Часть 1
30 января 2026 г., 21:30
***
Сеул за окном панорамного пентхауса напоминал рассыпанные по бархату бриллианты, но для Пак Чимина этот вид давно стал привычной декорацией в его персональной тюрьме. В свои двадцать три года он знал о мире только то, что позволял его отец — Пак Сокхо, человек, чье имя заставляло замолчать даже самых дерзких политиков.
Чимин лениво помешивал остывший чай, вдыхая тонкий аромат своего собственного запаха — спелого, сладкого персика, который сегодня казался приторным от скуки.
— Господин Пак, вам пора ложиться, — негромко произнес один из охранников, стоявших у дверей. — Завтра приедет портной. Вашему отцу важно, чтобы костюм для приема сидел идеально.
Чимин даже не обернулся. Опять приемы, опять фальшивые улыбки и роль «прекрасного трофея» великого криминального босса.
— Выключи свет и уйди, Минхо, — бросил он, не оборачиваясь. — Я сам справлюсь.
Когда за дверью щелкнул замок, Чимин наконец вздохнул. Он не знал, что в этот самый момент на крыше соседнего здания человек в черном тактическом костюме проверял натяжение троса. Чон Чонгук, известный в узких кругах как «Призрак», наблюдал за ним через прицел винтовки. Но он не собирался стрелять. Пуля — это слишком легкая смерть для семьи Пак.
Чимин проснулся от странного чувства. В комнате было слишком тихо. Обычно он слышал мерное дыхание охранника за дверью или тихий гул системы вентиляции, но сейчас тишина буквально давила на перепонки.
Воздух в спальне изменился. К привычному аромату дорогого парфюма примешалось что-то чужое. Горькое. Острое.
Запах пороха и холодного темного шоколада.
Чимин резко сел в кровати, сердце пустилось вскачь. В углу комнаты, в самом густом сумраке, сидел человек. Его силуэт казался частью мебели, пока он не пошевелился, блеснув сталью пистолета.
— Твой отец тратит миллионы на безопасность, — голос незнакомца был низким, с хрипотцой, от которой по коже Чимина пробежал мороз. — Но он забыл, что замки защищают от людей. А я — его прошлое.
— Кто ты? — Чимин старался, чтобы голос не дрожал, но омежья натура предательски сжалась перед мощной аурой стоящего перед ним Альфы. — Если тебе нужны деньги, возьми их в сейфе. Мой отец...
— Твой отец скоро потеряет всё, — перебил его незнакомец, поднимаясь и выходя на свет луны.
Чимин замер. Черная маска закрывала нижнюю часть лица мужчины, но глаза... огромные, темные, полные такой нестерпимой боли и ярости, что Чимину на секунду стало трудно дышать. В этих глазах было что-то пугающе знакомое, какой-то отголосок детского смеха и тепла, который никак не вязался с направленным на него оружием.
— Одевайся, — скомандовал Чонгук, накидывая на плечо Чимина его же куртку. — Мы уходим.
— Я никуда не пойду с тобой, — Чимин попытался вскочить, но Альфа оказался рядом в мгновение ока.
Чонгук перехватил его запястье. Его ладонь была горячей и жесткой, а хватка — стальной. Он притянул Чимина к себе так близко, что тот почувствовал жар его тела.
— У тебя нет выбора, маленькая птичка, — прошептал Чонгук прямо в губы омеге. — Сегодня твоя золотая клетка открылась. Но то, что снаружи, тебе не понравится.
Они спускались по технической шахте лифта. Чимин во все глаза смотрел на то, как профессионально и холодно действует этот человек. У черного входа лежал охранник — живой, но без сознания.
— Ты убил его? — прошептал Чимин, прижимаясь к стене.
— Уснул на пару часов, — бросил Чонгук, заталкивая омегу в неприметный черный внедорожник без номеров.
Когда машина сорвалась с места, Чимин в последний раз взглянул на окна своего пентхауса. Он еще не знал, что больше никогда не вернется туда тем же человеком.
— Почему ты это делаешь? — спросил Чимин, глядя на профиль Чонгука, который теперь снял маску.
Чонгук на секунду сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.
— Потому что твой отец должен почувствовать, каково это — когда у тебя отнимают единственное, ради чего стоит дышать.
Чимин внимательно посмотрел на него. Шрам на щеке Альфы, его манера дергать плечом... В голове всплыла картинка: двое мальчишек на заднем дворе огромного сада, клятва на крови и обещание никогда не расставаться.
— Чонгук-и?.. — едва слышно выдохнул Чимин.
Машину резко занесло на повороте, когда Чонгук ударил по тормозам.
Машина взвизгнула шинами, замирая на обочине темного шоссе. В салоне повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя и прерывистым дыханием Чимина.
Чонгук медленно повернул голову. Его взгляд, только что холодный и расчетливый, теперь был полон колючего недоверия и чего-то похожего на тщательно скрываемую боль.
— Не смей называть меня так, — прорычал он, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Тот мальчик, которого ты знал, сгорел вместе с домом Чонов тринадцать лет назад.
— Значит, это правда... — Чимин почувствовал, как к горлу подкатил ком. — Ты выжил. Отец сказал, что вся ваша семья... что это был несчастный случай, утечка газа...
Чонгук издал короткий, похожий на лай смешок. Он резко перегнулся через сиденье, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. Чимин невольно вжался в дверь, окутанный его тяжелым, подавляющим запахом шоколада и горечи.
— Утечка газа? — прошептал Чонгук прямо в губы омеге. — Твой отец лично запер двери. Он смотрел в окно, пока мой отец умолял его спасти хотя бы детей. Ты жил в роскоши всё это время, Чимин-и. Ты ел с золотой посуды, пока я выгрызал право на жизнь в приютах и на улицах, перешивая свое лицо и имя.
— Я не знал, Чонгук... клянусь, я ничего не знал! — из глаз Чимина брызнули слезы. Он потянулся рукой к плечу Альфы, повинуясь старому детскому инстинкту, но Чонгук грубо перехватил его кисть.
— Мне плевать, что ты знал. Для него ты — самая дорогая валюта. И я собираюсь обанкротить его.
Чонгук резко переключил передачу и рванул с места. Дальше они ехали в полном молчании. Чимин отвернулся к окну, кусая губы, чтобы не разрыдаться. Он смотрел на свои руки — ухоженные, мягкие — и теперь они казались ему испачканными в крови, о которой он даже не подозревал.
Спустя два часа машина свернула на проселочную дорогу, ведущую к старому охотничьему домику, скрытому в густом лесу пригорода. Вокруг не было ни души, только крики ночных птиц и шум ветра в соснах.
— Выходи, — скомандовал Чонгук, открывая дверь со стороны Чимина.
Внутри домика было холодно и пахло пылью. Чонгук не зажигал свет, ограничившись тусклым фонариком. Он указал на старый диван в углу.
— Спи здесь. Даже не думай о побеге. Вокруг лес на десятки километров, а на крыльце растяжки. Ногу оторвет раньше, чем успеешь позвать папочку.
Чонгук снял тактический жилет, оставаясь в одной черной майке, которая обтягивала его мускулистое тело, покрытое татуировками. Чимин не мог оторвать взгляда от его предплечья — там, среди мрачных узоров, виднелся старый, едва заметный шрам в форме полумесяца.
— Этот шрам... — Чимин сделал шаг вперед. — Это ведь от качелей? В тот день, когда мы спорили, кто прыгнет дальше.
Чонгук замер. Его спина напряглась. Он медленно опустил руки и обернулся. В темноте его глаза блеснули чем-то, что не было похоже на ненависть.
— Забудь о прошлом, Чимин, — тихо сказал он. — Для тебя я теперь только киллер, который заберет жизнь твоего отца. А ты — моя единственная гарантия, что он придет на встречу.
Чонгук достал из кармана телефон и включил запись.
— А теперь скажи «привет» папе. Скажи, что тебе очень страшно.
Голос Чимина дрожал, когда он записывал видеообращение. Он смотрел в холодный объектив камеры, чувствуя на себе тяжелый взгляд Чонгука, и послушно произносил слова о том, как ему страшно. Это не было ложью — тот мальчик из воспоминаний окончательно исчез, оставив на своем месте безжалостную машину для убийств.
Прошло три дня. Три дня в холодном доме, где каждый шорох казался угрозой. Чонгук почти не разговаривал с ним, лишь изредка приносил еду, швыряя ее на стол, как бродячему псу. В его движениях не осталось и тени былой нежности — только резкость и пугающая сила.
Вечером четвертого дня Чонгук вошел в комнату, сжимая в руке распечатку из интернета. Это была фотография: Чимин и его жених, наследник другой крупной корпорации, на светском рауте.
— Твой отец подтвердил сделку, — процедил Чонгук, швыряя фото на колени Чимину. — Свадьба через месяц? Объединение двух капиталов?
Чимин сжался в углу дивана, чувствуя, как от Альфы волнами исходит удушающая ярость.
— Я... я не хочу этого брака, Чонгук. Это всё отец...
— Мне плевать, чего ты хочешь! — Чонгук резко схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя. Пальцы больно впились в кожу. — Ты думал, я просто подержу тебя здесь и отпущу? Нет. Я хочу уничтожить твоего отца морально. Я хочу, чтобы он видел, как всё, что он строил, превращается в прах.
Чонгук наклонился ниже, его голос опустился до ледяного шепота, от которого у Чимина заложило уши.
— План изменился. Я не просто убью твоего жениха. Я заставлю твоего отца смотреть трансляцию. Я пристрелю этого ублюдка на твоих глазах, а потом... — Чонгук окинул Чимина плотоядным, унизительным взглядом. — А потом я возьму тебя прямо там, на его трупе. Чтобы твой отец видел, как его «чистый бриллиант» скулит под его злейшим врагом. Чтобы он знал, что его род прервется на мне.
Чимин задрожал, по его щеке скатилась слеза. Он видел в глазах Чонгука безумие, порожденное годами боли, и понимал: тот не шутит.
— Чонгук, пожалуйста... — прошептал Чимин, хватаясь за его запястье. — Ты ведь не такой. Я помню твоё сердце...
— У меня нет сердца! — Чонгук грубо оттолкнул его, отчего Чимин упал на пол. — Оно сгорело тринадцать лет назад. Готовься, омега. Скоро твоя жизнь превратится в ад, который ты заслужил по праву рождения.
Он вышел, с грохотом захлопнув дверь и оставив Чимина рыдать в темноте, осознавая, что месть Чонгука не знает границ.
Страх — плохой советчик, но в ту ночь он стал единственным двигателем Чимина. Слова Чонгука о женихе и унижении на глазах у отца эхом отдавались в голове, превращаясь в чистую панику.
Когда за дверью послышался шум работающего генератора — Чонгук ушел проверять периметр — Чимин понял: сейчас или никогда. Он нашел старую куртку, натянул ее на дрожащие плечи и, стараясь не дышать, вылез через небольшое окно в ванной, которое киллер, видимо, посчитал слишком узким.
