черри пай, атланта

чёрный форд федерального бюро расследований исчезает со всех зеркал, сбитый с толку развилкой: прямо, направо, налево, — но хадсон, который они обстреливали всё утро, выбирает четвёртый путь, с удвоенной скоростью проносясь по кукурузному полю. винсент ликует ровно четыре секунды, которых хватает на счастливое «оторвались!», потому что тут же замечает настороженный блеск глаз аластора, вцепившегося в собственное плечо. хадсон несётся под аккомпанемент бьющих по корпусу кукурузных листьев, так что расслышать, что он говорит, выходит не сразу. тогда аластор прикрывает глаза, делает вдох и говорит громче, перекрикивая мотор: — у меня пуля в плече. — у тебя что, блять? рулевое колесо дёргается в сторону, налетев на кочку. винсент хватается за него крепче, но уже не смотрит на дорогу; аластор открывает глаза и глядит на него прямо, с привычным раздражением, будто это не он истекает кровью на переднем пассажирском, а винни, глупый винни, бедный винни. игнорируя возмущения и рациональные доводы, винсент милю спустя глушит мотор на заднем дворе придорожного мотельчика с бегающими по двору курами. оставив аластора в машине, он снимает номер и просит плед, чтобы — бог знает, какую ложь он плетёт, чтобы это выглядело правдоподобно, — но из здания выходит с ключами и пледом, в который даёт аластору спрятаться. до комнаты на втором этаже винсент несёт его на руках. их номер — дурно сделанный суррогат американской мечты, телевидения и подсолнухов, жёлтый и зелёный цвета истерично пытаются создать впечатление летнего полудня, но получается только мигрень. — что за цирк? — язвит аластор, как только становится на ноги, но они подгибаются, винсент ловит его и опускает в кресло. — я сказал, что моя жена уснула в машине и я не хочу её будить. — очень умно, — шипит аластор, снова хватаясь за плечо. винсент не отвечает. апрельское солнце выхватывает кровавые пятна на красном бархате — теперь их видно, и винсент чувствует накатывающую тошноту. чтобы не смотреть на рану, он смотрит аластору в лицо. — я вызову врача, — он делает шаг в сторону двери, но аластор нездорово смеётся, заставляя почувствовать себя глупо: — мы в розыске, винсент. ты достанешь её сам. — я не буду этого делать. — не будь дураком, винсент. — я не смогу. аластор молчит. — я не знаю, что делать, — винсент начинает шататься по номеру, запускает пальцы в волосы, будто это удержит его от истерики. аластор, недвижимый, как древняя рептилия, командует: ты достанешь пулю, найди коньяк, нож и чистые тряпки, открой рану, вытащи пулю, перевяжи рану. его голос звучит хрипло и глухо; оборачиваясь, винсент видит его зажмуренные глаза. сжатые на плече побелевшие пальцы. собственное плечо вдруг пронзает острой болью, выворачивает лопатку, и, когда приступ эмпатии проходит, винсент начинает действовать. у хозяина мотеля он берёт только две бутылки коньяка, на бинты пускает наволочку из номера, чтобы не вызвать подозрений, нож достаёт из бара. всё время держит аластора в поле зрения — тот тяжело дышит, уставившись в потолок, изредка жмурится снова. под кожей видно как сжимаются его челюсти, напрягаются мышцы шеи. ситец скрипит на зубах, осыпается нитками на цветастый ковёр. только открывая коньяк винсент понимает, как дрожат руки. толстое стекло выскальзывает из рук, едва не падая; он прихлебывает для храбрости и опускается на табуретку рядом с креслом аластора. в ложбинке между ключиц собирается влажный блеск. аластор пресекает попытку расстегнуть его рубашку (первые пуговицы он расстегнул сам, чтобы было легче дышать), берёт нож и разрезает рукав. белая рубашка сливается с пиджаком в вишнёвое конфи, дорогая ткань чернеет от кровотечения. аластор командует принести воды и выливает её на рану, тут же отдирая прилипшую ткань от кожи. винсент вздрагивает. — теперь ты, — аластор откидывается на спинку кресла и смотрит на винсента, — расширь рану, найди пулю, вытащи. дай мне тряпку. на автомате винсент протягивает ему несколько чистых лоскутов, и аластор, делая большой глоток из бутылки, туго комкает их. внезапно у винсента вырывается: — мне, блять, страшно, ал. и аластор, замирая, переводит взгляд с тряпок на него. спокойный, ласковый взгляд коньячных глаз, подсвеченных весенним солнцем. взгляд, концентрирующий тишину полудня в пустом придорожном мотеле. через секунду видение проходит, аластор дёргает углом губ в жуткой улыбке. — ах, да? это во мне тут дыра, винни, — тут же становясь снова серьёзным, — нащупай пулю, вытащи. убирай кровь, чтобы не мешала. буду вырываться, держи крепко. он засовывает тряпки в рот. реальность режет чрезмерной чёткостью, не оставляет ни лазейки к небытию. температура растёт из-за горячей крови, солнца, алкоголя, его безмолвия. собственные руки обмякают, но — винсент сам себя бьёт по щекам — пока они ещё могут действовать, надо действовать. он снимает ремень и привязывает раненую руку к подлокотнику