White Waves
27 марта 2026 г., 14:48
༄ события их детства — правда, взаимодействие мальчика и девочки — образ, фантазия, отголоски прошлого в настоящем
Дом семьи Мейсон был сложен из светлой краски, запаха выпечки и образцово отглаженной ткани. Они переезжали раз в несколько лет, когда появлялась очередная заманчивая возможность для карьеры мистера Мейсона, что было в порядке вещей. Фасады менялись, и только званые обеды и вынужденная учтивость оставались незыблемыми. На Род-Айленд они вернулись ненадолго — нужно было уладить вопрос о земле. В гостиной мелькали люди с бумагами, вокруг гудели непонятные разговоры, и Бри старалась не мешаться. Но она была счастлива от того, что из окон снова можно было увидеть, как плещется большая вода. Девочка просилась к океану, и, кажется, океан был ей рад. Он встречал её белыми пушистыми волнами, изредка — звонкими криками чаек, а ещё бледно-серым небом, которое она необъяснимо любила. Воздух был пропитан солью, прибрежной свежестью и чем-то далёким, и она вдыхала его так жадно, что однажды у неё закружилась голова. Бри часами могла наблюдать, как ветер играет с облаками, а одна волна догоняет другую. Иногда она считала их совсем беззвучно, себе под нос: «Одна... две, три, четыре...» — Не холодно? Девочка лёгонько вздрогнула и подняла веки. Перед ней возникли чуть побитые ноги и лохматые тёмные космы. — Нет, спасибо. — Ты каждый день тут? Постоянно вижу твою рыжую макушку. — Неплохо бы для начала представиться. — Она мягко улыбнулась кончиками губ, и незнакомец слегка опешил, ведь нечасто можно увидеть сверстницу, которая ведёт себя так… по-взрослому. — Хорошо, — мальчик пожал плечами, — я Трип. — Он протянул загорелую руку, и она вежливо сжала её в ответ. — Бри Мейсон. Он сел рядом на деревянную скамейку, приосанился, подправил смятую рубашку — неосознанно, глядя на эту особу в платье с белым воротником. — Ты откуда? — Отсюда, с Род-Айленда, — голос Бри подёрнулся капелькой гордости. Остров оставался для неё домом, в каком бы штате они ни жили, да и в семье не было принято забывать свои корни. — А я из Орегона. Сестрёнка приболела, а как ей стало получше, так нас решили свозить куда-нибудь. Каникулы же. Она кивнула. — Моя мама говорит, что свежий воздух от всего лечит. — Ага. У меня коленки после футбола ныли, просто жуть, а вчера почти перестали, — он непринуждённо хмыкнул. Девочка посмотрела на мальчика с едва скрываемым интересом. Дом Уэстонов в Луисвилле не отдавал стариной, но был построен довольно давно. Когда новоявленные супруги выбирали, где поселиться после переезда, они твёрдо решили, что это будет там, где не осталось следов их собственного прошлого. Однако Бри сразу же подчеркнула, что дом должен быть с историей, а Трип согласился почти без раздумий. Его восхищал её вкус абсолютно во всём. Так оно и было. Здесь полвека прожили врач и профессор исторических наук, которые улетели к итальянскому солнцу, навстречу своим золотым годам. А прежде — один из известнейших дипломатов города. Ни размеренная жизнь улицы, ни стрёкот цикад или шум деревьев вовсе не напоминали Бри Вистерия-Лейн, и это её странно успокаивало. В объятиях южного ненавязчивого радушия, консервативного духа и неутраченных традиций, северянка Бри отнюдь не чувствовала себя чужой. Она ожидала, что привыкать к таким переменам будет непросто, но в первый же день, когда они сидели на крыльце, с упоением обсуждала с мужем, что лучше посадить в саду, как расставить книги и где попробовать местную кухню. Трип же умудрился получить приглашение в гости от соседа, бывшего