Холодный лесной воздух ударил в лицо. Чимин бежал, не разбирая дороги. Ветки царапали щеки, корни деревьев цеплялись за ноги, а за спиной, как ему казалось, уже слышался тяжелый шаг Альфы.
— Чимин! — Громовой голос Чонгука разорвал ночную тишину спустя десять минут. Он обнаружил пропажу. — Вернись, если не хочешь сдохнуть в этом лесу!
Чимин не обернулся. Сердце колотилось где-то в горле. Он выскочил на открытое пространство. Под ногами захлюпала грязь, а впереди послышался гул — шум бурной горной реки.
Лес резко обрывался. Чимин затормозил у самого края. Внизу, метрах в пятнадцати, пенилась ледяная вода, разбиваясь о острые камни. Это был обрыв, скрытый густым туманом.
— Бежать некуда, птичка, — послышалось спокойное, но полное свинцовой тяжести рычание за спиной.
Чонгук вышел из тени деревьев. Он не бежал. Он шел медленно, уверенный в своей победе. В лунном свете его лицо казалось маской из белого мрамора, а глаза горели опасным огнем.
— Отойди от края, — приказал он, протягивая руку. — Ты же знаешь, я не шутил про растяжки. Тебе повезло, что ты не наступил на них, но сейчас ты играешь со смертью.
— Лучше смерть, чем то, что ты пообещал сделать со мной! — закричал Чимин, отступая еще на шаг. Камешки посыпались из-под его ботинок в бездну. — Ты монстр, Чонгук! Ты стал тем же чудовищем, что и мой отец!
Эти слова ударили Чонгука сильнее, чем пуля. Его лицо на мгновение исказилось от боли, рука дрогнула.
— Ты ничего не знаешь о монстрах, — прошипел он, делая резкий выпад вперед, чтобы схватить Чимина за куртку и оттащить от опасной черты.
Чимин вскрикнул и инстинктивно дернулся назад, уворачиваясь от хватки Альфы. Но влажная земля под его ногами не выдержала. Край обрыва просто обвалился.
— Чимин!!! — этот крик Чонгука уже не был полон ненависти. В нем был первобытный, дикий ужас.
Чонгук бросился на землю, пытаясь перехватить руку омеги, но его пальцы лишь скользнули по ткани куртки. Время словно замедлилось: он увидел расширенные от страха глаза Чимина, в которых на долю секунды отразилось осознание конца, а затем омега исчез в густом тумане внизу.
Глухой всплеск ледяной воды снизу прозвучал как смертный приговор.
Чонгук замер на краю, тяжело дыша. Его месть, его план, его ненависть — всё это в один миг превратилось в пепел. Внутри него что-то надломилось.
— Нет... нет, нет, нет! — он вскочил, лихорадочно озираясь в поисках спуска. — Ты не смеешь так просто сдохнуть, Пак Чимин! Слышишь?! Ты мой!
Течение реки было беспощадным, но Чимину «повезло»: его выбросило на каменистую отмель в нескольких километрах ниже по склону. Чонгук нашел его на рассвете — бледного, едва дышащего, прижатого к поваленному дереву. В тот момент, когда киллер коснулся ледяной кожи омеги, вся его жажда мести на мгновение отступила перед жутким осознанием: он чуть не потерял единственную связь со своим прошлым.
Чонгук привез его в другое убежище — небольшой домик в глуши, о котором не знал никто.
Когда Чимин открыл глаза, первое, что он увидел — потолок из темного дерева и мягкий свет лампы. Голова раскалывалась. Он попытался сесть, но резкая боль в теле заставила его вскрикнуть.
— Лежи, — раздался тихий голос.
Чимин повернул голову. Рядом на стуле сидел мужчина. Он выглядел сурово, но в его руках была чашка с чем-то горячим, а в глазах не было той ярости, что прежде.
— Кто я?.. — прошептал Чимин, глядя на свои перебинтованные руки. — И кто ты?
Чонгук замер. Он внимательно вгляделся в лицо омеги. Взгляд Чимина был чистым, растерянным и... доверчивым. В нем не было ни капли того ужаса, с которым он прыгал с обрыва.
— Тебя зовут Чимин, — медленно произнес Чонгук, ставя чашку на стол. — А я... я твой муж. Мы попали в аварию.
Ложь сорвалась с губ легко. Чонгук решил: если он не может отомстить Чимину, который всё помнит, он создаст для него идеальный мир, чтобы разрушить его еще больнее, когда память вернется.
Прошло три недели. Чонгук вел себя как идеальный Альфа. Он обрабатывал раны Чимина, готовил ему еду, приносил теплые пледы и даже позволял омеге засыпать, уткнувшись носом в свое плечо.
Чимин расцветал под этой «заботой». Он влюбился в своего «мужа» заново, не подозревая, что каждый вечер, пока он спит, Чонгук выходит на крыльцо, чистит свое оружие и связывается с информаторами, продолжая готовить ловушку для его отца.
— Ты такой добрый, Чонгук-и, — прошептал однажды вечером Чимин, обнимая Альфу со спины. — Мне кажется, я самый счастливый омега на свете.
Чонгук зажмурился. Сердце предательски кольнуло, но он быстро взял себя в руки. Он чувствовал запах персика, который теперь был сладким и спокойным, без примеси страха. Это идеальное время. Пора заканчивать игру.
Память вернулась к Чимину внезапно. Он рассматривал старую газету, которую нашел в кладовке, и увидел там заголовок о гибели семьи Чон. Вспышка боли прошила мозг: огонь, крики, ледяной голос Чонгука на обрыве... «Я возьму тебя прямо там, на его трупе».
Чимин сполз по стене, закрывая рот руками, чтобы не закричать. В этот момент дверь открылась, и вошел Чонгук. Он сразу всё понял по расширенным зрачкам омеги.
Его лицо мгновенно изменилось. Мягкость исчезла, уступая место той самой ледяной маске.
— Вспомнил? — Чонгук усмехнулся, бросая на стол связку ключей. — Жаль. Мне почти понравилось играть в семью.
Он подошел к Чимину и грубо вздернул его на ноги за локоть.
— Твой отец и твой жених уже на пути к месту встречи. Я отправил им координаты. И как я и обещал... сегодня ты увидишь, как умирает твоё будущее. А потом я заберу то, что причитается мне.
Чонгук толкнул Чимина к выходу, где уже стояла машина.
— Пожалуйста, Чонгук... всё, что было в этом доме... это ведь была правда? — всхлипнул Чимин.
— Это была красивая сказка, — отрезал Чонгук, застегивая кобуру. — Сказка закончилась. Начинается расплата.
Заброшенный портовый склад пропах ржавчиной, солью и скорой смертью. Чимин, связанный по рукам, сидел на холодном бетонном полу, его била крупная дрожь. Перед ним, на коленях и с кляпом во рту, находился его жених — Минхёк. Тот самый альфа, который должен был стать его «спасением», теперь выглядел жалко, обливаясь холодным потом под прицелом Чонгука.
— Смотри внимательно, Чимин-и, — прошептал Чонгук, поправляя камеру, установленную на штативе. — Твой отец уже подключился к трансляции. Он видит каждое твоё движение. Каждую слезу.
На экране ноутбука, стоящего рядом, вспыхнуло окно видеосвязи. Пак Сокхо, криминальный босс, бился в истерике на другом конце экрана, выкрикивая проклятия, но звук был отключен. Чонгук хотел, чтобы единственным звуком в этой комнате была его месть.
Чонгук подошел к Минхёку. В его движениях не было колебаний — только отточенная годами жестокость.
— Ты — всего лишь мусор, который Пак решил пристроить к своему «бриллианту», — бросил он.
Выстрел.
Сухой звук разорвал тишину. Тело жениха обмякло и рухнуло на бетон прямо к ногам Чимина. Омега закричал, зажмуриваясь, но Чонгук тут же оказался рядом. Он схватил Чимина за волосы, заставляя его смотреть на лужу крови, растекающуюся по полу.
— Не отворачивайся! — прорычал Чонгук. — Ты хотел любви? Ты хотел свадьбы? Вот твой финал.
Ярость Альфы достигла пика. Он сорвал с Чимина рубашку, игнорируя его мольбы и всхлипы. В этом акте не было и тени той нежности, которую он проявлял в домике, когда Чимин был без памяти. Теперь это была чистая, концентрированная власть.
Он развернул Чимина спиной к себе, лицом к камере, чтобы его отец видел каждое мгновение позора своего сына.
— Смотри на него, Пак! — крикнул Чонгук в объектив, срывая с себя ремень. — Ты сжег мою семью, ты лишил меня дома. Теперь я заберу честь твоего сына. Я оставлю на нем свой клеймо, и никто никогда не захочет прикоснуться к нему после меня.
Чонгук действовал грубо, намеренно причиняя боль. Он входил в него резко, без подготовки, выбивая из легких Чимина стоны, полные отчаяния. Это не было любовью — это было актом присвоения и разрушения.
— Ты... ты чудовище... — задыхаясь от слез, прошептал Чимин, впиваясь ногтями в бетон.
— Я то, что создал твой отец, — выдохнул Чонгук ему в шею, оставляя на коже багровые укусы, больше похожие на раны. — Ты пахнешь моим триумфом, Чимин. Твой запах персика теперь навсегда смешан с запахом крови твоего никчемного жениха.
Каждое движение Чонгука было ударом по гордости клана Пак. Он использовал Чимина как инструмент, как вещь, лишая его остатков достоинства перед объективом камеры. Когда всё закончилось, Чонгук отстранился, оставляя дрожащего, сломленного омегу лежать в крови и пыли.
Чонгук подошел к ноутбуку и в последний раз взглянул на обезумевшее лицо отца Чимина.
— Теперь мы квиты, — холодно произнес он и закрыл крышку.
После того как захлопнулась крышка ноутбука, в помещении воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым, сиплым дыханием Чимина. Чонгук не обернулся. Он чувствовал на своих руках липкую кровь и холодный пот, но внутри вместо ожидаемого триумфа росла черная, зияющая пустота.
— Всё кончено, — бросил он в пустоту склада.
Он ушел, не оглядываясь. Сел в машину, вдавил педаль газа в пол и гнал по ночному Сеулу, пока стрелка спидометра не зашкалила. Он ждал облегчения. Ждал, что призраки его сожженной семьи наконец оставят его в покое. Но вместо этого перед глазами стояло лицо Чимина — не того напуганного заложника, а того омеги из домика в лесу, который доверчиво прижимался к нему во сне.
Чонгук продержался неделю. Семь дней он пытался залить свою память алкоголем, но запах персика, казалось, въелся в его кожу. Он уничтожил свою цель, но вместе с ней уничтожил и единственное, что заставляло его чувствовать себя живым.
На восьмой день он вернулся на тот склад. Он ожидал найти там полицию, оцепление — что угодно. Но склад был пуст. Идеально чист. Ни следов крови, ни трупа жениха, ни Чимина.
