Извини, я не хотел опять ляпнуть лишнего. В смысле, ты правда такой холодный тогда был, что я испугался, вдруг ты заболеешь. Фремине обхватил пальцами картонную ёмкость. Тепло медленно, иголками начало просачиваться сквозь замёрзшую кожу ладоней, и он почти физически почувствовал, как колючий ком в груди начинает таять. Хоккеист стоял слишком близко, нарушая все границы, но, странным образом, его присутствие не вызывало желания немедленно сбежать. — Ладно, — командир «големов» вдруг хитро прищурился, засунув свободную руку в карман. — Я правда не такой придурок. Вернее, придурок, но не всегда… смотри! Это Ман Чай! Он тепло усмехнулся, вытащил смартфон и ткнул пальцем в экран. Фремине невольно наклонился ближе. С фотографии на него смотрел персидский кот — рыжее пушистое облако с глазами-плошками, которое явно пыталось захватить мир, ограничившись пока оккупацией обувной коробки. — Он тоже... — хоккеист запнулся, и его голос на секунду потерял уверенность. — Тоже немного поломанный. Хромает. Ещё котёнком гонялся за мухой и неудачно упал со шкафа. Но знаешь, он всё равно прыгает выше всех моих друзей, когда видит пачку корма. Так что… Извини, я сегодня в ударе, сам не знаю, что несу. Он посмотрел Фремине прямо в глаза, ероша пятёрнёй волосы, где тёмно-каштановый цвет красиво контрастировал с ярко-красными прядями. Больше не было шуток — только тихое признание в том, что он всё понял. Всё увидел. — Тебя как зовут-то? Я Ка Мин. Можно просто Мин — меня так друзья называют, — он протянул ладонь для рукопожатия. Фремине вновь ощутил неловкость из-за своей социальной оторванности. Даже простое касание было для него подвигом. Любые тактильные жесты давались ему так же тяжело, как если бы пришлось делать «винт» в хоккейных коньках. — Фремине, — своё имя он произнёс почти шёпотом. Робко протянув руку в ответ, он коснулся ладони Ка Мина, ощущая, какая она горячая. Хотелось одёрнуть пальцы, но хоккеист уже мягко сжал их, даря не меньшее тепло, чем стакан с чаем. — Красивое… — это слово невольно напомнило Ка Мину забавный мем с котиком и рыбкой. — В смысле, имя у тебя красивое, — искренне добавил он, слегка покраснев. Фремине молчал, не пытаясь разомкнуть рукопожатие, хотя оно очевидно затянулось. Не каждый день ему доводилось вот так спонтанно знакомиться, да и решаться на такое первым он бы никогда не стал. Где-то наверху снова глухо загудела машина, заливающая лёд, но здесь, в полумраке мужской раздевалки фигуристов, время словно замерзло, как вода в трещинах. Фремине смотрел на их сцепленные руки и впервые за долгое время чувствовал не холод металла, а простое человеческое тепло.