юрисконсульта и коллекционера бурбона, раньше, чем занялся получением адвокатской лицензии для работы в Кентукки. Обоим с новой силой захотелось жить. Этой ночью в трубе опять выл ветер, и Бри всё ближе прижималась к тёплому боку рядом, хотя ближе было уже некуда. — У нас, между прочим, есть камин, — сонно тянет Бри, касаясь ногами деревянного пола. Почему-то именно это напрашивается на язык вместо «доброго утра». А как иначе, если в первое время они постоянно нежились у огня, пока дела их не закрутили. — Ага. Та ещё штука. И как я в Фэйрвью столько лет без него прожил? — глухо отвечает Трип, уткнувшись носом в подушку. Упрямый седой затылок против настырного будильника. — Уильям. — Понял, понял, — бурчит он, всё ещё отказываясь сдаваться утру. — Надо будет с ним повозиться, чего он зря простаивает. Он вяло подаётся в её сторону, словно не желая отпускать, и Бри не торопится. Слишком уж велик соблазн вернуться в его руки, под одеяло, и чуть не проспать утреннее заседание в Собрании... как это было на прошлой неделе. — Надо, — женщина вновь соскальзывает на кровать, наклоняется и щекочет его шею. — Ты развалился, как старый кот, а я, да будет тебе известно, день встречаю. — Её голос звучит ласково, без претензии, просто по-утреннему капризно. — Передай ему, что я задержусь слегка. Без меня начинайте. Он поворачивается на спину, лениво приоткрывает один глаз и наблюдает за ней. Бри сейчас мягкая, без макияжа и укладки, несобранная во всех смыслах этого слова, и он без ума от этой картины. Запечатлевает её, чтобы потом в круговороте дня вспоминать, к кому после всего этого возвращаться. Скоро дом задышит ароматами завтрака, а сковородка радостно зашкворчит, когда Бри уже начнёт списываться с помощницей и читать новостные сводки. Трип, даже не одевшись толком и попутно отхлёбывая ядрёный кофе, уже будет на телефоне, причём с несколькими людьми подряд. Её волосы будут собраны очень уж аккуратно для столь раннего времени. Отпаренный пудровый костюм дождётся своего часа, свежие письма упадут в электронный ящик, а серебристый планшет заблестит от солнца, пробравшегося через окно. Она поправит его галстук, и напоследок в коридоре останутся брызги их парфюмов, а оба ключа покинут ключницу. Но этим вечером Трип всё-таки займётся камином, пока его жена не менее старательно захлопочет на кухне. Он зажжёт огонь, а она заварит чай, сняв с полки особый экземпляр своей фарфоровой коллекции — тот самый, который он окрестил «петушком» из-за схожести.***
— Твои родители не волнуются, что ты один гуляешь? Ты же ничего здесь не знаешь, — девочка в недоумении потёрла бледный локоток. — Так я недалеко. Мы пока вон там живём, — мальчик показал пальцем вдоль берега. — Они мне: «Уильям, ты хоть иногда на глазах появляйся». Ну я и появляюсь. — Ты… так ты Уильям? Он забавно нахмурил густые брови. — Вообще-то да, но я не люблю. Слишком серьёзно как-то. — Серьёзно — разве это плохо? — Просто... слишком. Перед тем, как покинуть Фэйрвью, они собирали вещи вдвоём. Бри нашла в столе у Трипа пару старых фотографий, обвязанных резинкой, и возмутилась, что они лежат так «неуважительно», а он заверил её, что они оцифрованы и хранятся в самом надёжном месте, а именно на жёстком диске. И всё же Бри забрала одну карточку себе и положила её в шкатулку, в компанию к первым рисункам детей, своему детскому банту для косичек, письмам от тёти и другим вещам, особо дорогим сердцу. День сворачивается, оставляя за собой лишь усталость в спине, тихое удовлетворение и приглушённый свет. Бри рассматривает