Как люблю

Мунсу сжал крылья у основания сильнее и Аджи Тхэ всхлипнул. – Больно? – рассмеялся и сжал крепче ладонью и пальцами, большие опуская между ними, продавливая ими вдоль позвоночника демона. Аджи Тхэ вскрикнул и попытался вырваться, но Мунсу сильнее сжал крылья. Одной рукой ухватил крыло сильнее и наверх в упор, чтоб рывок – и кость сломалась, второй – положил в рот сигарету и прикурил. Вернул вторую руку Аджи Тхэ меж лопаток и снова надавил сквозь разорванный ханбок на нежную кожу под новый всхлип. – Тебе полезно узнать, что такое боль. Аджи Тхэ под ним, неестественно вывернутый, загнутый за руки и крылья в баранку, посмотрел исподлобья на сидящее на нем тело. – Убью… убью… тебя убью… и сандо разорву… порву на две половины… остатки твоей маленькой свиты… – и захлебнулся в сигаретном выдохе возле лица. – Не-а, – Мунсу распластал меж лопаток пятерню и погладил ему спину, как погладил бы новую лошадь, пытаясь понять ее нрав. Нрав Аджи Тхэ он, конечно, знал, тем сильнее взвинчивалось ожидание, и демон в нетерпении заерзал, насколько позволяло положение. Мунсу хрипло усмехнулся, затягиваясь, и смех перешел в кашель. – К ласке не привык? И не надо. И звякнул ремень. Аджи Тхэ – задергался с новой силой, предвкушая что-то тошнотворное. К ласке демон и вправду не привык, но получать он предпочитал именно ее. Боль он любил – но причинять. Когда звякнул ремень, он как сорвался с цепи и завизжал. – Верни его обратно! Застегни! Застегни его! – Мунсу веселился все сильнее, придавливая Аджи Тхэ своим телом и выдыхая дым в его слезящиеся глаза. Пепел – падал на белоснежную спину халата и на такую же белоснежную кожу меж его разорванных полотен. – Задушил бы тебя им, – и холодной бляшкой провел по голой спине, притягивая Аджи Тхэ к ней за крыло. – Но ты не заслужил и этого. Демон завизжал, когда крыло дернули, притянули ко второму, зажали под мышку… перья секлись и неприятно гнулись. Мунсу обернул их ремнем, потом еще раз, и еще… тонкие и хрупкие с виду, стянутые ремнем они смотрелись, как скрученная ветром веревка с бельем. Пережимая локтем попытки Аджи Тхэ уже не столько дернуться, сколько выползти, он снова грубо погладил его между крыльев, оттягивая их за ремень к его голове, насколько они позволяли, и дернул его. Стройно несколько раз тонко хрустнуло, как звенит морской лед, когда при разламывании разваливается на перпендикулярные ледяные тросточки. Аджи Тхэ всем телом сжался и беззвучно вскрикнул. – Пара перьев, – усмехнулся Мунсу, переваливаясь на подогнутые крылья через плечо демона и подтирая пальцем слезы с до смешного несчастного лица. – Я сломал бы куда больше, – задумался. Неприятно обдавая ровным сигаретным дыханием щеку Аджи Тхэ, на которой по ощущениям оседал если не табачный смог, то липкое равнодушие Мунсу. – Я тебя ненавижу… – тихо выдохнул демон в дым, стараясь не дышать, и Мунсу расхохотался в голос. – А я тебя люблю, – и грубо, липко чмокнул его в веко, которое демон попытался отвернуть, размазав поцелей по всему лицу. Даже не выплюнув сигарету. – Уж не знаю, есть ли у тебя дырка, но она мне и не нужна, – бросил Мунсу легко, грубо хватая испуганного демона пальцами за подбородок. И снова грубо чмокнул его в сжатые губы, которые демон попытался вогнуть в рот, лишь бы отвести неприятное касание. – Сука… Да ты как ребенок, – бросил Мунсу, выронивший из-за него сигарету. И снова рассмеялся. – Ты правда кажешься безобидным. Поздравляю, – он снова потянул ремень и Аджи Тхэ заскулил, подтягивая голову к своей груди, чтобы вытянутым корпусом хоть немного сбросить напряжение на крыльях. Мунсу потянулся рукой куда-то вниз и Аджи Тхэ сквозь одежду заметил, как она неприятно задергалась. А Мунсу еще более тяжело и ровно задышал. – Безобидных… особенно приятно испытывать… верно? – через силу улыбнулся Аджи Тхэ, и переступая через себя, глянул через плечо. Мунсу не оценил и саданул ему локтем в скулу, потом схватил за нос и сжал, грозясь поломать. Он процедил сквозь зубы: – Особенно… – и вжал Аджи Тхэ щекой в сухую землю, резко убрав опору на нос в виде его руки, и Аджи Тхэ почувствовал им жар и влажность – кажется, об землю все-таки сломал. В носу и по горлу потекло, и слегка гнусаво он ответил: – Так валяй, – и Мунсу зло впился рукой в точку вроста крыла. Аджи Тхэ давленно охнул, но не более. Тогда Мунсу прижался к его бедру чем-то твердым – через одежду. И полез наверх, в конце концов седлая демона, коленями сдавливая его ребра. Он снова оттянул крылья к голове Аджи Тхэ и сжал их. Наконец опуская под них и между ними, на тонкие белые лопатки Тяжелый Горячий Член. – Изощренно, – обреченно похвалил Аджи Тхэ. – Как я люблю. И меж лопаток поползло туда-обратно. Шурша об крылья, перья на которых стирались сухой кожей. Царапали ее и сами об нее загибались, пух скатывался. Об переломанные косточки этих перьев. Об их связки, плотно стянутые, как веник, ремнем. Об эти ободранные лысые кости, уродливо торчащие из спины. Об этот ужасный черно-слепленный ворс, намоченный предэякулятом. Еще более жалкий теперь. С этим ужасным телесно-соленым запахом пота. Едкого, кисловато-лактонного, усталого и тяжелого, вьедающегося в его спину. В его кожу, кости и перья. В его память – навсегда. С глухим клекотом из горла Мунсу выдохнул. Что-то горячее согрело затылок. Залепило черные, как смола, волосы. Основание волос. Верх растрепанных кос. И он устало упал на истрепанные крылья, смятые, как мокрая простынь, когда только утром отпускает от жара. Которые горели, пульсировали, ощущали давление его тела, но больше – уже ничего. Аджи Тхэ услышал щелчок – и к виску прижалась холодная, освободительно холодная трубка. Палец чиркнул по барабану и он с приятным щелканьем закрутился. Аджи Тхэ устало хихикнул. Ему с этого – ничего. Но Мунсу ненадолго станет легче.