***

Уже ничего с тех пор не казалось странным: ни то, что шумный Ка Мин теперь постоянно поджидал его после занятий, ни удивительно тихое присутствие этого громкого лидера хоккейной команды на его одиночных тренировках. Каждый раз Ка Мин нелепо оправдывался — то клюшку забыл, то ещё что-нибудь, бормотал про свою рассеянность. Но Фремине понимал, что не было в этом ни грамма правды: хоккеист теперь от него не отвяжется. И, во что верилось с трудом, такой человек, как тихий замкнутый фигурист, был тому искренне интересен. Принять это было непросто, ведь всё происходящее казалось отрывком из другой реальности. Фремине оставался неразговорчивым, в то время как Ка Мин, вваливаясь в раздевалку то с чаем, то с пончиком в яркой коробке, то ещё с какой-нибудь мелочью, начинал болтать за двоих. Фремине превращался в молчаливого слушателя, будто следя за захватывающей аудиокнигой о приключениях яркого главного героя. О его собственной жизни рассказывать было почти нечего. Да и кому интересно слушать про раннее сиротство, жуткий детский дом и последующее усыновление? Если честно, эти подробности он предпочёл бы вообще никому не открывать. Максимум, чем он поделился, преодолевая скованность, — это рассказами о брате и сестре. Конечно же, Ка Мин сразу загорелся желанием познакомиться с Лини, что ужасно пугало. Для Фремине Лини был любящим старшим братом, но любого, кто крутился возле младшего, тот мог уничтожить с улыбкой Чеширского кота. Слишком хорошо зная характер брата, Фремине понимал: это знакомство столкнёт лбами две мощные стихии. Пыл Ка Мина пришлось остудить, неловко выкручиваясь занятостью родных. К слову, Фремине даже не соврал: Лини и Линетт вели куда более активную жизнь, чем он сам. Он начал невольно ловить себя на мысли, что попадает под некую магию влияния Ка Мина и постепенно оттаивает, как лёд на весеннем солнце. И это чувство ему нравилось. Не возникало даже мысли о том, чтобы прекратить общение и снова скрыться в своём одиночестве. Напротив, с тех пор как неугомонный хоккеист стал мелькать на трибунах и уходить вместе с ним к самому закрытию арены, в жизни словно появились новые тона и оттенки. Фремине в очередной раз встрепенулся, услышав громкий выкрик Аякса и гул детских голосов. Только не это! Сейчас однозначно пристанет с расспросами про ногу, Лини, Линетт и прочие семейные подробности. Некогда пугавшая своим шумом и вандализмом команда Ка Мина теперь казалась спасением. Нет, они остались громкими, вот только фортеля на льду прекратились сразу после знакомства Фремине с их командиром. Он украдкой улыбался, улавливая в командном шуме окрики Ка Мина: «Не чиркать по льду!». А от однажды выхваченной из гула фразы: «Хорош траншеи рыть, фигуристов угробишь!» — у Фремине предательски участилось сердцебиение. Ка Мин был лидером и прекрасно знал: никаких других фигуристов, кроме Фремине, после хоккейной тренировки здесь не бывает. Он муштровал свою команду, заставляя их быть аккуратнее, только ради него. — Так, банда! Кто последний на лёд — тот за бортом чистит снег! — голос Аякса раскатился под сводами арены, сопровождаемый топотом десятка маленьких коньков. Все прекрасные воспоминания тут же рассеялись, едва на лёд высыпала «младшая гвардия» — выводок пятилетних хоккеистов, которые в огромных шлемах и защите напоминали стайку неуклюжих красно-белых шмелей. Они катились врассыпную, врезались друг в друга и в борта, создавая невообразимую неразбериху. Посреди этого безумия Аякс выглядел как гигантский маяк: он то и дело подхватывал за шиворот очередного завалившегося «шмеля» и ставил его на ноги одним движением. И тут же шумно восклицал, потому что за его спиной в этот момент успевал грохнуться другой подопечный, которого он только что поднял. — Салют, братишка! — Аякс заметил Фремине на трибуне и замахал рукой так энергично, что едва не сбил проезжающего мимо воспитанника. — Как нога? Как