Чонгук начал искать. Используя все свои связи в криминальном мире, он пытался выйти на след Пака Сокхо. Но старик словно испарился вместе с сыном. Глава клана Пак задействовал все ресурсы, чтобы стереть Чимина с лица земли — спрятать его так глубоко, чтобы даже «Призрак» не смог его вычислить.
Прошло 30 дней. Для Чонгука это время стало персональным чистилищем. Он не спал, он почти не ел. Он понял, что его месть была ошибкой не потому, что Пак не заслужил смерти, а потому, что Чимин был ни в чем не виноват.
Чонгук нашел его в частной закрытой клинике на острове Чеджу. Это была не просто больница, а укрепленный бункер для тех, кому нужно «исчезнуть».
Он прорвался внутрь на рассвете, устранив охрану без единого выстрела — он действовал как тень. Когда он открыл дверь палаты в самом конце коридора, его сердце, которое он считал мертвым, болезненно сжалось.
Чимин сидел в кресле у окна, глядя на море. Он похудел, его кожа стала почти прозрачной, а во взгляде не было ничего — ни ярости, ни страха. Только бесконечная, выжженная пустыня.
— Чимин... — голос Чонгука надломился.
Омега медленно повернул голову. Он не вскрикнул, не попытался убежать. Он посмотрел на Чонгука так, словно видел перед собой привидение.
— Зачем ты здесь? — тихо спросил Чимин. — Ты ведь забрал всё. Мою честь, мою семью, мою память. Ты убил во мне всё, что могло чувствовать.
Чонгук упал на колени перед его креслом, не заботясь о своей гордости. Он попытался взять Чимина за руку, но тот вздрогнул, и Чонгук тут же отпрянул, понимая, какой ужас он внушает.
— Я не прошу прощения, — прошептал Чонгук, глядя в пустые глаза омеги. — Его нельзя заслужить после того, что я сделал. Но я не могу дышать, зная, что я сотворил. Я пришел отдать тебе свою жизнь. Хочешь — убей меня. Хочешь — прикажи уйти и я пущу пулю в висок прямо за этой дверью. Но я больше не могу быть без тебя.
Чимин долго смотрел на него, и в его глазах наконец блеснула первая искра — искра горькой, мучительной иронии.
— Смерть для тебя — это слишком легко, Чонгук, — прошептал он, касаясь тонкими пальцами шрама на щеке Альфы. — Ты хотел, чтобы я принадлежал тебе? Что ж... ты добился своего. Теперь живи с тем, что ты сломал свою единственную любовь своими же руками.
Месть — это обоюдоострый меч, и в этот раз он ударил по самому Чонгуку. Пак Сокхо не собирался прощать человеку, который так жестоко унизил его сына и репутацию клана.
Как только Чонгук обнаружил Чимина в клинике, это оказалось ловушкой. Вместо тихой беседы он получил удар электрошокером в спину и прикладом по голове. Люди Пака ждали его. Его не убили — смерть была бы слишком милосердным исходом. Чонгука заковали в кандалы и бросили в частную подземную тюрьму в другой стране, где единственным его собеседником была глухая бетонная стена.
Два месяца спустя
Пока Чонгук гнил в темноте, мир продолжал вращаться. Пак Сокхо действовал стремительно. Чтобы «смыть позор», Чимину нашли нового мужа — Кан Тэо, холодного и расчетливого альфу из еще более влиятельного клана. Чимин больше не сопротивлялся. Он был похож на фарфоровую куклу: послушно примерял костюмы, подписывал бумаги и молчал.
Чонгук же в своей камере сходил с ума. Связь истинных пар — это проклятие, которое обострилось в разлуке. Он чувствовал каждую вспышку боли Чимина, каждую его слезу. В его венах кипела ярость истинного альфы, у которого отняли пару.
Побег был кровавым. Чонгук вывернул себе суставы, чтобы выбраться из наручников, и голыми руками устранил троих охранников. У него была одна цель — свадьба, о которой трубили все газеты.
День венчания. Огромный собор в центре Сеула был окружен тройным кольцом охраны. Пак Сокхо выставил сотни наемников, а на крышах сидели снайперы. Он знал: «Призрак» придет.
Чимин стоял у алтаря в ослепительно белом костюме. Но под тканью рукавов скрывались синяки — его новый «муж» не отличался мягкостью. В момент, когда священник спросил о согласии, в соборе внезапно погас свет.
Через секунду началась бойня. Чонгук прорвался через боковой вход, используя дымовые шашки. Он двигался как демон, сметая всё на своем пути. Его глаза горели алым — он видел только Чимина.
— Чимин, иди ко мне! — проревел он, протягивая руку через ряды перевернутых скамей.
Чимин сделал шаг вперед, его сердце предательски дрогнуло, узнавая своего мучителя и единственного желанного альфу одновременно. Но он не успел.
Сразу десяток охранников набросились на Чонгука. Его прижали к полу, в него всадили несколько дротиков с транквилизатором. Пак Сокхо вышел вперед, глядя на поверженного врага с презрением.
— Ты думал, что сможешь забрать его снова? — Сокхо кивнул жениху. — Продолжайте.
Чонгука заставили смотреть. Его голову держали за волосы так, чтобы он не мог закрыть глаза. На полузабытьи, через туман наркотиков, он видел, как Чимин дрожащими губами произносит: «Да».
Он видел, как Кан Тэо с вызовом целует Чимина, заявляя на него свои права перед алтарем. Это была высшая точка мести Пака: Чонгук теперь должен был смотреть, как его истинного омегу официально забирает другой.
Когда церемония закончилась, Чимина увели через черный ход. Он даже не оглянулся на Чонгука, но по его щеке скатилась одна-единственная слеза, которую заметил только киллер.
Чонгука вышвырнули на улицу в дождь, избитого и сломленного окончательно.
— Если еще раз приблизишься к семье Пак, мы не будем тебя ловить. Мы пришлем тебе палец твоего омеги в конверте, — бросил напоследок начальник охраны.
Чонгук больше не был «Призраком», работающим на заказ. Он стал одержимым зверем. За три недели он превратил жизнь клана Пак и Кан в бесконечный кошмар: взрывы складов, перехваченные поставки, один за другим исчезающие телохранители. Он не спал, живя на адреналине и ярости, ведомый лишь одной связью — зовом своей истинной пары.
Чимин жил в аду. Кан Тэо, его законный муж, оказался садистом. Каждый раз, когда Чонгук наносил удар по бизнесу, Тэо вымещал злость на Чимине, оставляя на его теле новые следы. Чимин молился только об одном — чтобы Чонгук либо убил их всех, либо наконец забрал его.
Решающая схватка произошла в загородной резиденции Кан. Чонгук не стал скрываться. Он протаранил ворота на бронированном внедорожнике и вошел в дом под градом пуль, как предвестник апокалипсиса.
Он нашел их в главном зале. Кан Тэо стоял у камина, прижимая Чимина к себе и приставляя нож к его горлу.
— Еще шаг, и я перережу ему связки! — визжал Тэо. — Ты проиграл, киллер!
Чонгук остановился, тяжело дыша. Его черная одежда была пропитана кровью — чужой и своей. Его взгляд встретился со взглядом Чимина. В глазах омеги не было страха перед ножом. В них была мольба.
— Отпусти его, — голос Чонгука был тихим, но от него вибрировали стекла. — Это между нами.
В этот момент в зал ворвался Пак Сокхо с оставшимися охранниками.
— Покончите с ним! — закричал отец Чимина, выхватывая пистолет.
Все произошло в доли секунды. Пак Сокхо, ослепленный ненавистью к человеку, который разрушил его планы, навел ствол на Чонгука. Он нажал на курок именно в тот момент, когда Чимин, собрав последние силы, резко дернулся, вырываясь из хватки мужа.
Чимин не думал. Он просто видел, как палец отца ложится на спуск. Он рванулся вперед, закрывая собой Чонгука — своего похитителя, своего мучителя и свою единственную истинную пару.
Чонгук почувствовал не боль, а резкий толчок. Чимин рухнул прямо в его руки, его белая рубашка мгновенно начала пропитываться густой, алой кровью в районе груди.
— НЕТ!!! — этот крик Чонгука, казалось, обрушил своды зала.
Он подхватил обмякшее тело омеги, опускаясь с ним на колени. Пак Сокхо выронил пистолет, глядя на свои руки в ужасе — он только что выстрелил в собственного сына. Кан Тэо в панике попытался бежать, но Чонгук, не глядя, вскинул свою руку и выпустил три пули точно в цель, даже не оборачиваясь.
Чонгук прижал Чимина к себе, пытаясь зажать рану ладонью. Кровь была горячей и не останавливалась, протекая сквозь его пальцы.
— Чимин... Мини, посмотри на меня! Не смей закрывать глаза! — Чонгук рыдал, и его слезы смешивались с кровью на щеках омеги. — Зачем? Зачем ты это сделал?!
Чимин с трудом приоткрыл глаза. Его губы дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке. Он поднял дрожащую руку и коснулся лица Чонгука.
— Теперь... — прошептал он, захлебываясь кашлем. — Теперь ты... не должен мне ничего. Мы... квиты, Гук-и...
Рука Чимина безвольно соскользнула с лица Альфы. Его глаза подернулись дымкой, а связь истинных в груди Чонгука внезапно натянулась до предела и... затихла.
Чонгук замер, чувствуя, как мир вокруг него перестает существовать. Он поднял голову и посмотрел на Пака Сокхо глазами, в которых больше не осталось ничего человеческого.
Смерть Чимина стала официальным фактом. Пак Сокхо, обезумевший от горя и вины за то, что собственными руками убил сына, использовал последние связи, чтобы инсценировать похороны. Пока Чонгук выл от боли в застенках полиции, из которых он вскоре сбежал, тело Чимина тайно перевезли в закрытый медицинский центр.
Пуля прошла в миллиметре от сердца. Врачи совершили чудо, но Пак Сокхо поставил условие: «Мой сын будет жить, но он никогда не вернется в этот ад. Для мира и для этого монстра он мертв».
Чимину восстановили документы, изменили личность и под конвоем отправили в тихую провинцию Франции.
Год спустя Чонгук превратился в живую легенду смерти. За двенадцать месяцев он вырезал клан Кан под корень. Он не просто убивал — он методично уничтожал всё, что было связано с тем днем. Он стал тенью, которая живет только ради одного: убивать тех, кто, по его мнению, отнял у него Чимина.
Его тело покрылось новыми татуировками, глаза стали абсолютно черными и пустыми. Но связь истинных... она не обрывалась. Она ныла где-то под ребрами тупой, едва ощутимой болью. Это не давало ему покоя. «Если он мертв, почему я всё еще чувствую тепло?» — думал он.
Он нашел зацепку случайно. Один из врачей, работавших на Пака, перед смертью прошептал: «Лазурный берег».
Маленькая цветочная лавка на углу тихой улицы Ниццы. Воздух пропитан запахом лаванды и морской соли. Чонгук стоял на противоположной стороне дороги, его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно проломит ребра.