фотографию, давно уже ставшую блёклой. На ней — мужчина, создающий впечатление человека, который вот-вот сойдёт со снимка и отправится решать целую вереницу вопросов. Женщина со строгими чертами, но добрым взглядом. Малышка с белокурыми локонами и мальчик с очень хорошо узнаваемым выражением лица. На обороте с трудом можно прочесть «Портленд, 1972 год». Семья уважаемого арбитражного адвоката и домохозяйки, бывшей преподавательницы литературы. Но всё равно здесь не уловить того натянуто-официозного настроения, которым было насыщено детство Бри. И в глубине души она этому рада. Трип появляется за её спиной и кладёт подбородок на её плечо. Приглядывается. — Ты на неё смотришь чаще, чем я. Она бережно проводит пальцем по выцветшей фотобумаге. — У тебя тут шишка на лбу. Откуда? — Хоть убей, не вспомню. Но воротники у меня имели полное право топорщиться, а учить, какая вилка для рыбы, а какая для мяса, меня не заставляли. Однако, — он скорчил серьёзную физиономию, — «Уильям Уэстон Третий», третий Уильям и третий будущий адвокат. Какая уж тут морская биология. Сама понимаешь. — Ты поэтому отказался? Он догадывается, о чём она. О поступлении в престижное место, деньгах, отцовской протекции. — Конечно же нет. Просто кайфовал от ночных подработок и аромата носков соседа по комнате. На это Бри поджимает губы, но в её глазах — лёгкая усмешка. Кривая ухмылка слетает с его лица. — Если бы согласился, был бы вечно что-то должен. Пришлось бы соответствовать его ожиданиям, а до меня к тем годам дошло, как я это ненавижу. Мама однажды сказала отцу: «ну стал он адвокатом, и слава Богу, дай ему жить». По-моему, неплохая цитата для надгробия. — Как ты думаешь... он был доволен тобой? Гордился? Он выдыхает и садится на диван, она устраивается рядом. — Как-то, когда мне было за тридцать, приехал домой. Рассказал, что дела идут неплохо, наконец-то. Перед отъездом увидел на его лице нечто, похожее на улыбку. Так, краем глаза. Бри касается его запястья. — Да ладно уже копаться в моём грязном прошлом. Давай лучше в шахматы сыграем? — он вдруг, встряхиваясь, хлопает себя по ногам. Его тон оживает, словно нарочно, и Бри это чувствует. Не настаивает, но знает, что к этому разговору они ещё не раз вернутся. Уж очень ей хочется узнать того мальчика, который грезил об океане, поближе. — Хорошо. Только одну партию, поздно уже, — она кладёт фотографию на журнальный стол, — и пообещай, что не будешь отвлекаться на звонки, как в тот раз. — Никаких звонков, Сенатор. Клянусь уголовным кодексом. — Трип начинает расставлять фигуры. — Ты будешь белыми, как обычно?***
Ветер принялся трепать волосы, защекотал кожу, и девочка повела плечами. Мальчик молча снял рубашку, оставшись в одной майке, и протянул ей. — Всё хорошо, я просто... Спасибо, — она и правда немного озябла. — Тут прохладно, но, — девочка укуталась и замерла, словно прислушиваясь к собственному сердцу, — от этого шума мурашки. — Тоже любишь, когда что-то шумит? — Волны и ветер особенно. И дождь... — Это да, — мальчик запрокинул голову и посмотрел на небо, — а мне ещё нравится, когда мама феном жужжит. Ну или пылесос. Вот бы как-то проваляться весь день… и чтобы пылесос жужжал. Девочка вдруг зевнула и аккуратно прикрыла рот ладонью. — Можешь прямо тут спать, если очень хочется, — мальчик расплылся в добродушной улыбке. — Я же тогда ночью не усну... — Ну и что у тебя на этот раз вышло? — Бри забирается в кровать, переодевшись в пастельную пижаму, и поглядывает на мужа с ленивым любопытством. День у неё сегодня выдался тот ещё. Встречи смешались с собраниями, бурными