Лини? Слушай, он мне обещал показать тот фокус с исчезающей шайбой, передай ему, что я всё ещё жду! И Линетт привет! Она всё ещё пьёт тот странный чай с желейными шариками? Фремине вжался в сиденье, мечтая превратиться в ледяную крошку. Лини бы наверняка поправил, что «странный чай» называется «бабл-ти». Внимание Аякса всегда было слишком... масштабным. Но от него никуда не денешься, тем более что среди младшей группы мелькал Тевкр — шебутной младший братишка молодого тренера, которому, кажется, было интересно всё что угодно, кроме хоккея. — Эй, тренер, полегче! — Ка Мин, уже успевший переодеться в свой яркий бомбер, возник рядом с Фремине как из-под земли, заслоняя его от слишком любопытного взгляда Аякса. — У тебя там Тевкр, кажется, пытается съесть лёд, а не забить гол! Лучше бы присматривать за ним, а то ангину схватит. — Где?! Тевкр, не ешь лёд, я кому сказал! Это не мороженое! — Аякс тут же переключился на семейные дела, ринувшись спасать брата от призрака ангины, к которому тот стремился с завидным упорством. Оставленные без присмотра малыши тут же разбрелись по всей арене, попадали, как морские звёзды, раскинув руки и ноги, и принялись дурачиться, отталкиваясь ладонями и катаясь по льду на животе. Ка Мин обернулся к Фремине и заговорщицки подмигнул: — Пойдём-ка отсюда, пока он свой детский сад в кучку собирает. Тишины тут не дождёшься, а тебе ещё минимум час ждать, пока лёд освободится. Фремине тихо выдохнул, чувствуя, как паника отступает. Рядом с прямолинейным Ка Мином даже хаос, созданный Аяксом, казался просто забавным фоном. Поднявшись, он осторожно пошёл к выходу, стараясь не хромать слишком сильно под пристальным и неожиданно тёплым взглядом янтарных глаз своего «защитника». Они сидели на узкой деревянной скамье в раздевалке фигуристов, в которой сейчас было непривычно тихо. Здесь не пахло потом и кожей, как у хоккеистов. Улавливался лишь лёгкий аромат лака для волос, чехлов для коньков и чего-то ещё — морозного и чистого. Ка Мин, у которого явно был встроен где-то внутри реактивный двигатель, притащил два стакана с чаем — на этот раз с облепихой и мёдом, как он важно заявил, «для иммунитета». — Слушай, Фреми... — он покрутил в руках стакан, глядя, как пар поднимается к потолку, затем поставил его рядом на скамью. — А ты... ты всегда такой тихий? Или это я… — он привычно взъерошил пятернёй волосы, — просто слишком много шумлю за нас двоих? Фремине замер, коснувшись губами края пластиковой крышки. Он посмотрел на Ка Мина. В полумраке раздевалки ярко-красные пряди хоккеиста казались всполохами настоящего костра. Даже его янтарные глаза будто горели живым пламенем. Но этот огонь не сжигал, а просто согревал своим присутствием. — Я не умею по-другому, — честно ответил Фремине, чувствуя, как тепло от чая разливается по груди. — На льду ведь… тоже тихо, когда я остаюсь на арене один. Там не нужно слов. Ты просто сливаешься с ним и… всё. Ка Мин вдруг замолчал. Он сделал глоток чая, снова поставил стакан на скамью и подвинулся ближе. Совсем немного, но Фремине почувствовал исходящий от него жар — тот самый, «хоккейный», живой. — Знаешь, — Ка Мин понизил голос до шёпота, и его янтарные глаза сейчас засветились как-то по-особенному. — Иногда тишина говорит громче, чем весь этот детский сад под руководством Аякса. Мне... мне нравится твоя тишина. С ней уютно. Он осторожно, словно боясь спугнуть редкую птицу, положил ладонь на скамью рядом с рукой Фремине. Они слегка соприкоснулись — едва ощутимо. Просто лёгкий контакт, от которого по спине Фремине пробежала целая стая мурашек. Он не понимал собственной реакции, но и не отстранился. Впервые за долгое время не было привычного желания спрятаться в своём воображаемом мире глубоко под водой. Фремине смотрел на их руки и чувствовал, как в этой тишине между ними натягивается невидимая, тонкая, как леска, нить. Появилось странное и невозможное, как