кресла, ещё раз дезинфицирует ладони и нож коньяком; аластор избавляет рану от последних кусочков ткани, второй рукой крепко фиксирует первую над локтем. первое касание мокрой тряпки заставляет его дернуться, но взглядом аластор командует продолжать, и винсент продолжает — стирает кровь с кожи, стараясь не слишком задевать небольшую чёрную дыру. кровь перестаёт бежать, так что, снова продезинфицировав руки, винсент пальцами касается её краёв. аластор вдавливает локоть в кресло. рваные края раны не поддаются раскрытию добровольно, поэтому приходится сделать надрез: в нос бьёт густой, пугающий запах крови, пальцы снова покрываются ей, разводят мёртвую кожу в стороны. краем глаза винсент наблюдает за аластором, краем сознания боится сделать ему слишком больно, но от его промедления кровь набегает снова, обжигает обоих, и аластор бросает на него животно-злой взгляд, требующий не церемониться. он убирает лишнюю кровь, снова лезет в рану. аластора выламывает, и винсент упирает локоть ему в грудь, удерживает за ключицу на месте. проникает глубже, резко погружаясь пальцами в чёрную глубину раны, слышится приглушённый тряпками стон. челюсти сжимаются, чтобы подавить рвотный рефлекс из-за хлюпающего звука внутри, оборванные мышцы липнут к пальцам, жар притупляет чувствительность. несмотря на это, палец легче, чем ожидалось, скользит внутрь по широкому, залитому кровью раневому каналу, и винсенту приходится, не доставая руки, приложиться снова к коньяку, чтобы его не стошнило, чтобы не упасть в обморок. крови становится больше, она бежит по предплечью, заливается в закатанный рукав рубашки. от пота рубашка липнет к спине, к груди, становится тяжело сделать вдох; он приспосабливается к сопротивлению мышц, к их живому шевелению, наощупь, как можно осторожнее продвигается глубже, к пуле, но от прикосновений к нервам аластора выламывает от шеи до ступней, и собственное тело прошибает током его голоса. пуля оказывается тошнотворно холодной среди живого тела. ничего не видно, но контраст ощущается физически, гиперреалистично, острый край пули упирается в плоть. винсент жмурится, чтобы согнать туман перед глазами, хочет сказать аластору, что сейчас будет доставать, хочет заранее извиниться, но язык прилипает к нëбу, становится куском ваты; аластор, переводящий дыхание, нетерпеливо мычит. и винсент пытается ухватиться. пуля, издеваясь, скользит в крови, царапает ещё больше мышц, наносит ещё больше урона, чем уже сделала; голос аластора звучит низко в груди, пока винсент пытается подцепить маленькую, даже удивительно, что она такая маленькая, пулю. изначальная рана расходится ещё сильнее от его манипуляций, чёрная кровь на белой коже рук становится совсем драконово-алой. дымится. пахнет йодом и тяжестью. — сейчас, — выдыхает винсент невпопад и наконец цепляет пулю, — сейчас. она выскальзывает. аластор бьётся затылком о спинку кресла. — сейчас, — винсент снова цепляет её, заставляет себя не спешить, пуля крепко сидит внутри, и приходится расшатать её, чтобы вытащить. локоть сопротивляется аласторовой выгнувшейся груди. — сейчас, — пуля поддаётся, — господи. через секунду он смотрит на маленький шарик, залитый кровью на такой же кровавой ладони. ровно секунду — аластор тихо стонет, винсент откидывает пулю в сторону и принимается за обработку раны водой, коньяком и бинтами. снимает ремень, удерживающий руку. замешкавшись, смоченной в коньяке тряпкой проходится аластору по лбу. аластор, приходя в себя, выплёвывает тряпки, перехватывает бутылку и выпивает её до дна. не делает лишних движений. его лицо и шея блестят от пота, волосы прилипают ко лбу, нижние ресницы собираются в мокрые пучки; винсент, заметив это, тут же отводит взгляд. снова споласкивает рану и осторожно накладывает повязку. руки в крови до локтей – то, что надо, что всегда было с ними, но только теперь, чувствуя её липкость, температуру и плотность винсент понимает, как ужасно они живут. он смотрит на аластора, бледного, недвижимого, в поту и крови, в испорченной начисто рубашке, и боится пошевелиться, сделать вдох, потому что рёбра впиваются в лёгкие расколотыми костями, потому что только сейчас приходит осознание, насколько это было опасно. насколько это было страшно. в солнечном луче, бьющем из-за шторы, скользят мягкие пылинки. винсент оседает на колени рядом с креслом, кладёт голову аластору на колени, прячась лицом в излом бедра. через какое-то время дрожь стихает, остаётся только мелким жужжанием в кистях и голове. он дышит медленно. запах крови остывает, смешивается с запахом пыли и дерева, перебивается последним глотком коньяка; в висках появляются раскалённые иглы страха. потом аластор кладёт холодные пальцы на его затылок. — молодец, — говорит он едва слышно. медленно перебирает волосы. винсент чувствует, как перед этим напрягается его живот, — молодец, винс. винсент просовывает руки по бокам кресла и обнимает его за поясницу.