Серый цветок больше не расцветёт

Ледяная тяжесть. Бесконечное падение в чёрный, беззвучный мир. Это был конец. Он был тихим, влажным и невыразимо уставшим. Но конец оказался прерван грубым, яростным рывком. Что-то впилось в ткань её мантии, в волосы, и с силой, ломающей покой, потащило назад, к поверхности. Она хлебнула воздуха — не свежего, а спёртого, наполненного гневом, — и её вырвало ледяной озерной водой на мокрый камень. Перед глазами плыли тёмные пятна, но в центре их был он. Том Реддл. Его лицо, всегда такое безупречно спокойное, было искажено не просто злостью, а какой-то первобытной, оскорблённой яростью. Его пальцы впились ей в плечи, тряся её так, что зубы стучали. — Тупое! Глупое! Ничтожное создание! — Его голос, обычно такой ровный и убедительный, был сдавленным, почти сиплым от бешенства. — Решила покончить с собой?! Даже это сделать нормально не смогла?! Он швырнул её на землю, и она ударилась спиной о камни, не чувствуя боли — только леденящую пустоту внутри. Он стоял над ней, залитый мерцающим светом из замка, похожий на разгневанного демона. — Ты думала, что твоя жизнь принадлежит тебе? — прошипел он, наклоняясь так близко, что она видела, как бьётся жилка на его виске. — Пока ты нужна мне, твоё жалкое дыхание, твой ничтожный пульс принадлежат мне! Ты — сосуд! Сосуд для крови, которую я решил использовать! Ты не имеешь права разбиться, пока я не сказал! Каждое слово било, как хлыст. Нинель лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на него снизу вверх. Слёзы текли из её глаз, смешиваясь с озёрной водой и дождём, но она даже не всхлипывала. Это был просто физиологический процесс, как дрожь. — Твой род, — продолжал он с ледяным презрением, — Луен. Селвины. Все они — слабые, глупые, закончившие так же жалко, как ты пыталась сегодня. Они сгнили изнутри и позволили себя стереть. Но их остатки, их тлен — в тебе. И этот тлен будет служить моей цели. Поняла? Ты будешь жить, страдать, выполнять, что я скажу. А когда перестанешь быть нужна… — он выпрямился, и его лицо снова стало холодной, безупречной маской, — тогда хоть сгори в огне. Мне будет всё равно. Он резко развернулся и сделал несколько шагов, а потом обернулся, бросив через плечо: — Встань. Вытрись. Завтра в полночь я приду за тобой. И если ты сделаешь ещё одну попытку прервать то, что мне нужно, я оживлю тебя и заставлю жалеть, что тебе удалось умереть в первый раз. Он ушёл, оставив её лежать в грязи, под пронизывающим дождём. Дрожь, наконец, охватила её — сильная, неконтролируемая, от холода, от страха, от абсолютного, всепоглощающего унижения. Он отнял у неё даже право на смерть. Она была не человеком. Она была вещью. Инструментом с бьющимся сердцем. Полночь. Самые глубокие, беззвучные сумерки Хогвартса. Том пришёл, как и обещал. Он не постучал. Он просто вошёл в гостиную Когтеврана — как он это сделал, осталось загадкой — и жестом приказал ей следовать. Она шла за ним по пустынным коридорам, словно сомнамбула. Внутри не было ничего. Ни страха, ни надежды. Была только покорная, мёртвая тишина. Он привёл её в женскую уборную на втором этаже. Запах пыли, сырости висел в воздухе. Он остановился перед раковиной с выгравированной на кране змеёй. Нинель смотрела, не понимая. И тогда Том заговорил. Но не на английском. Из его уст полился низкий, шипящий, нечеловеческий язык. Парселтанг. Язык змей. Каменная раковина содрогнулась и съехала в сторону, открыв чёрную, бездонную трубу. Том схватил её за руку, и они прыгнули вниз, в липкую, скользкую темноту. Падение казалось вечностью. Они приземлились на что-то мягкое и отвратительное — на груду костей и шкур, покрытых вековой пылью, в огромном, сыром, тёмном зале. Воздух был тяжёлым и спёртым, пахнущим плесенью, камнем и чем-то древним, спящим. Том зажёг кончик своей палочки. Свет выхватил из тьмы гигантские, уходящие ввысь колонны, покрытые высеченными змеями. И в самом конце зала, у стены, — колоссальную, ужасающую каменную голову старика с выбитыми глазами и разинутым ртом. — Саллир Холлоу, — прошевёлся Том, и в его голосе прозвучало торжество, жажда и холодное любопытство. Он повернулся к Нинель. — А теперь твоя очередь, сосуд. Он подтолкнул её вперёд, к подножию статуи. — Говори с ним, — приказал он. — Зови его. Твоя кровь, твоя вода… он должен её услышать. Разбуди его. Нинель стояла, глядя на каменное лицо. Она ничего не чувствовала. Ни страха перед монстром, ни волнения от прикосновения к древней магии. Была только глухая, всепоглощающая боль от всего, что произошло. Её жизнь свелась к этому моменту: стоять в подземелье по приказу того, кто считал её глиной, и будить нечто, о чём она знала лишь из шёпота умирающих воспоминаний. Она закрыла глаза. Не для сосредоточения. Просто чтобы не видеть. Она не знала заклинаний, не знала слов. Она просто… отпустила ту боль, то отчаяние, тот ледяной ком безысходности, что клокотал внутри. И вместе с ними, как тёмное эхо, потаённо, вырвалось что-то ещё — обрывок той колыбельной, звук бегущей воды, тихий зов утраченной матери. Она не произнесла ни слова. Но из её груди вырвался тихий, прерывивый звук — не плач, не песня. Стон. Стон всей её недожитой, исковерканной жизни. И камень отозвался. Сначала — лёгкая вибрация под ногами. Потом — скрежет, словно горы просыпались ото сна. Из разинутого рта каменного лица, с тихим, ужасающим шорохом, стало выползать нечто. Огромное, чешуйчатое, цвета тёмной, мутной воды. Пара огромных, жёлтых, вертикально-щелевидных глаз открылась во тьме. Они были пустыми, гипнотическими, полными древней, бездумной злобы. Василиск. Он медленно скользил вперёд, его взгляд скользнул по Тому, полный безразличия, а потом остановился на Нинель. И в этих глазах на миг промелькнуло что-то… ещё. Не узнавание. Не нежность. Смутное, инстинктивное влечение. К запаху. К печали. К той самой «лунной воде», что текла в её жилах и смешалась теперь со слезами отчаяния. Том затаил дыхание, его глаза горели. Он сделал это. Он нашёл ключ и повернул его. — Прекрасно, — прошептал он, больше себе, чем им. — Теперь… слушай меня. — И он снова заговорил на парселтанге, обращаясь к чудовищу, указывая ему, приказывая. Нинель стояла на коленях посреди костей, глядя, как гигантская змея склоняет голову перед Томом Реддлом. Она разбудила его. Она выпустила это в мир. Из её боли, из её покорности родилось новое орудие для чужого величия. И в этот миг она поняла самую страшную вещь. Не то, что она может умереть. А то, что она обречена жить. Быть свидетелем. Быть частью этого. И от этой мысли внутри неё что-то окончательно, бесповоротно сломалось. Не громко, а тихо, как ломается перемороженная ветка. Осталась только пустота, глубже озера, темнее этой пещеры, холоднее взгляда каменного змея. И в этой пустоте не было даже места для слёз.