ему казалось, желание: положить свою ладонь поверх ладони Ка Мина. Не чтобы согреться, а чтобы… почувствовать больше через этот скромный тактильный контакт. — Мин... — тихо позвал Фремине. Ка Мин обернулся, и в этот момент расстояние между ними сократилось до опасного минимума. В воздухе пахло мёдом, облепихой и тем самым электричеством, которое бывает перед настоящей грозой. Единственным звуком в этой тишине стал резкий щелчок шарнира на брейсе, когда Фремине неловко сменил положение ноги. — Всё в порядке? — Ка Мин обеспокоенно посмотрел на фиксатор. — Да… всё в порядке, просто… — говорить было чертовски сложно, почти переступая через себя, но Фремине казалось важным рассказать, почему он сейчас вынужден носить эту до зубовного скрежета надоевшую конструкцию. Ему впервые хотелось поделиться историей, которую он предпочитал не вспоминать. — Автобус занесло в остановку, где я стоял. — Ого... Тебя ведь могло совсем... насмерть, — Ка Мин поёжился, и в его глазах отразился неподдельный страх. — Я бы успел отскочить, но… тогда бы девочка погибла. Я не хотел, чтобы так вышло. — Ты хоть понимаешь, что ты герой?! — воскликнул тот, и Фремине слегка вздрогнул — не от привычно громкого голоса хоккеиста, а от обжигающего тепла его руки, которая в этот момент накрыла и крепко сжала его собственную на скамье. — Я не герой. Так бы… каждый поступил. — Далеко не каждый! Люди, они, знаешь, разные бывают. Если бы ты не среагировал, никто другой бы и не пошевелился. — Почему? Я просто оказался ближе всех, — Фремине попытался звучать логично, но голос предательски дрогнул. — Ну всё, хватит скромничать! Ну правда! Ты герой, и это даже не обсуждается! — Ка Мин сиял так, будто только что выиграл кубок лиги. — И я рад, что у меня теперь есть такой друг! С этими словами он убрал руку и, к полному шоку Фремине, просто сгрёб его в охапку. Тот лишь тихо вздохнул, замерев в оцепенении. Мало того что Фремине совершенно не привык, чтобы его так тискали, так ещё и оказался в весьма смущающем и неудобном во всех смыслах положении — почти касаясь теперь шеи хоккеиста губами. От Ка Мина пахло не только мятной жвачкой и чаем, но и чем-то солнечным, совершенно не вписывающимся в атмосферу ледового дворца. Фремине чувствовал под ладонями плотную ткань бомбера и бешеный ритм сердца Ка Мина — или это было его собственное? Различить в этом коконе из чужих рук и внезапной близости было невозможно. При других обстоятельствах Фремине попытался бы освободиться или осторожно заёрзал, намекая, чтобы его отпустили, но сейчас… сейчас отчего-то хотелось замереть — пусть ещё на секунду, на две или три. Просто чтобы продлить этот миг человеческого тепла, которого в его жизни и так было слишком мало. Но страх, что кто-то может зайти и застать их в столь смущающем положении, перевесил. Фремине пошевелился, стараясь отстраниться. Брейс снова предательски щёлкнул, сдавливая колено. Ка Мин тут же среагировал: он мгновенно разомкнул объятия и затараторил, размахивая руками и едва не сшибив свой стакан со скамьи: — Ой, прости! Прости! Я не хотел, я нечаянно! Фремине наконец выпрямился и пригладил ладонью волосы, которые от внезапного порыва хоккеиста слегка взъерошились. — Ничего страшного. Он… постоянно щёлкает, стоит только сменить положение ноги. — Тебе же больно, да? — голос Ка Мина стал тихим и необычно серьёзным. — Вовсе нет. Я привык уже. Сначала — да, было больно и непривычно. Но когда станет лучше, его можно будет снять. Тогда я… — Фремине слегка покраснел, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы. — Тогда я смогу участвовать в чемпионате. В этом году… не получилось. — Ты… ты собирался на чемпионат?! — в янтарных глазах Ка Мина теперь плескалась такая горечь, будто эта боль невидимым образом передалась и ему. Не физическая — а острое осознание того, какую огромную цену заплатил Фремине на той остановке. Его решение стоило ему не просто