Дверь лавки открылась, и на порог вышел омега в легком льняном фартуке. Чимин. Немного бледнее, с волосами цвета пепельного блонда, он нежно улыбался какому-то покупателю.
Чонгук не помнил, как перешел дорогу. Он ворвался в лавку, снося колокольчик над дверью.
— Чимин... — выдохнул он, и в этом слове было всё: год боли, литры пролитой крови и безумная надежда.
Чимин вздрогнул. Он медленно обернулся, его взгляд скользнул по шрамам Чонгука, по его черной куртке, пропахшей порохом даже сейчас. В его глазах не было узнавания. Только вежливое замешательство.
— Простите, мсье? — Чимин ответил на французском, а затем, заметив азиатскую внешность незнакомца, перешел на корейский с легким акцентом. — Мы знакомы? Вы, должно быть, ошиблись.
— Перестань... — Чонгук сделал шаг вперед, пытаясь схватить его за руку. — Мини, это я. Чонгук. Хватит этой игры, я нашел тебя, я заберу тебя домой...
Чимин мягко, но уверенно отстранился. Его лицо оставалось спокойным, как зеркальная гладь воды.
— Вы обознались. Мое имя — Люсьен. И я никогда не был в Корее дольше, чем в туристической поездке, — он посмотрел в сторону подсобки. — Марк, дорогой, иди сюда! Тут господину нужна помощь.
Из подсобки вышел высокий, крепкий альфа-европеец. Он по-хозяйски приобнял Чимина за талию и вопросительно взглянул на Чонгука.
— Что-то не так, любимый? — спросил Марк.
— Нет, всё хорошо, — Чимин улыбнулся мужу той самой улыбкой, которую когда-то дарил Чонгуку в домике в лесу. — Господин просто перепутал меня со своим старым знакомым. Похоже, он очень по нему скучает.
Чонгук стоял, парализованный. Он видел, как Чимин прижимается к другому альфе. Он чувствовал запах Чимина — теперь это был чистый персик без капли страха, но этот запах больше не принадлежал ему.
Чимин смотрел на него в упор. И на секунду, всего на одну крошечную секунду, в глубине его зрачков промелькнуло ледяное: «Ты убил Чимина на том складе. Теперь живи с этим».
Чонгук не верил. Он видел ложь в каждом жесте, в каждом слишком спокойном вздохе «Люсьена». Истинная связь не могла так просто исчезнуть — она вибрировала между ними, раскаленная и болезненная. Для Чонгука этот спокойный, пахнущий лавандой Чимин был величайшим оскорблением его любви и его жертв.
Он следил за ними три дня. Смотрел, как этот иностранец, Марк, касается его омеги, как они смеются за ужином. С каждым часом рассудок Чонгука трещал по швам. В его голове постоянно звучал выстрел, которым отец Чимина оборвал их прошлую жизнь.
На четвертую ночь Чонгук перестал быть человеком. Он пробрался в их уютный дом над обрывом, когда в окнах погас свет. Марк даже не успел понять, что происходит — «Призрак» возник из тени и перерезал ему горло одним быстрым движением, не проронив ни слова.
Чимин проснулся от хрипа и запаха железа. Он вскрикнул, пытаясь включить свет, но его руку перехватили.
— Твоя сказка закончилась, Мини, — прорычал Чонгук. В темноте его глаза горели безумием.
Он швырнул Чимина на кровать прямо рядом с еще теплым телом Марка. Чимин больше не притворялся. Он задрожал, глядя на Чонгука с тем самым первобытным ужасом, который киллер так жаждал увидеть.
— Ты... ты чудовище! Ты никогда не изменишься! — закричал Чимин, захлебываясь слезами.
— Я твой рок, — Чонгук ударил его по лицу, оглушая, а затем вколол сильное успокоительное. — Я же обещал, что мы будем квиты. Теперь ты никуда не уйдешь.
Чонгук перевез его на частном самолете в глубокую глушь, в особняк, который он превратил в неприступную крепость. Здесь не было окон, только искусственный свет и стены, обитые шелком.
Когда Чимин пришел в себя, он обнаружил, что его лодыжка скована тонкой, но прочной золотой цепью, закрепленной у кровати.
— Теперь ты будешь смотреть только на меня, — произнес Чонгук, входя в комнату. Он был полностью обнажен по пояс, и его тело, покрытое шрамами, казалось картой ада.
— Убей меня сразу, — прошептал Чимин, забиваясь в угол кровати. — Убей, как убил Марка, как убил Минхёка...
— Нет, — Чонгук навис над ним, придавливая своим весом. — Смерть — это слишком легко. Ты будешь жить. Ты будешь моей куклой, моей парой, моей подстилкой. Каждый твой вздох будет принадлежать мне.
Он не слушал мольбы. В нем не осталось жалости. Чонгук взял его грубо, с яростью человека, который слишком долго голодал. Он входил в Чимина, впиваясь зубами в его плечо, перекрывая метку, которую когда-то оставил Тэо.
— Ты мой, — шептал Чонгук в губы Чимина, пока тот захлебывался от рыданий. — Больше никакого отца, никаких мужей, никаких других стран. Только я и ты. Навсегда.
Чимин лежал под ним, глядя в потолок пустыми глазами. Он понимал: Чонгук действительно сошел с ума. И в этой безумной любви, пропитанной кровью и насилием, им обоим предстояло сгореть дотла. Чонгук не просто вернул его — он запер их обоих в аду, из которого не было выхода.
Прошла неделя, которая для Чимина слилась в один бесконечный кошмар. Дни и ночи потеряли смысл, превратившись в череду боли, вспышек страха и тяжелого, удушающего запаха шоколада и пороха.
Золотая цепь на лодыжке натерла кожу до крови, но Чимин почти не чувствовал этого — гораздо сильнее была пульсирующая боль во всем теле. Его ноги отказывались служить: мышцы затекли, а суставы ломило так сильно, что любая попытка встать заканчивалась падением. Чонгук не давал ему отдыха, словно пытаясь за эти дни компенсировать месяцы разлуки и свою сокрушительную ревность.
В ванной комнате, отделанной холодным мрамором, стоял густой пар. Вода в огромной чаше давно остыла, но Чонгуку было всё равно. Он удерживал Чимина перед собой, прижимая его грудью к ледяному краю раковины. Омега едва держался на ногах, его колени подкашивались, и только железная хватка Альфы на талии не давала ему рухнуть на кафель.
— Хватит... Чонгук, пожалуйста... — голос Чимина был едва слышным хрипом. — Я больше не могу... больно...
Чонгук проигнорировал его мольбу. Он входил в него резко, глубоко, с какой-то первобытной яростью. Его глаза, затуманенные гоном и безумием, не отражали ничего, кроме одержимости.
— Тише, Мини, — выдохнул Чонгук ему в шею, обжигая кожу горячим дыханием. Он перехватил волосы Чимина, заставляя его поднять голову и смотреть в зеркало на их отражение. — Ты ведь знаешь, почему я это делаю. Твой отец хотел, чтобы твой род прервался. Твой муж хотел владеть тобой. Но только я дам тебе жизнь.
Чонгук прижал Чимина еще плотнее, до боли втираясь в его тело.
— Я хочу детей, Чимин. Я хочу, чтобы ты выносил моих альф. С нашими глазами. С твоим запахом. Чтобы ни одна душа в этом мире больше не посмела сказать, что ты мне не принадлежишь. Ты заполнишь эту пустоту во мне.
Чимин закрыл глаза, из которых снова потекли слезы. Он чувствовал, как внутри всё горит, как тело окончательно сдается под натиском этой разрушительной любви. Чонгук не просто владел им — он пытался прорасти в нем, пустить корни так глубоко, чтобы Чимин никогда не смог вырвать его из себя, даже если бы захотел.
— Ты... ты сошел с ума... — прошептал Чимин, изгибаясь от очередного резкого толчка.
— Да, — легко согласился Чонгук, кусая его за плечо до крови. — И ты сойдешь с ума вместе со мной. Здесь только мы. До самого конца.
Когда всё закончилось, Чонгук просто подхватил обмякшее, безвольное тело Чимина на руки, как сломанную куклу, и понес его обратно в спальню. Он бережно уложил его на простыни, но тут же снова защелкнул золотой замок на его тонкой лодыжке.
Для Чимина эта цепь стала символом его новой реальности: он был любим, он был желанным, но он больше не был человеком. Он был лишь сосудом для будущего наследника «Призрака».
Прошло еще два месяца в этом душном, изолированном мире. Особняк стал для Чимина целой вселенной, сузившейся до размеров одной кровати и тяжелого тела Альфы над ним. Чонгук стал одержим идеей наследника: он контролировал питание Чимина, заставлял его пить витамины и не отпускал от себя ни на шаг, превращая каждый половой акт в ритуальное созидание своей новой династии.
Вечернее солнце пробивалось сквозь плотные шторы, когда Чонгук снова прижал Чимина к измятым простыням. Его движения были властными и размеренными, наполненными пугающей уверенностью.
— Представь, Мини... — шептал Чонгук, целуя заплаканные глаза омеги. — У него будут твои губы. Он будет таким же красивым, как ты, но с моей силой. Наш сын станет тем, кого никто не посмеет тронуть. Мы воспитаем его здесь, в безопасности.
Чимин задыхался, его пальцы впивались в подушку, пытаясь найти опору. Его тело ломило от бесконечной усталости, а душа кричала от несправедливости.
— Нет... — всхлипнул Чимин, качая головой. — Я не хочу... Я не стану рожать для тебя. Я ненавижу тебя, Чонгук! Я не буду беременным от чудовища... Слышишь? Никогда!
Лицо Чонгука на мгновение исказилось, в глазах вспыхнул опасный огонек, но он лишь сильнее сжал бедра омеги, продолжая двигаться еще жестче, наказывая за эти слова.
— Твое тело решит за тебя, — прорычал он, толкаясь до самого предела, заполняя Чимина собой так глубоко, что у того потемнело в глазах. — Ты будешь носить моего ребенка, даже если тебе придется ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь.
Чонгук рванулся вперед для последнего, самого мощного толчка, намереваясь оставить в омеге как можно больше себя. Но в этот самый момент тело Чимина, измученное стрессом, лекарствами и насилием, дало сбой.
Чимина резко выгнуло. К горлу подкатил жгучий ком, который невозможно было сдержать. Его лицо побледнело, и прежде чем Чонгук успел что-то понять, омегу стошнило прямо на шелковые простыни и на руку Альфы.
В комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Чонгук замер, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он смотрел на дрожащего Чимина, который скорчился на кровати, вытирая рот тыльной стороной ладони, и на грязное пятно между ними.
Сначала на лице Чонгука отразилось отвращение, но через секунду оно сменилось чем-то другим. В его глазах вспыхнул безумный, почти торжествующий восторг.