дискуссиями и тысячами стуков в дверь как-то очень уж бесцеремонно даже для начала рабочей недели. Трип всегда составляет разные плейлисты с белыми шумами с наступлением нового месяца. На этот раз августовский. Осень близко, и становится всё легче дышать. — Послушаешь, Биби? Бри натягивает одеяло повыше. Однажды он впустил её в ту комнату, из которой ей не хочется выходить. Когда вокруг чересчур много движения, душа просит чего-то монотонного. После работы, перед сном, когда он складывает фигурки из бумаги или вырезает из дерева в гараже, усталыми вечерами, на вылазках в потёмках, белые шумы — его верные спутники. А теперь они стали частью её жизни тоже, и горячо любимая ею опера в их доме чередовалась с дремотным гулом. Женщина ложится рядом, прямо на его подушку, и подсовывает свои ноги под его. Трип инстинктивно придвигается к ней, чтобы поделиться теплом. Бри пахнет дорогим кремом, лавандой, чистым бельём и чем-то исключительно своим. Она для него — самый действенный антистресс, несмотря на её собственные тревоги. Лучше любого шума. — А! Давай-ка их сюда. Не ноги, а ледышки. — Трип хохочет и растирает её ступни в попытке согреть. — Две несчастные жертвы твоего кровообращения. — Смирись с обстоятельствами и включай, Вилли, — она коротко усмехается, устроившись поудобнее, и в какое-то мгновение замирает. Трип хочет, как обычно, в шутку заворчать «не называй меня так!», но останавливает себя. Она всегда замирает, когда ей очень хорошо, он давно это заметил. Рыжие волосы рассыпаются по его груди, а он кладёт ладонь между её лопаток. Бри вдыхает глубже, уткнувшись в его кожу, и внутри наконец что-то отпускает. Пространство наполняется равномерным звуком, похожим на дальнюю дорогу, гудение ветра и мотора одновременно. — Как в те ночи, когда ты отвозишь меня туда, к реке… где пусто и кончается город. — Что-то есть. Домашний вариант, — он водит рукой по её спине, медленно, убаюкивающе, как и всегда. — Там… абсурдно уютно. Никогда бы не подумала. И никогда бы не поехала сама, — бормочет Бри. Ей слишком лень говорить внятно. — В следующий раз тоже позови. — Вот как. Так давай сейчас и махнём? — чуть слышно ёрничает Трип, не открывая глаз. — Ни за что. Она покорно отдаётся сну, и он целует её макушку.***
— У меня мама… часто вечерами одна. Папа поздно возвращается. Когда я долго уснуть не могу, она меня по спине гладит, — с уст девочки сорвалось негромкое откровение. — Меня тоже мама, отец — никогда. Только он вечером дома. Работает. Прямо в кабинете курит, представляешь? Мама ему вечно: «смотри, все книги уже провоняли». А он ей: «время слишком драгоценно, чтобы бегать на крыльцо». — …А ты пробовал курить? Мальчик смутился. Его друзья уже пробовали и всегда его подначивали, но он пока так и не решился. — Не-а. Отец сказал, что уши мне открутит, если меня с сигаретой увидит. А сам говорит, что это «чертовски расслабляет». Я-то слышал. Девочка заправила прядь за ухо и сморщила носик. — Как может расслаблять то, что так гадко пахнет? Накинув халат, Трип закуривает на крыльце в последних на сегодня лучах солнца, и дым тает в желтизне света. Мужчина забежал в душ, едва оказавшись дома. Та самая привычка вставать под воду при каждом удобном случае, будто это поможет смыть тяжесть человеческих судеб и пороков, с которыми он сталкивается ежедневно, — неискоренима, несмотря на постоянные напоминания Бри о том, что он «уже давно лишился защитного слоя кожи». — Это пиздец, Бри, — небрежно роняет он, когда жена присаживается рядом. — Что за выражения, мистер Уэстон? — ахает