Серый цветок больше не расцветёт

Разговор в кабинете миссис Коул длился недолго. Когда Том, с безупречно пустым выражением лица, вошёл внутрь, Дамблдор уже стоял у окна, рассматривая унылый двор. Его взгляд был задумчивым, но когда он обернулся, Том почувствовал тот же самый, едва уловимый щуп сознания, который испытала Нинель. Он внутренне выстроил стену — гладкую, холодную, неприступную. — Мистер Реддл, — произнёс Дамблдор. Его голос был тёплым, но в этой теплоте чувствовалась сталь. — Я принёс вам письмо. Из школы «Хогвартс». Он протянул пергаментный конверт с гербом. Том взял его, не дрогнув пальцем. Он уже знал. Чувствовал. Это был его билет. Дамблдор объяснял всё тем же спокойным, всеобъясняющим тоном: о магии, о волшебном мире, о том, что Том — особенный. Том слушал, кивая, задавая уточняющие, разумные вопросы, играя роль удивлённого, польщённого, но скромного сироты. Он был великолепен в этой роли. Но глаза Дамблдора, эти пронзительные голубые озёра, видели слишком много. Они заметили слишком идеальную сдержанность, слишком расчётливый блеск в глубине чёрных зрачков. И тогда, когда Том уже мысленно примерял мантии Слизерина, Дамблдор мягко спросил: — А ваша соседка по комнате, девочка Нинель… Она демонстрировала что-нибудь необычное? Лёд тронулся в жилах Тома. Он заставил себя не менять выражение лица. — Нинель? Она… тихая. Слабая. С ней что-то не так, сэр. Она почти не говорит. — «С ней что-то не так», — повторил Дамблдор задумчиво. — Интересная формулировка. Миссис Коул упомянула, что её нашли в весьма тяжёлом состоянии. И что она крайне замкнута. Но иногда, мистер Реддл, тишина — это не пустота. Иногда это глубокая вода. Не могли бы вы попросить её зайти? Приказ, замаскированный под просьбу. Том вышел, его ум лихорадочно работал. Он нашёл Нинель в их комнате; она сидела на своём тюфяке, обхватив колени, и смотрела в стену. Казалось, она всё ещё чувствовала эхо присутствия Дамблдора. — Иди. Он хочет тебя видеть, — бросил Том. В его голосе прозвучало нечто новое — тревога, тщательно скрываемая раздражением. Нинель вошла в кабинет, словно приговорённая. Она не подняла глаз выше столешницы. — Здравствуй, Нинель, — голос Дамблдора стал ещё тише, ещё мягче, будто он говорил с раненым зверьком. — Меня зовут Альбус Дамблдор. Я пришёл поговорить с Томом о… особенной школе. И мне интересно, случалось ли с тобой что-нибудь, что ты не могла объяснить? Может, что-то двигалось само, или случалось именно то, чего ты очень сильно хотела, особенно когда была расстроена или напугана? Она молчала так долго, что Том, стоявший у двери, уже решил, что она не ответит. Но потом она едва заметно кивнула. Один раз. — Вода, — прошептала она так тихо, что Дамблдору пришлось наклониться. — Вода? Что с ней? — Она… слушается. Иногда. И ветер шепчет. Дамблдор откинулся назад. Его взгляд стал ещё более пристальным. Он вытащил из кармана изящную палочку из тёмного дерева и лёгким движением произнёс: «Акцио!» С полки у миссис Коул сорвалась пустая кружка и мягко приземлилась ему в руку. Нинель вздрогнула, её глаза на миг расширились от неподдельного изумления, но не страха. Скорее, от узнавания. — Это — магия, Нинель, — сказал Дамблдор. — И она есть в тебе. Так же, как и в Томе. Я предлагаю тебе место в той же школе. Решение было принято мгновенно, прямо в кабинете. Миссис Коул была только рада избавиться от двух «странных» детей. Дамблдор, внимательно наблюдавший за обоими, видел не просто двух юных волшебников. Он видел пропасть. В Томе — холодный, честолюбивый огонь, жаждущий вырваться и доказать всё. В Нинель — потухшее пепелище, над которым ещё можно было разглядеть следы странного, древнего узора. Он не мог оставить её здесь. Через несколько дней они стояли перед неприметной стеной в одном из переулков Лондона. Дамблдор объяснил, как пройти. Том, стараясь скрыть дрожь нетерпения, шагнул первым. Кирпичи расступились, открыв шумную, извилистую улицу, залитую летним солнцем, — Косой переулок. Для Нинель это было слишком. Звуки, цвета, запахи, толпы странно одетых людей, совы, кружащие под крышами, витрины, полные двигающихся, блестящих, живых вещей — всё это обрушилось на неё лавиной. Она замерла на месте, побледнев, дыхание участилось. Том, уже сделавший несколько шагов