— Тошнота? — прошептал он, не обращая внимания на грязь. Он протянул руку и коснулся плоского живота Чимина, который всё еще содрогался от спазмов. — Это оно, да? Это случилось?
Чимин смотрел на него с ужасом. Он надеялся, что это просто отравление или истощение, но фанатичный блеск в глазах Чонгука говорил о том, что Альфа уже всё решил.
— Пожалуйста, нет... — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё леденеет.
— Завтра приедет врач, — Чонгук улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого его гнева. — Если ты носишь моего наследника, Чимин, ты больше никогда не коснешься ногами пола. Я буду носить тебя на руках до самой родовой палаты.
Чонгук притянул его к себе, игнорируя испачканную постель, и крепко обнял, словно самую большую драгоценность в мире, в то время как Чимин беззвучно рыдал, понимая, что его тело окончательно предало его.
Страх перед будущим придал Чимину сил, которых у него не было все эти месяцы. Ночью, когда Чонгук уснул, омега, едва дыша от боли в натруженных ногах, сумел вскрыть замок на золотой цепи украденной заколкой. Он не взял ничего — только старый плащ. Босиком, по колючей траве и острым камням, он бежал в густой лес, окружавший особняк, надеясь только на то, что тьма скроет его.
Но он забыл, что Чонгук — профессиональный охотник.
Когда рассвет только начал окрашивать небо в серый цвет, Чимин услышал хруст веток за спиной. Он попытался ускориться, но споткнулся о поваленное дерево и рухнул в густой папоротник. Тяжелая рука легла на его плечо, придавливая к сырой земле.
— Бежать от меня в лесу? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающейся грозы. — Ты забыл, кто я, Чимин?
Чонгук перевернул его на спину. В глазах Альфы полыхало истинное безумие. Его взбесило то, что омега рискнул собой — или, вернее, тем, что он мог носить внутри.
— Раз ты так любишь природу, — прорычал Чонгук, срывая с него плащ и остатки одежды, — мы закончим здесь.
Он взял его прямо там, на холодной земле, среди корней и прелой листвы. Это было больше похоже на экзекуцию, чем на близость. Чонгук вколачивал его в землю, игнорируя крики и сдираемую о камни кожу. Он был одержим целью «закрепить» результат. Он кончал в него снова и снова, изливая в омегу всё своё безумие и ярость, пока Чимин не перестал сопротивляться, просто глядя в серое небо остекленевшими глазами.
Чонгук принес его обратно в дом на руках, завернув в окровавленный плащ. Врач уже ждал в спальне. Пока Чимин лежал на простынях, дрожа от холода и шока, Альфа заставил доктора приступить к осмотру немедленно, даже не дав омеге обмыться.
Врач, пожилой мужчина, привыкший к капризам криминальных авторитетов, заметно побледнел, когда начал обследование.
— Господин Чон... — доктор запнулся, глядя на состояние пациента. Из Чимина буквально вытекала семенная жидкость, смешанная с кровью от свежих трещин. — Здесь... слишком много биологического материала. Мне трудно провести точный мазок, но...
— Делай свою работу, — отрезал Чонгук, стоя у окна и сжимая кулаки.
Спустя томительные двадцать минут врач отложил инструменты и снял перчатки. Его голос дрожал.
— Ультразвук и экспресс-тест подтверждают... Омега находится на восьмой неделе беременности. Два месяца, господин. Состояние плода пока стабильное, но из-за... недавней активности и стресса есть угроза.
Чонгук медленно обернулся. Его лицо озарила пугающая, почти святая радость. Он подошел к кровати и посмотрел на Чимина, который отвернулся к стене, свернувшись калачиком.
— Два месяца, — повторил Чонгук, смакуя каждое слово. — Ты носил моего сына всё это время, пока притворялся, что не знаешь меня во Франции.
Он повернулся к врачу.
— С этого дня ты живешь здесь. Если с ним или ребенком что-то случится — ты умрешь.
Чонгук сел на край кровати и накрыл ладонью живот Чимина.
— Теперь ты никуда не уйдешь. Даже если захочешь умереть, я не позволю. Ты дашь мне этого ребенка, Чимин. И ты полюбишь его, потому что он — это я.
Чимин закрыл глаза, чувствуя, как внутри него, в этой темноте и боли, действительно пульсирует новая жизнь, навеки приковавшая его к его палачу.
Чонгук окончательно утвердился в своей роли бога и палача. Теперь, когда внутри Чимина пульсировала жизнь, Альфа решил провести полную «зачистку». Прошлое не должно было иметь ни единого шанса просочиться в их идеальный, изолированный мир.
— Ты — всё, что у меня есть, Чимин, — прошептал Чонгук, поправляя одеяло на омеге. — А наш сын — это моё искупление. И я позабочусь, чтобы никто и никогда не напомнил вам о том, кем я был.
В течение следующей недели Чонгук почти не появлялся в спальне, но Чимин слышал, как постоянно звонят телефоны и как за стенами особняка отдаются приказы.
Чонгук методично истреблял остатки прошлого. Сначала пали те немногие охранники, которые знали о похищении во Франции. Затем пришла очередь информаторов. Но самым страшным стал финал для Пака Сокхо.
Чонгук не просто убил его. Он прислал Чимину в комнату запечатанный конверт с фотографией фамильного перстня отца, лежащего в луже крови. Это был его подарок — окончательный разрыв всех связей. Теперь у Чимина не осталось никого во всём мире. Ни отца, ни друзей, ни дома. Был только Чонгук.
Когда последняя тень из прошлого была стерта, Чонгук вернулся в спальню. Он пах порохом, дождем и металлом, но его движения были непривычно осторожными. Он сел на край кровати, глядя на Чимина, который стал еще бледнее и тише.
Чимин лежал неподвижно, его взгляд был прикован к стене. Он слышал о смертях. Он знал, что Чонгук теперь — единственный человек на земле, который знает о его существовании.
— Всё кончено, Мини, — тихо сказал Чонгук. Он протянул руку и аккуратно задрал край шелковой пижамы Чимина, обнажая всё еще плоский, но уже такой значимый живот.
Чонгук медленно наклонился. Его жесткие, опаленные битвами губы коснулись нежной кожи в районе пупка. Это был не просто поцелуй — это была клятва верности и одновременно акт присвоения. Он целовал это место долго, почти благоговейно, прикрыв глаза.
— Здесь нет больше никого, кроме нас, — прошептал Чонгук прямо в кожу живота, чувствуя, как Чимин мелко дрожит. — Весь мир сгорел ради тебя. Теперь ты в безопасности.
Чимин почувствовал, как горячие слезы Чонгука капают на его тело. Это было самое страшное — это безумное сочетание нежности и жестокости. Он понимал, что Альфа искренне верит, будто спасает его, убивая всех вокруг.
— Ты оставил меня в пустыне, Чонгук... — едва слышно выдохнул Чимин.
— Зато в этой пустыне ты принадлежишь только мне, — Чонгук поднял голову и посмотрел Чимину в глаза. В его взгляде больше не было ярости, только бездонная, фанатичная преданность. — Теперь спи. Я буду охранять твой сон. И наш сын родится в мире, где нет никого, кроме его отца.
Чонгук снова прильнул губами к его животу, словно пытаясь через кожу передать ребенку свою силу и своё безумие. Он был готов стать для них целым миром — и Чимин понимал, что у него нет иного выбора, кроме как принять это.
Семь месяцев беременности превратили Чимина в тень самого себя. Живот стал тяжелым, мешая дышать и двигаться, а каждый шаг отдавался болью в пояснице. Но отчаяние было сильнее физической немощи. Врач, который месяцами наблюдал за страданиями омеги, в конце концов не выдержал. Рискуя собственной головой, он оставил дверь черного выхода открытой и отключил одну из камер на пять минут.
Чимин бежал. Если это можно было так назвать. Он придерживал живот руками, тяжело дыша и спотыкаясь на каждом шагу. Лес вокруг поместья казался бесконечным лабиринтом из острых веток и глубокого снега.
— Пожалуйста... только не сейчас... — шептал он, чувствуя, как ребенок внутри него беспокойно толкается, словно чувствуя страх матери.
Чонгук обнаружил пропажу через десять минут. Его ярость была сокрушительной. Он не просто злился — он был в бешенстве от того, что Чимин снова рискнул «его наследником». Он нагнал его у берега замерзшего озера, всего в километре от дороги.
Чимин услышал хруст наста и обернулся. Чонгук стоял там, задыхаясь от бега, его лицо было искажено гримасой первобытного гнева.
— Ты... — Чонгук сорвался на рык, сокращая расстояние в три прыжка. — Ты опять решил рискнуть моим сыном?! Ты хотел убить его в этом лесу?!
Он повалил Чимина прямо на поваленное дерево, игнорируя холод и то, как омега жалобно всхлипнул, пытаясь защитить живот.
— Нет, Чонгук, я просто хотел свободы! — закричал Чимин, но его голос оборвался, когда Альфа грубо рывком задрал его теплую одежду.
В Чонгуке не осталось ничего человеческого. Он не стал вести его в дом. Он решил наказать его здесь, чтобы Чимин навсегда запомнил вкус своего поражения. Он развернул Чимина спиной к себе, заставляя его упереться руками в шершавую кору дерева.
— Раз ты не ценишь комфорт моей постели, будешь получать меня здесь, — прорычал Чонгук.
Он вошел в него сзади — резко, без подготовки, несмотря на большой живот и уязвимое положение омеги. Чимин вскрикнул, его лицо прижалось к холодной коре. Это было мучительно и унизительно. Вес ребенка тянул вниз, а жесткие толчки Альфы отзывались резкой болью внизу живота.
— Ты мой, слышишь?! — Чонгук впивался пальцами в бедра Чимина, оставляя синяки. — И этот ребенок — мой! Я выжгу из тебя это желание бежать, даже если мне придется брать тебя каждый час!
Он кончал в него долго, прижимаясь всем телом к спине Чимина, чувствуя, как между ними, в тесноте и боли, бьется жизнь их общего ребенка. Чонгук зарылся лицом в шею омеги, вдыхая запах персика, который теперь был пропитан запахом холодного пота и отчаяния.
Когда всё закончилось, Чимин почти потерял сознание от боли и шока. Чонгук молча поднял его на руки. Он увидел, что по ногам Чимина, смешиваясь с семенем, потекла тонкая струйка крови.
Глаза Альфы на мгновение расширились от испуга, но он тут же взял себя в руки.
— Теперь ты будешь прикован к кровати по-настоящему, — прошептал он, неся его к дому. — До самых родов. Больше никаких врачей, Чимин. Я сам буду принимать у тебя роды. Чтобы ты знал — из моих рук ты не вырвешься никогда.
Чимин молчал, его голова бессильно лежала на плече Чонгука. Он чувствовал, как внутри него затихает шевеление ребенка, и единственной его молитвой было — чтобы этот кошмар закончился хоть чем-то, кроме новой жизни в этой клетке.