здоровья, оно стоило ему мечты. Ка Мин молчал несколько долгих секунд, и тишина в раздевалке стала почти осязаемой. Он смотрел на холодный металл фиксатора так, словно хотел расплавить его теплом своего «солнечного» сердца. — Ты выйдешь на лёд, Фреми, — голос Ка Мина вдруг стал непривычно низким, вибрирующим от подавленной ярости на несправедливость этого мира. — В следующем году. На чемпионате. И я… — он запнулся, но тут же упрямо вскинул подбородок. — Я буду на трибуне в первом ряду. С самым огромным плакатом! Сам его нарисую! Вся наша команда придёт! Лини оглохнет от того, как мы будем орать твоё имя! Он же придёт, да?! Фремине поднял взгляд. В его глазах, вечно подёрнутых холодной отстранённостью, что-то дрогнуло. Будто его собственный лёд, так долго служивший защитным барьером, наконец начал таять. — Ты серьёзно? — едва слышно спросил он. — Серьёзнее некуда, — Ка Мин вдруг коротко, по-разбойничьи улыбнулся, хотя в глазах всё ещё стояла та самая «разделённая» боль. — Ты спас ту девчонку. А я спасу твой чемпионат. Считай, что мы теперь в одной команде! Фремине хотел сказать многое из того, о чём сейчас кричало сердце, но он не умел быть громким. Единственное, что сорвалось с его губ — тихое, мягкое «Спасибо». А затем его чуть дрожащая ладонь сама нашла и накрыла ладонь Ка Мина. Где-то наверху затих шум детских голосов — Аякс наконец увёл свою «банду» в раздевалку на другом конце коридора. Скоро лёд должен был полностью перейти в распоряжение Фремине. Ка Мин почувствовал это мимолётное касание и сжал пальцы фигуриста в ответ, передавая ему свой неиссякаемый заряд уверенности. — Ну всё, иди! — он первым поднялся со скамьи и легонько подтолкнул Фремине к выходу. — Твой час пошёл. А я… я посижу, посмотрю. Обещаю сидеть тише Ман Чая, когда тот охотится на муху! Фремине улыбнулся — впервые за этот вечер открыто и почти без тени грусти. Он встал, проверяя надёжность брейса, и направился к выходу на каток. Теперь, когда за его спиной на трибуне оставалось это «солнечное сердце», лёд больше не казался ему холодным или враждебным. Даже в самой глубокой тишине он больше не один.

***

С того момента миновала ещё неделя. Фремине успел снова посетить врача, где ему сообщили потрясающие новости: через четырнадцать дней брейс можно будет снять. Естественно, Лини первым узнал об этом. Фремине робко попросил брата не говорить Аяксу — тот точно жизни не даст своими радостными воплями, или, чего доброго, начнёт кружить и тискать его, как маленького Тевкра. Поёжившись от этой мысли, Фремине поспешил на плановую тренировку. Как всегда, он задержался, ожидая, когда закончит команда Ка Мина. Тот помахал ему рукой в краге прямо с арены, попытался изобразить «винт» на хоккейных коньках и с оглушительным грохотом рухнул, звонко смеясь. В его выкриках Фремине уловил что-то про «гипс на копчике» и ощутил, как сама собой возникла улыбка. Ка Мин даже на льду оставался пожаром и совершенно не переживал из-за травм, полученных по собственной глупости. Фремине ужасно хотелось поскорее поделиться с ним своей новостью — может, тогда Мин перестанет каждый раз дёргаться от металлического щелчка фиксатора? — Эй, Фреми, твоя очередь! Фремине поднял взгляд, слегка смущаясь — он и не заметил, как тренировка «големов» закончилась. Ка Мин, будучи в своём репертуаре, привычно взъерошил ему волосы, а затем ойкнул, поймав снятую крагу, которая чуть не свалилась фигуристу на колени. — Ты… снова останешься? Если у тебя дела, то… — робко начал Фремине. — Нет у меня никаких дел! И тут же со стороны раздевалок донеслось: — Мин, у тебя телефон сейчас задымится! Тебя ждать?! — Нет, не ждите! Я сегодня пас, идите без меня! — прокричал он в ответ, а затем понизил голос и непривычно тихо добавил: — У меня правда нет никаких дел. Ребята просто собирались в кафе посидеть. Давай, лёд ждёт, и я тоже. Он подмигнул и, стараясь не греметь