Бри, скрещивая руки на груди. — Свидетеля вывели под белы рученьки, а мы с адвокатшей обвинения чуть не перегрызли друг другу глотки. Но Лэнгли не посадили, и его дочь намеревается устроить пир в честь его великого спасения. Как это ещё назвать? — По-моему, твой обычный вторник, — она приглаживает его волосы, а затем мягко, но уверенно забирает уцелевшую половинку сигареты. Трип нисколько не сопротивляется. Постоянно он не курит — только тогда, когда день его совсем доконал. И не просто сигареты, а сигариллы, насквозь прошибающие. Редко, но это не умаляет её волнения. — Не сиди долго, вечерами уже прохладно, а волосы мокрые. Простудишься. — Ага, простужу все мозги. Будет оправдание не работать. — Да ты же с ума сойдешь тогда, — она покачивает головой. — А вместе с тобой и твой трудоголизм. Как человек, который порой по ночам возвращает его, напрочь забывшего о себе, из кабинета в спальню, она знает, о чём говорит. Хоть и сама грешит тем же. Он боится остановиться. Боится увидеть себя без всего этого — нужности, беспрестанной гонки, словесных дуэлей и маленьких триумфов. Сейчас, с возрастом, это стало ещё ощутимее. Поймав её взгляд, Трип нехотя поднимается с крыльца, разминает затёкшие мышцы и заходит в дом. — Моя работа не менее нервная, но я ведь не травлю себя. Почему бы тебе не взять пример? — Бри нарочито строга, но за этим прячется страх потерять их время, которое проклятый никотин может отнять. — Или вырежи ещё одну фигурку из чурбака. — А для дерева у меня сегодня... не то настроение, — ворчит мужчина, следуя за ней на кухню. — Вот, — Бри вручает ему молоток и указывает на кусок мяса, который успел оттаять на доске. — Тогда у тебя самое важное задание. Отбивай, а я пока займусь гарниром. — Слушаюсь, миссис Уэстон. — Он оглядывает инструмент и принимается за дело. Она режет овощи быстро, долька к дольке, но он замечает дрожь в её руках. — Эй. Ты устала. — Я в порядке, Уильям, — почти автоматически отвечает она, не отрываясь. — Хорошо, в порядке так в порядке, — он кладёт молоток на стол и подходит поближе. — Но всё равно присядь, Лисёнок. Отдохни хоть чуть-чуть. Ты же с шести утра на ногах. Она смотрит на него с остатками упрямства, но больше не спорит. Он придерживает её за локти, и Бри садится на стул у острова. — Вот так. Я всё сделаю. А ты можешь командовать, если хочешь. — Если хочу, — она еле заметно улыбается, прицокнув языком, — боюсь, если я не захочу, наша кухня будет под угрозой существованию. — Ты недооцениваешь мои поварские способности! Вот скажи мне, кто по утрам уплетает мои блинчики за обе щеки? — притворно возмущается Трип. Он не суетится, внимая каждому её «режь мельче» и «сделай огонь потише». Она тихо, иногда прерываясь, рассказывает ему о том, как на заседании все спорили о поправках в закон об образовании, о наглом помощнике одного демократа, безуспешно пытавшегося её перебить. Про то, как Анджела, подруга на работе, в обеденный перерыв потащила её в кафе и уговорила попробовать непонятное новомодное матча-латте. Трип слушает голос Бри, уже утративший остроту к концу дня, и в который раз убеждается, что именно это... чертовски расслабляет.***