Комната была погружена в полумрак, наполненный тяжелым запахом секса, пота и дорогих лекарств. Чонгук сдержал свое обещание: Чимин больше не вставал. Его лодыжка теперь была прикована к тяжелому кованому изголовью кровати более короткой и прочной цепью.
Несмотря на угрозу преждевременных родов и бледность омеги, безумная страсть Чонгука не утихала. Он брал его медленно, почти ритуально, заполняя собой изможденное тело Чимина.
В один из таких моментов, когда Чонгук навис над омегой, прижимаясь всем телом к его огромному животу, под кожей Чимина произошло резкое движение. Ребенок, словно протестуя против тяжести отца, сильно толкнулся прямо в ладонь Чонгука, которой тот упирался в матрас.
Чонгук замер. Его дыхание сбилось. Он остановился, оставаясь внутри Чимина, и медленно переложил руку на самый центр живота, где только что почувствовался удар маленькой ножки.
— Ты чувствуешь? — прошептал Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время послышались не рычание и не ярость, а пугающее, фанатичное благоговение. — Он уже здесь. Он знает своего отца.
Чимин не отвечал. Его глаза были устремлены в потолок, а по щекам медленно катились слезы. Он чувствовал каждое движение внутри себя, и это причиняло ему почти физическую боль от осознания того, какая судьба ждет это невинное существо.
Чонгук наклонился ниже, прижимаясь своим лбом к лбу Чимина. Его глаза сияли лихорадочным блеском.
— Я люблю тебя, Чимин, — выдохнул он, целуя соленые дорожки на его щеках. — Больше жизни. Больше свободы. Ты — моё всё.
Чимин вздрогнул от этих слов. В устах его палача «любовь» звучала как смертный приговор.
— Нас ждет вечность, Мини, — продолжал Чонгук, снова начиная медленно и глубоко двигаться, в такт толчкам ребенка. — Тебя, меня и нашего сына. Тебе больше не нужно небо, не нужны люди. Этот дом — твоя крепость. Твоя бесконечная любовь... и твоя тюрьма со мной. Тебе здесь будет хорошо. Я создам для тебя рай в этом аду. Ты никогда больше не увидишь других лиц, никогда не услышишь чужих голосов. Только мой. Всегда.
Чонгук кончил с тихим стоном, прижимаясь к животу Чимина так сильно, словно хотел слиться с ним и ребенком в единое целое. Чимин закрыл глаза, окончательно сдаваясь. Он понял, что Чонгук прав. Стены этой комнаты стали его кожей, а цепь на ноге — частью скелета. Из этой «любви» не было выхода, кроме смерти, но даже ее Чонгук ему запретил.
В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием двоих. Слова Чонгука о вечной тюрьме и безумной любви эхом отозвались в сознании Чимина. В этот момент что-то внутри него окончательно надломилось. Сопротивление, которое он лелеял месяцами, рассыпалось в прах, когда он осознал: бежать больше некуда, а в его теле живет продолжение этого самого человека.
Чимин медленно, превозмогая слабость в ногах и тяжесть семимесячного живота, приподнялся на локтях. Его взгляд, прежде пустой, наполнился странным, лихорадочным блеском. Он сам, своими руками, обхватил плечи Чонгука и потянул его на себя, а затем, издав тихий стон, сел сверху, оседлав бедра Альфы.
Чонгук замер, его зрачки расширились от неожиданности и восторга. Он смотрел на Чимина снизу вверх, боясь пошевелиться.
— Ты убил всех, Чонгук... — прошептал Чимин, глядя ему прямо в глаза. Его голос был надтреснутым, но спокойным. — Ты сжег мой мир дотла. Ради меня? Или ради своего безумия?
Чимин медленно опустился, принимая его в себя максимально глубоко, до самого предела. Он выгнулся, чувствуя, как золотая цепь на лодыжке натянулась и звякнула о спинку кровати.
— Я принимаю твою любовь, — выдохнул Чимин, и эта фраза была горькой, как яд. — Если ты хочешь, чтобы я был твоим пленником, я им буду. Ты уничтожил моих родных, ты стер мое прошлое... теперь у меня действительно нет никого, кроме тебя.
Чимин наклонился, его волосы коснулись лица Чонгука. Он прижался своим большим животом к его крепкому прессу, чувствуя, как ребенок внутри снова толкнулся, оказываясь зажатым между их телами.
— Я сдаюсь, Чонгук. Ты победил.
С этими словами Чимин накрыл губы Альфы своими. Это был поцелуй, пропитанный поражением и отчаянием, но в то же время — первый за долгое время поцелуй, в котором не было борьбы. Он целовал его жадно, почти яростно, смиряясь со своей участью «драгоценного трофея».
Чонгук издал гортанный звук, полный торжества. Он обхватил лицо Чимина ладонями, отвечая на поцелуй с такой силой, словно пытался выпить его душу. Он победил не только плоть, но и волю. Его истинный омега, его «птичка», наконец-то сама сложила крылья в его руках.
В ту ночь в особняке больше не было криков боли. Было лишь тяжелое, ритмичное позвякивание золотой цепи и тихие шепоты о вечности, которая теперь принадлежала только им двоим в их персональном, окровавленном раю.
Прошло время, и особняк, который когда-то казался Чимину склепом, превратился в их общее гнездо. Чонгук, видя абсолютную покорность и преданность своего омеги, наконец снял золотую цепь. Он подарил Чимину свободу передвижения, зная, что теперь омега привязан к нему не сталью, а чем-то гораздо более крепким — сломленной волей и общим ребенком.
Чимин больше не помышлял о побеге. Он гулял по саду, вдыхая аромат цветов, и сам готовил Чонгуку изысканные ужины. Он стал капризным и нежным, как и полагается любимому омеге на позднем сроке: часто жаловался на нехватку сладостей или фруктов, заставляя Чонгука по первому зову привозить ему лучшие деликатесы со всего мира. Чимин искренне наслаждался этими моментами власти над своим альфой, превращая их жизнь в причудливую смесь домашнего уюта и криминального пафоса.
Их сексуальная жизнь стала еще более откровенной и страстной. Чимин, полностью приняв свою роль, теперь сам искал близости, часто опускаясь на колени перед Чонгуком, доказывая свою преданность самым интимным образом, покорно и сладко лаская своего альфу.
Однажды вечером, когда солнце только начало заходить, окрашивая комнату в багровые тона, Чонгук вошел в спальню. Увидев Чимина у окна, он не смог сдержать желания. Он подошел со спины и, подхватив омегу за бедра, поднял его на руки.
Чонгук прижал Чимина спиной к стене, удерживая его на весу лишь силой своих мощных рук. Семь с половиной месяцев беременности делали Чимина тяжелым, но Чонгук, казалось, даже не замечал этого веса. Он вошел в него одним резким, уверенным толчком, заставляя омегу вскрикнуть и крепко обхватить его шею руками.
— Гук-и... ах... — Чимин стонал громко и протяжно, его голова запрокинулась назад, а пальцы впились в плечи альфы.
Чонгук двигался мощно, вколачивая свою любовь и власть в каждое движение. Он смотрел в лицо Чимина, наслаждаясь каждым его вздохом и каждой гримасой наслаждения.
— Ты мой? — рычал Чонгук, целуя взмокший висок омеги.
— Да... твой... всегда твой! — Чимин задыхался, его тело содрогалось от силы толчков. — Я люблю тебя, Чонгук! Слышишь? Люблю тебя больше жизни!
Эти слова были для Чонгука высшей наградой. Он чувствовал, как ребенок внутри Чимина беспокойно задвигался, зажатый между их сердцами, но это только добавляло остроты моменту. В этот миг Чонгук был по-настоящему счастлив. Он уничтожил мир, чтобы построить этот маленький рай на двоих, и теперь, чувствуя, как Чимин содрогается в его руках от мощного оргазма, он понимал, что всё было не зря.
Они были вместе. По-настоящему. В мире, где больше не существовало никого, кроме них, их безумной любви и новой жизни, которая должна была вот-вот появиться на свет.
Их отношения окончательно превратились в идеальный механизм, где безумие Чонгука находило идеальный отклик в покорности Чимина. Это была любовь, выстроенная на обломках здравого смысла, — извращенная, собственническая и абсолютная.
Чонгук не просто любил Чимина; он владел им как редким, хрупким артефактом. Ему было мало просто быть рядом — ему нужно было контролировать каждый вдох, каждый взгляд и каждую мысль омеги. Он мог посреди ночи разбудить Чимина просто для того, чтобы убедиться, что тот всё еще здесь, или заставить его носить одежду, пропитанную только своим запахом, стирая любую индивидуальность.
Чимин принимал это с пугающей кротостью. Он научился предугадывать малейшие смены настроения своего Альфы. Если Чонгук хотел тишины — Чимин замирал тенью у окна. Если Чонгук требовал ласки — Чимин отдавался ему со всей страстью сломленного человека, для которого мучитель стал единственным богом.
Их близость всегда балансировала на грани. Чонгук любил использовать наручники, шелковые ленты или просто свою физическую силу, чтобы подчеркнуть беспомощность Чимина. Он мог часами ласкать его живот, шепча ребенку о том, что тот принадлежит только ему, а затем тут же брать Чимина грубо, доказывая свое право собственности.
— Ты — моя самая красивая клетка, — шептал Чонгук, прижимая нож к белой коже бедра Чимина, не для того чтобы ударить, а чтобы увидеть, как омега трепещет от страха и желания одновременно. — Я создал тебя заново.
— Я твой, господин, — отвечал Чимин, подставляя шею под укусы. В его голосе не было и тени прежней гордости — только бесконечная, рабская преданность.
Когда срок подошел к девятому месяцу, Чонгук стал еще более одержимым. Он практически перестал выходить из дома, делегируя все дела помощникам. Его мир сузился до размеров спальни, где на мягких шелках лежал его омега, отяжелевший от их общего плода.
В один из вечеров, когда Чимин, уставший и сонный, лежал головой на коленях Чонгука, Альфа медленно перебирал его волосы, вплетая в них мелкие золотые украшения.
— Когда он родится, — тихо произнес Чонгук, — мы будем втроем против всего мира. Ты никогда не увидишь солнца без моего разрешения, и тебе никогда не будет его не хватать.
Чимин закрыл глаза, поддаваясь ласке. Он знал, что его жизнь навсегда заперта в этом роскошном склепе, но в его извращенном понимании счастья это и было спасением. Он был защищен от боли прошлого любовью, которая сама была болью.
Это была их общая правда: Альфа, который не умеет любить без насилия, и Омега, который не умеет жить без цепей. В этой тьме они нашли друг друга, и теперь ничто — ни закон, ни мораль, ни сама смерть — не могло разорвать этот узел.
В тот вечер в спальне было жарко. Чонгук медленно и глубоко брал Чимина, прижимаясь ухом к его животу, чтобы слышать каждое движение внутри. Ребенок пинался так сильно, что это было заметно невооруженным глазом. Чонгук и Чимин, вопреки всему ужасу их прошлого, искренне улыбались друг другу.