экипировкой, направился к трибунам. Фремине лишь вздохнул от лёгкой досады, что не успел рассказать новость, но решил сделать это сразу после раскатки. Вечерняя арена замерла. Свет приглушили — остался лишь косой луч прожектора, в котором кружился Фремине. Ка Мин сидел на трибуне, напряжённый, как натянутая тетива. Он не сводил глаз с правой ноги фигуриста, уже научившись по звуку «клика» определять, когда тот на пределе. Фремине зашёл на вращение. Скорость была бешеной. В какой-то момент лезвие конька жалобно звякнуло, попав в невидимый скол, и колено подвело. Его не просто потянуло вниз — Фремине буквально швырнуло на лёд по касательной прямо к жёсткому борту. Сердце ёкнуло, а надежда на скорое снятие брейса мгновенно померкла, превратившись в далёкую, недосягаемую точку… — Фреми! — крик Ка Мина разорвал тишину раньше, чем тело фигуриста коснулось поверхности. Он не стал бежать к калитке, а перемахнул через борт прямо в кроссовках. Подошвы тут же предательски поехали по зеркальной глади, но Ка Мин, отчаянно балансируя руками, каким-то чудом умудрился преодолеть эти несколько метров. Он не бежал — он скользил, едва не заваливаясь, лишь бы успеть. Фремине уже летел к борту, когда Ка Мин буквально рухнул перед ним на колени, перехватывая на лету. Грохот столкновения был гулким. Они оба по инерции проехали ещё метр, пока спина Ка Мина не впечаталась в мягкий матерчатый отбойник. — Поймал... — прохрипел он, зажмурившись от удара. — Фух... поймал! Фремине лежал на его груди, боясь пошевелиться. Он чувствовал, как бешено колотится сердце под ярким бомбером, слышал тяжёлое дыхание и ощущал жар, исходящий от Ка Мина. Стальной брейс больно упирался в бедро хоккеиста, но тот только крепче сжал руки на талии друга. — Ты ненормальный, — прошептал Фремине, поднимая голову. В его глазах стояли слёзы — не от боли, а от того, как отчаянно и глупо Ка Мин бросился ему наперерез. — Ты же мог расшибиться. В кроссовках на лёд... — Отделался бы парой синяков, и чёрт с ними, а ты бы ещё полгода эту хреновину на ноге носил, или того хуже — Ка Мин открыл глаза. Его лицо было совсем близко, янтарный взгляд стал тягучим, как мёд. Он осторожно поправил растрепавшиеся светлые волосы Фремине. — Я же обещал тебе, что ты выйдешь на лёд. Без этой трескучей штуки, как чемпион. Мои синяки — ерунда, поболят и заживут. Я их каждую тренировку получаю. Тишина вокруг стала звенящей. Фремине замер, глядя прямо в глаза Ка Мина, словно утопая в этом честном и искреннем омуте. Весь мир сузился до крошечного пространства между ними, где холод льда проигрывал жару одного-единственного человека. Они были так близко, что их носы соприкасались. — Но ты мог и не синяками отделаться, и попасть в больницу, — прошептал Фремине, ощущая, как руки Ка Мина на его талии сжались чуть крепче. Этот жест был как подтверждение минуту назад прозвучавшему напоминанию об обещании. — Ну, как видишь, не попал… Прежде чем Фремине успел что-то ответить, Ка Мин мягко припал к его губам своими. Поцелуй случился так естественно, словно это было финальное признание, которое оба не осмеливались озвучить. Он пах мятой и той самой фруктовой сладостью чая. Робкий, почти невесомый со стороны Фремине и отчаянно-защищающий со стороны Ка Мина. В этот момент Фремине окончательно понял: его «подводный мир» больше не был одиноким. Туда ворвалось солнце, и оно не собиралось уходить. Пальцы Фремине сами вцепились в плотную ткань бомбера, сминая яркого львёнка на груди. Он больше не хотел быть «водолазом». Он хотел остаться здесь, на этом льду, который благодаря Ка Мину стал самым тёплым местом в мире. Ка Мин отстранился всего на миллиметр, их кончики носов всё ещё соприкасались. Он прошептал прямо в губы Фремине: — Ну вот... теперь ты точно не замёрзнешь. Фремине тихо рассмеялся — впервые за этот долгий, тяжёлый год. И этот звук был чище и звонче любого скольжения коньков по идеальному льду.