С горизонта донёсся протяжный гудок теплохода. — Ты когда-нибудь плавала на корабле? — мальчик с трепетом дождался, когда тот затихнет, и только потом заговорил. — Папа с друзьями так отдыхает. Иногда берёт нас с мамой с собой. Мне очень нравится, только мутит немного, — девочка вздохнула. — А ты? — Меня дядя с собой на рыбалку берёт. У нас много форели водится. Я читал, что форель может найти дорогу по запаху, ошалеть просто! — Ты любишь читать? — она не ожидала услышать такое от мальчишки с синяками на ногах. — Бывает. Но только про моря и океаны, а не скуку всякую. Девочка нерешительно поправила подол платья. — Мне почему-то океан напоминает салфетки для стола. Ну или салфетки — океан. — Это как? — У нас есть белые салфетки, и бабушка учила меня их раскладывать. Они бывают как волны, а если гладкие, то будто бы океан успокоился. — Здорово, — ответил он с неожиданной серьёзностью. — А расскажи ещё что-нибудь? В городе холодает, и остывший воздух норовит залезть в любую щёлочку, лишь бы погреться у камина, что столь умиротворённо потрескивает. Пламя плещется за кованой решёткой, и тени расползаются по комнате, то сплетаясь друг с другом, то расставаясь вновь. Бри вышивает крестиком, сидя в углу дивана под торшером, и уже мысленно прикидывает, как разместить цветочную композицию на подушке. Трип читает вслух криминальную хронику и одной рукой держит её вечно мёрзнущие, даже в носках, ноги, которые привычно лежат на его коленях. Отложив канву, Бри снимает очки. Она смотрит на мужа, его седину, заломы между бровей, плечи, в которых сейчас нет ни щепотки напряжения. И от этого ей становится так спокойно, что по телу растекается неспешное, почти осязаемое тепло. Слева от камина висит пейзаж, написанный маслом на заказ — его подарок. Белые волны, туманное небо и маяк вдалеке, живые и очень знакомые обоим. Её родина и его детская мечта одновременно. — Ты не жалеешь? — вполголоса спрашивает Бри, когда он делает паузу. — О чём? — Трип отрывает взгляд от экрана. — Как всё могло бы быть по-другому. — Она не продолжает — знает, что он поймёт. Он тоже стягивает оправу, невзначай медля с ответом. — …Я жизнь люблю. И работу свою люблю. Тебя люблю. Очень. Да и если бы не работа, сомневаюсь, что я бы тебя встретил. — А всё-таки. — Бри… Мне люди интересны ничуть не меньше. Тут тебе и течения, и подводные камни... всего полно. До сих пор иногда удивляюсь. — Философ. Бри делает очередной стежок. Она думает о том, что видит, какой он, когда подолгу рассказывает ей что-то о морях и океанах. Как горят его глаза. Он — о том, что нашёл настоящую глубину в ней.***
— Мы завтра уезжаем. Отцу по работе надо. Он сказал, что мы и так тут задержались. — Мальчик поводил носком по песку, опустив взгляд. Голос дрогнул. Девочка не ответила, но осторожно положила голову на его плечо. Он не отстранился. Стрелки приближаются к двум, когда в доме нехотя поскрипывают ступеньки. Внезапно пробудившись от пустоты подле себя, Трип спускается вниз и находит тонкий силуэт у окна. — Ты чего не спишь? — Бри поворачивается, заметив его присутствие. — Тебе же вставать рано. — А ты? Всё хорошо? — мужчина щурится, пытаясь вглядеться спросонья. — Я даже не знаю... Как-то много мыслей. А о чём именно, никак не пойму. — Обо всём сразу? — Да, наверное. Он не расспрашивает, не торопит. Просто кладёт руки на её плечи, а затем, когда она сама склоняет голову, зарывается носом в её волосы и прижимает к себе. Тогда Бри обмякает окончательно, прикрыв глаза. Время застывает, слышно только, как мелкий дождь вкрадчиво постукивает по крыше. — Уильям... — М? — Может, выпьем чаю? Они так и не включают лампы. Тусклое свечение фонарей с улицы кажется более чем достаточным. Бри держит чашку обеими руками, чуть нахохлившись, завёрнутая в махровый халат, который раньше был его халатом. Наблюдая за ней с полуулыбкой, Уильям делает глоток и не может не накрыть её ладонь своей. — Мне с тобой хорошо, — вдруг шепчет она. — Взаимно, Сенатор.