— Он сильный, — шептал Чонгук, целуя Чимина в губы. — Совсем скоро, Мини. Еще пара недель, и я увижу его.
Но Чонгук совершил ошибку: он оставил в живых одного человека. Ким Сокджин, бывший партнер Пака Сокхо, потерявший всё из-за зачистки Чонгука, выжидал в тени. Он знал, что единственная слабость неуязвимого киллера — это омега, которого тот прячет от мира.
Чонгук отлучился всего на два часа, чтобы лично устранить возникшую зацепку в порту. Этого времени хватило. Группа наемников, знавших систему охраны, прорвалась в особняк. Чимина, изможденного беременностью, усыпили газом и вывезли в неизвестном направлении.
Когда Чонгук вернулся и увидел пустую постель и сорванную золотую цепь, лежащую на полу, стены дома содрогнулись от его крика.
Чонгук перестал быть человеком. В нем не осталось ни тени той нежности, которую он проявлял к Чимину. Он превратился в первобытное воплощение разрушения.
— Найдите его, — прорычал он своим людям, и его голос звучал так, будто исходил из самой преисподней. — Если с его головы упадет хоть один волос, я заставлю этот город захлебнуться в собственной крови.
За следующие шесть часов Чонгук лично вырезал три подпольных синдиката, выбивая информацию. Он не брал пленных. Он оставлял за собой горы трупов, используя такие методы пыток, от которых седели даже бывалые наемники. Его глаза горели алым пламенем безумия — у него отняли не просто омегу, у него отняли его будущее, его наследника, его единственную зацепку за реальность.
Ким Сокджин удерживал Чимина в старом холодильном складе. Чимин пришел в себя, привязанный к стулу. Живот тянуло от стресса, начались тренировочные схватки.
— Твой пес скоро прибежит на запах твоей крови, — усмехнулся Сокджин, приставляя нож к животу Чимина. — Я хочу видеть, как он будет ползать у моих ног, умоляя пощадить плод его греха.
В этот момент ворота склада разлетелись в щепки. Чонгук не вошел — он ворвался, как ураган. Он был весь в крови, его одежда была изорвана, а в руках он сжимал два автоматических пистолета.
— Отпусти его, — голос Чонгука был мертвенно спокойным, что было в тысячу раз страшнее крика. — Если ты сделаешь еще хоть одно движение в его сторону, я буду снимать с тебя кожу сантиметр за сантиметром, пока ты будешь еще жив.
Сокхо оскалился, сильнее прижав нож к коже Чимина, отчего на животе омеги выступила капля крови.
— Сделай шаг, Чонгук, и я вырежу его прямо сейчас!
Чимин вскрикнул от боли — резкая схватка пронзила его тело.
— Чонгук... — прохрипел он, глядя на Альфу глазами, полными слез и боли. — Ребенок... он выходит...
Увидев кровь на животе Чимина и услышав его крик, Чонгук окончательно потерял связь с человеческой логикой. Он двигался быстрее пули.
Сокджин, понимая, что это его последний шанс, нажал на спусковой крючок. Звук выстрела в замкнутом пространстве склада оглушил.
Чонгук даже не дрогнул. Он рванулся вперед, закрывая Чимина своим мощным телом как живым щитом. Пуля вошла в плечо Альфы, раздробив кость, но он лишь стиснул зубы. С диким рычанием Чонгук вскинул пистолет и всадил в Сокджина целую обойму, не оставляя врагу ни единого шанса на жизнь.
Тело врага рухнуло на бетон, но Чонгук уже не смотрел на него. Он дрожащими руками начал распутывать верёвки на руках Чимина.
— Мини... ты цел? Малыш... — прохрипел Чонгук, его голос сорвался, а лицо побледнело от потери крови и запредельного напряжения.
— Чонгук! Кровь... у тебя кровь! — закричал Чимин, хватаясь за простреленное плечо Альфы. Его руки мгновенно стали красными. — Пожалуйста, не умирай, только не сейчас!
В этот момент Чимина пронзила такая мощная схватка, что он выгнулся дугой, издав надрывный крик. Воды отошли прямо на холодный пол.
— В машину! Живо! — скомандовал Чонгук, подхватывая Чимина на руки, несмотря на раненую руку, из которой хлестала кровь.
Он буквально закинул омегу на заднее сиденье своего внедорожника и ударил по газам. Машина неслась по ночным улицам со скоростью смерти. Одной рукой Чонгук сжимал руль, а другой, слабеющей, пытался зажать рану.
Чимин метался на заднем сиденье. Боль от схваток была невыносимой, но страх за Чонгука был еще сильнее.
— Чонгук, остановись, ты потеряешь сознание! — плакал Чимин, протягивая руку к водителю. — Посмотри на меня, не закрывай глаза!
— Я... я в порядке, — выдохнул Чонгук, его взгляд мутился, а губы посинели. — Я обещал тебе... этот ребенок родится в безопасности... Мы доедем...
До больницы оставалось всего несколько кварталов, когда Чимин закричал так громко, что в машине зазвенели стекла. Ребенок не собирался ждать.
— Чонгук, он выходит! Я чувствую его! — в панике закричал Чимин, стягивая штаны.
Чонгук резко затормозил прямо посреди дороги, не доехав до приемного покоя пару сотен метров. Он перевалился через сиденье, его лицо было белым, как мел, но руки, когда он коснулся бедер Чимина, были твердыми.
— Тужься, Мини! Давай! Я держу тебя, я здесь, — шептал Чонгук, чувствуя, как сознание уплывает от кровопотери, но удерживая себя усилием воли ради этого мгновения.
Чимин, обливаясь потом и слезами, вцепился в обивку сиденья. Еще одна мощная туга, крик, полный боли и облегчения, и салон машины наполнился резким, пронзительным детским плачем.
Чонгук принял маленькое, скользкое тело в свои окровавленные руки. Это был мальчик. Живой. Сильный. С громким голосом.
— Смотри... — Чонгук слабо улыбнулся, показывая ребенка Чимину. — Наш... наш сын.
Чимин прижал малыша к груди, рыдая уже от счастья, и тут же увидел, как голова Чонгука бессильно упала на край сиденья.
— Чонгук! — закричал он, прижимая ребенка к себе одной рукой, а другой пытаясь нащупать пульс Альфы. — Помогите! Кто-нибудь, помогите!
Вдалеке уже завывали сирены скорой помощи и охраны, летевшей на подмогу.
Белый потолок, писк мониторов и удушающий запах антисептиков. Чонгук открыл глаза рывком, словно вынырнул из глубокой черной воды. Первое, что он почувствовал — тупую боль в плече, но она была ничем по сравнению с ледяным холодом, который разлился в груди, когда он повернул голову и увидел пустую кровать рядом.
— Чимин... — его голос был похож на хриплый карканье. — Где он?!
Чонгук рванул катетеры из вены, не обращая внимания на брызнувшую кровь и протестующий сигнал аппаратуры. Ноги подкашивались, голова кружилась, но образ Чимина на заднем сиденье машины, залитого кровью и слезами, гнал его вперед. Он вывалился в коридор, придерживаясь за стену, с безумным взглядом оглядывая медсестер.
— Где мой омега?! Где мой сын?! — прорычал он так, что персонал в ужасе отпрянул.
Он шел по коридору, оставляя на полу кровавые отпечатки босых ног, пока не увидел в конце холла, у окна, знакомый силуэт.
Чимин сидел в кресле-каталке, бережно прижимая к груди крохотный сверток в нежно-голубом одеяле. Он выглядел бледным, но таким спокойным, каким Чонгук не видел его никогда.
— Чимин... — выдохнул Альфа, и в этом звуке было столько облегчения, что ноги у него всё-таки подкосились.
Чимин обернулся. Его глаза мгновенно наполнились слезами радости.
— Чонгук! Ты очнулся... Боже, тебе нельзя вставать!
Чонгук упал перед ним на колени, дрожащими руками обнимая колени омеги и утыкаясь лицом в его бедра. Он рыдал — впервые за долгие годы, не скрывая своей слабости. Это были слезы демона, который наконец нашел свой дом.
Затем он осторожно приподнялся и коснулся губ Чимина. Это был долгий, соленый от слез поцелуй, в котором не осталось ни капли принуждения — только бесконечная, выстраданная близость.
— Мой... мой маленький принц, — прошептал Чонгук, переводя взгляд на сверток.
Он аккуратно отодвинул край одеяла. На него смотрело крохотное личико с пухлыми губами, как у Чимина, и темными волосиками. Чонгук склонился и нежно, почти благоговейно поцеловал младенца в крохотный висок. Малыш сладко причмокнул во сне.
— Я больше никогда не оставлю вас, — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к плечу Чимина. — Теперь у нас действительно есть мир, ради которого стоит жить.
Чимин положил ладонь на затылок Чонгука, запуская пальцы в его волосы, и мягко улыбнулся. Их тюрьма превратилась в крепость, а их боль — в любовь, которую они теперь будут защищать втроем.
Чимин нежно погладил Чонгука по волосам, чувствуя, как его собственное сердце наконец-то бьется в унисон с сердцем этого безумного, но такого преданного мужчины. Он прижал младенца поплотнее к груди и прошептал прямо в макушку Альфы:
— Чонгук-и, хватит... Ты должен поправиться. Соберись ради нас. Мы скоро уедем отсюда.
Чонгук поднял на него глаза, в которых всё еще плескались остатки пережитого ужаса.
— Куда ты хочешь? — хрипло спросил он.
— Обратно, — Чимин слабо, но искренне улыбнулся. — Домой. В наш дом. Туда, где стены пахнут тобой, где нет врагов и где никто и никогда нас не потревожит. Мы закроем ворота и забудем обо всем мире. Только ты, я и наш сын.
Чонгук тяжело выдохнул, прижимаясь лицом к ладони Чимина. Слова омеги подействовали на него лучше любых лекарств. Он понял, что теперь ему не нужно воевать со всем миром — его мир сидел прямо перед ним в кресле-каталке.
— Да... — согласился Чонгук. — Наш дом станет крепостью. Я выжгу всё вокруг, если понадобится, но в нашем саду всегда будет пахнуть персиками и лавандой. Больше никакой крови. Только мы.
Через неделю, несмотря на протесты врачей, Чонгук настоял на выписке. Он сам, еще бледный и с перевязанным плечом, вынес Чимина и их маленького сына из больницы. У входа их ждал бронированный автомобиль, но на этот раз в нем не было оружия на виду — только мягкие пледы и детское кресло.
Они вернулись в свой уединенный особняк. Ворота захлопнулись, отрезая их от внешнего мира навсегда. В тот вечер, когда малыш уснул в своей колыбели, Чонгук и Чимин стояли на террасе, глядя на закат.
— Ты счастлив, Мини? — тихо спросил Чонгук, обнимая омегу сзади и кладя подбородок ему на плечо.
Чимин накрыл его руки своими и прикрыл глаза, вдыхая прохладный вечерний воздух.