вперёд, обернулся и увидел её застывшую фигуру в проёме арки. На её лице был тот же ужас, что и в день её прибытия в приют. Он фыркнул, раздражённый её слабостью, но… вернулся. Резко схватил её за руку выше локтя. — Не пялься, как идиотка, — прошипел он. — Иди. И не отставай. Его прикосновение было жёстким, но оно вывело её из ступора. Она позволила ему вести себя сквозь толпу, как слепая. Он вёл её от магазина к магазину с сосредоточенной решимостью полководца. В «Мадам Малкин» для всех школьных готов» они стояли рядом на подставках, и волшебная лента сама обмеряла их, а мадам Малкин щебетала что-то о худобе и необходимости хорошо питаться. Том заказал всё самое лучшее из доступного по скромному бюджету школы. Для Нинель выбрал то же самое, сухо бросив портному: «И для неё так же». Он изучал каждый магазин, каждый товар, впитывая информацию, как губка. В «Поттери и сыновьях» его глаза горели, глядя на сверкающие медные телескопы. В «Флориш и Блоттс» он жадно смотрел на полки, уже составляя мысленный список книг, которые прочтёт первыми. Но кульминацией, разумеется, стала «Олливандерс». Мастерская палочек встретила их тишиной и пылью, пропахшей деревом и тайной. Мистер Олливандер, с большими бледными глазами, казалось, вышел из самой тени. Для Тома процесс был быстрым и мощным. Палочки перебирались одна за другой, пока он не взял в руки ту самую: тис, перо феникса, тринадцать с половиной дюймов. В момент, когда его пальцы сомкнулись на рукояти, по комнате пронёсся тёплый ветерок, и с полок сорвалось облако пыли, сверкнув в луче света. Том улыбнулся. Улыбкой хищника, нашедшего своё оружие. — Интересно… очень интересно, — пробормотал Олливандер, глядя на него с невыразимым волнением. — Палочка власти… и великой судьбы. Потом пришла очередь Нинель. Она робко подошла. Олливандер, измерив её взглядом, принёс первую коробку. Кипарис. Ничего. Осина. Ничего. Граб, орех, акация… Палочки лежали в её руке мёртвым деревом. Она начинала опускать голову, чувствуя себя обманщицей. Может, она и не волшебница вовсе? Может, всё это сон? Тогда Олливандер замер, его взгляд стал остекленевшим, будто он прислушивался к чему-то. — Пожалуй… есть одна, — прошептал он. — Очень старая. Ждала долго. Он полез на самую верхнюю полку, в самый дальний угол, и снял длинную, узкую коробку, покрытую толстым слоем пыли. Внутри, на потёртом бархате, лежала палочка. Её дерево было тёмным, почти чёрным, с едва заметным серебристым рисунком, будто морозный узор. — Рябина, — сказал Олливандер почти благоговейно. — С необычным сердечником. Волос русалки. Одиннадцать с половиной дюймов. Гибкая. Он протянул её Нинель. Та взяла. И… Тишина. Абсолютная. Ни вспышек, ни ветерка. Но Олливандер ахнул. Том нахмурился. А Нинель просто смотрела на палочку в своей руке. И по её лицу, впервые за всё время, которую её знал Том, пробежала тень. Не улыбка. Не радость. А облегчение. Глубокое, бездонное облегчение, будто что-то внутри, долго бывшее не на своём месте, наконец встало правильно. Вокруг неё воздух будто сгустился, стал чище, тише. Пылинки в солнечном луче замерли, и на мгновение показалось, что слышен далёкий-далёкий шум прибоя и тихая, печальная песня. — Невероятно, — выдохнул Олливандер. Его бледные глаза блестели. — Палочка печали и защиты. Певучая магия. Она выбирает тех, чья сила — в тишине и в глубине. Очень, очень редко… Том смотрел на палочку Нинель, потом на свою. Их палочки лежали в коробках, такие разные. Его — орудие завоевания. Её — щит… или эпитафия. Они молча вышли из магазина, каждый неся своё будущее в руках. На обратном пути, уже в обычном Лондоне, Том нёс обе сумки с вещами. Нинель шла рядом, сжимая в кармане потрёпанного платья коробку со своей палочкой, как амулет. Он вдруг резко остановился. — Русалка? — произнёс он с нескрываемым презрением, но в нём сквозило и любопытство. — Какая ерунда. У меня — феникс. Птица огня и возрождения. Она посмотрела на него, и в её мутных глазах на миг мелькнуло что-то похожее на понимание. — Русалки не плачут, — тихо сказала она. — Они тонут молча. Она повернулась и пошла к входу в приют. Том остался стоять, глядя ей вслед, с двумя тяжёлыми сумками в руках и странным, неприятным холодком внутри. Её слова повисли в воздухе, как предсказание.