— Да, Чонгук. Наконец-то я дома.
В этой тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы, они нашли то, что искали через боль, похищения и пули: свой собственный, закрытый от всех рай, где любовь больше не была клеткой, а стала их единственным спасением.
Вечер в их доме был тихим и наполненным ароматом домашнего уюта — запахом свежего хлеба, детской присыпки и тепла. Чонгук действительно сдержал слово. Он полностью отошел от дел: счета были очищены от «грязных» денег, связи оборваны, а всё оружие, кроме одного пистолета в сейфе на самый крайний случай, было уничтожено. Теперь он был просто отцом и мужем, человеком, который каждое утро чинил забор или возился в саду.
Они вместе уложили маленького сына в колыбель. Малыш, так похожий на них обоих, сладко сопел, сжимая в кулачке край одеяла.
Когда в детской остался лишь мягкий свет ночника, Чонгук и Чимин вышли на веранду. Они сели в кресло-качалку, Чимин уютно устроился в объятиях альфы, укрытый его большой теплой ладонью. Тишина ночи располагала к откровениям.
— Знаешь... — тихо начал Чимин, глядя на звезды. — Я сегодня вспоминал, как мы впервые встретились. Совсем детьми. Ты ведь тогда подрался с мальчишками из-за того, что они сломали мою игрушку.
Чонгук усмехнулся, целуя Чимина в макушку.
— Я уже тогда знал, что должен тебя защищать. Ты был таким хрупким, Мини. С теми огромными глазами... Я еще не понимал, что такое «истинная пара», но сердце уже тогда выбрало тебя.
Они долго говорили, перебирая обрывки памяти. Вспоминали свои первые несмелые прикосновения, юношеские мечты, которые казались такими простыми. А потом наступила тишина, потому что воспоминания подошли к темным временам. К крови, к клану Пак, к похищению, к тому моменту, когда их жизнь превратилась в поле битвы.
— Ты ненавидишь меня за то, что было? — внезапно спросил Чонгук, и в его голосе проскользнула старая боль. — За то, что я сделал с нами?
Чимин повернулся к нему, взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть себе в глаза.
— Я оплакал всё, что мы потеряли, Чонгук. И я простил. Если бы не та тьма, мы бы, возможно, никогда не поняли, как сильно нам нужен этот свет. Посмотри на нас сейчас. У нас есть всё, о чем мы мечтали в детстве.
Чонгук притянул его к себе и крепко прижал, вдыхая родной запах.
— Больше никакой крови, Мини. Никаких криминальных войн. С сегодняшнего дня наше единственное «дело» — это видеть, как растет наш сын, и стареть вместе с тобой.
Они сидели так долго, согревая друг друга. Прошлое наконец-то отступило, превратившись в просто историю — страшную, горькую, но законченную. Впереди была только чистая страница, которую они начали заполнять с самого начала, в своем маленьком, защищенном от всех раю.
Ночь за окном была спокойной, но в спальне воздух мгновенно наэлектризовался от внезапного признания. Чимин, чьи глаза в полумраке блестели от нежности и нового, осознанного желания, прижался к Чонгуку всем телом.
— Гук-и... — прошептал он, обжигая дыханием его губы. — Нашему сыну нужен кто-то, о ком он будет заботиться. Я хочу еще одного ребенка. Маленькую девочку... такую же упрямую, как ее папа.
Чимин не стал ждать ответа. Он мягко потянул Чонгука за собой к их огромной кровати, которая больше не была местом пыток, а стала алтарем их любви. С тихим шорохом домашняя одежда упала на пол. Чимин двигался уверенно и покорно одновременно, полностью принимая свою природу.
Когда они оказались на простынях, Чимин оседлал бедра Альфы. Он медленно опустился на уже твердый, пульсирующий от возбуждения член Чонгука, издавая тихий, гортанный стон наслаждения.
Чонгук, который за эти месяцы привык к тихой и спокойной жизни, почувствовал, как внутри него снова просыпается первобытный жар, но теперь он был чистым, лишенным ярости и безумия. Он положил свои большие ладони на талию Чимина, помогая ему двигаться в ритме их общего сердца.
— Девочку, значит? — Чонгук широко и счастливо улыбнулся, глядя на своего омегу с обожанием. — Ну что ж, Мини... Если ты просишь, я сделаю всё, чтобы наше желание исполнилось. Я подарю тебе столько детей, сколько ты захочешь. Мы наполним этот дом смехом до самых крыш.
Он притянул Чимина к себе для глубокого, влажного поцелуя. В этом акте больше не было борьбы за власть — только два человека, нашедших друг друга в хаосе мира. Чонгук двигался навстречу, чувствуя, как Чимин плавится в его руках, отдавая всего себя этой новой, счастливой главе их жизни.
В ту ночь они не просто занимались любовью — они созидали свое будущее, окончательно выжигая остатки боли и заменяя их теплом новой жизни, которая, возможно, уже совсем скоро зародится в этом тихом и безопасном доме.
Их страсть, закаленная годами боли и одержимости, не могла стать просто тихой и обыденной. В их близости всегда оставался этот дикий, первобытный элемент. Чонгук любил грубо, властно, порой до боли сжимая бедра Чимина и оставляя на его коже алеющие метки — его личные знаки собственности. А Чимину это было необходимо. После всего пережитого именно эта грубая, собственническая сила Чонгука давала ему парадоксальное чувство безопасности: он знал, что эти руки, которые так крепко его держат, никогда его не отпустят.
Они не ограничивали себя стенами спальни. Всплески желания заставали их повсюду: на кухонном столе, в густой траве сада под покровом ночи или в просторной ванной, наполненной паром.
Однажды, когда в доме царила абсолютная тишина, а их маленький сын крепко спал в своей колыбели посреди большой родительской кровати, страсть накрыла их с новой силой. Чонгук и Чимин оказались на той же постели, стараясь быть тихими, но не в силах сдерживать напор чувств.
Чонгук прижал Чимина к матрасу совсем рядом с мирно сопящим малышом. Его движения были резкими, тяжелыми и откровенными. Чимин, задыхаясь от удовольствия, закусывал губу, чтобы его стоны не разбудили ребенка, но в его глазах плескалось истинное наслаждение от этой опасной близости. Он чувствовал горячую кожу Чонгука, его тяжелое дыхание и ту самую грубость, которая напоминала: этот мужчина уничтожил мир ради него.
Сын спал, не подозревая, что совсем рядом его родители создают новую жизнь в порыве такой же неистовой любви, из которой когда-то родился он сам. Чонгук улыбался в губы Чимина, видя его экстаз, и понимал, что эта извращенная, грубая и бесконечная нежность — лучшее, что могло с ними случиться.
Тишина ночи была взорвана в один миг. Чонгук, ведомый своим животным инстинктом и неистовой страстью к Чимину, уже не мог сдерживаться. Его толчки стали сокрушительными, вколачивающими омегу в матрас.
В тот самый момент, когда их маленький сын, потревоженный ритмичным движением кровати, открыл глазки и начал сонно шевелить ручками, Чимин достиг своего пика. Он больше не мог сдерживать стон, который копился внутри:
— Чонгук-а-а!!! — его крик, полный чистого, острого наслаждения, разнесся по всей комнате.
Чонгук, чувствуя, как Чимин пульсирует вокруг него, сорвался на громкий, победный рык. Он кончал в него долго и мощно, отдавая всего себя этой последней, ошеломляющей вспышке страсти. Его голос, низкий и хриплый, наполнил спальню, окончательно пробуждая малыша.
Ребенок, увидев над собой тяжело дышащих родителей и почувствовав их бурную энергию, сначала замер, а потом залился звонким, радостным смехом, словно приветствуя их страсть.
Чонгук, всё еще содрогаясь от оргазма, рухнул на Чимина, едва успев выставить локти, чтобы не придавить его. Они оба тяжело дышали, их тела были влажными от пота, а сердца колотились в унисон.
— Кажется... — прохрипел Чонгук, глядя на смеющегося сына и улыбающегося сквозь слезы наслаждения Чимина. — Кажется, наш будущий защитник одобряет появление сестренки.
Чимин, всё еще дрожа от разрядов удовольствия, потянулся к сыну, погладив его по крохотной щечке, а затем притянул голову Чонгука к себе для нежного поцелуя. В этой комнате, где когда-то жила лишь боль, теперь царило полное, абсолютное и немного безумное счастье.
Спустя пять месяцев их общее желание начало обретать видимые очертания. Чимин снова расцвел в этой особенной, мягкой красоте, которая бывает только у беременных омег. Его живот заметно округлился, став уже отчетливым и твердым — в нем подрастала та самая долгожданная дочка.
Чонгук проснулся первым, как и всегда. Он не спешил вставать, а лишь приподнялся на локте, любуясь спящим Чимином. Омега лежал на боку, подложив руку под щеку, а одеяло сползло, обнажая его подросший живот.
Альфа протянул руку и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, провел по натянутой коже. Пятимесячный плод уже активно давал о себе знать. Как только Чонгук приложил ладонь, он почувствовал легкий, едва уловимый толчок — маленькая принцесса приветствовала отца.
— Проснулась, егоза? — шепотом улыбнулся Чонгук.
От его голоса Чимин затрепетал ресницами и медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманен сном, но в нем сразу вспыхнула нежность, когда он увидел мужа.
— Она снова не давала мне спать в четыре утра, — сонно пробормотал Чимин, накрывая ладонь Чонгука своей поверх живота. — Кажется, характером она точно в тебя. Будет строить нас всех.
Чонгук рассмеялся и притянул Чимина к себе, бережно обнимая его вместе с животом.
— Пусть строит. Я готов подчиняться только двоим омегам в этом мире — тебе и ей.
Вечером они сидели на террасе. Их старший сын уже уверенно ползал рядом, пытаясь поймать за хвост мирно спящего пса. Чимин жаловался на легкую изжогу и на то, что любимые пирожные теперь кажутся слишком сладкими, а Чонгук с готовностью делал ему массаж стоп, который стал их ежедневным ритуалом.
— Ты не жалеешь? — вдруг спросил Чимин, глядя на закат. — Что мы здесь, одни? Что ты больше не... "великий и ужасный"?
Чонгук остановился, поднял глаза на Чимина, а затем перевел взгляд на округлый живот омеги и играющего сына.
— Мини, я никогда не был так богат и силен, как сейчас, — серьезно ответил он. — Всё, что я делал раньше, было лишь попыткой заполнить пустоту. А сейчас я полон до краев. Вы — моя единственная власть и моё единственное сокровище.
Он поднялся, сел рядом с Чимином и, приподняв его футболку, нежно поцеловал самый центр живота.
— Расти скорее, малышка. Папа уже заждался.
В этом доме больше не было места теням прошлого. Было только ожидание новой жизни, запах персиков и бесконечная любовь, которая с каждым месяцем становилась всё крепче, превращая их жизнь в настоящую сказку, написанную ими самими.
