The schottisch wind in Denmark

Олег внимательно смотрел в лист с идеально воспроизведенной стенограммой. Очень точной, словно писавшейся единовременно их прошлой беседе. На столе у него остывал крепкий чай, напротив сидел Хокинс, со своей заурядной надменностью. Когда он не выпячивал свою кичливость, а просто безмолвствовал, он был бесценным собеседником.        — Отличная… детализация, мистер Хокинс. Я поражен вашей способностью воспроизводить наши разговоры с такой подробной точностью…        На каменном, обычно непроницаемом лице шотландца проступил лёгкий румянец – его уличили, точнее “засекли” на вранье. Филипп нервно поправил плотно затянутый шёлковый галстук, слегка подавшись вперед на стуле. Для человека его закалки – это граничило с неслыханной слабостью, почти непристойной эмоциональностью. Правило номер два уже было нарушено. MI6 осталось еще два, и тогда… ничего не случится. Потому что каждая стора и их агенты переходят черту, постоянно, в этом и заключается парадокс сдерживания тайных служб. О, если бы отец знал!        В КГБ существовало негласное правило: агенты не возвращаются туда, где когда-то работали под прикрытием. Разве что в новом качестве – с иными полномочиями, под чужим именем, с другими целями. И всё же Олег, вопреки всему, едва сдерживал порыв пуститься в безумный твист прямо посреди кабинета Якушкина. Но он лишь коротко кивнул – сухо, почти механически. Безупречно. Он словно стоял спиной ко всему этому, в лодке у берегов “Острова мертвых”, с гробом брата на борту. Плыть – единственное, что ему оставалось, и он не погнушался упомянуть о давно намечающемся переводе. Так запрос на визу для второго секретаря советского посольства оказался на столе у датских чиновников. А те, в силу своей пресловутой бюрократической любезности, без лишних вопросов поставили штамп. Теперь ускользнувший ранее дядя Гормсон плыл прямиком в расставленные сети.        Копенгаген встретил Олега и Елену непривычной теплой погодой. Солнечные лучики словно вестники, извещали: в этот раз все будет иначе – все будет лучше. Слабый морской бриз, холодный, но чистый, словно начало новой жизни окутывал новоприбывших. Любимый куратор Любимов (прошу не обращать внимание на “тавтологию”) вернулся в Москву, а Гордиевский сменил его на месте их первой плодотворной работы. У них, можно сказать, прошла ротация в чекистском духе, при этом над Олегом больше никто не стоял, не было начальников-надзирателей и опытных учителей. Гордиевский наконец вкусил глоток вожделенного воздуха западной свободы. Он не стал терять ни мгновения, с радостной жадностью окунувшись в забытую датскую жизнь – но теперь с новым, яростным воодушевлением. Театры, выставки, кинематограф, бесконечные беседы об искусстве с утонченными собеседниками - западными гражданами – все это возвращалось, как давно забытая мелодия, греющая сердце в счастливые минуты воспоминаний. Олег испытывал непреодолимую тягу к западному искусству, чистое восхищение перед творцами мировой культуры. Бескрайняя Россия, с ее унылым искусством, скрывающимся изначально от голубых мундиров, а теперь от людей в синих фуражках, была для него невыразимо убога. Словно голодающий ребенок, она была лишена той раскрепощающей полиморфности, постепенно иссыхая от собственного строгого уныния. И книги - те самые, запретные, что прежде приходилось скрывать в собственной квартире под молчаливые укоры супруги. Его домашняя библиотека, этот немыслимый для советского человека тайник, напоминала заветную сигаретную пачку школьника, которой тот затягивается, с благоговейным трепетом. Олег пополнял ее с особым сладострастием - диссидентские памфлеты, исторические труды западных авторов, всё, где сквозила хоть тень сомнения в непогрешимости советского строя. Это была его агония по культуре, которую он сдерживал марксистскими цепями два года. Лишь они, проведенные в Москве, самом сердце кошмарного паралича Фюссли, где ты лишаешься даже возможности кричать о помощи, позволили ему понять цену момента, и теперь он собирался наслаждаться этой жизнью, не слишком открыто, но именно в таком тихом бунте, он находил странное наслаждение. И сладок был этот запретный плод. Ко всему прочему, его тайну окрашивали просочившиеся из-за океана известия: Каплан сбежал. Его старый друг Станда, с которыми дни были полны разговоров о скорых переменах, ребячества в реке и кутежа с только что попавшимися на глаза красавицами, а ночи временем любования звездного неба, прекрасного и далекого, огромного в своей свободе. В их, только их палатке он чувствовал его тепло, слышал его тихий голос, говорящий о захватывающих переменах, находящихся уже не за горами. Тогда их опьянила речь Хрущева, и, о глупцы, они делились самым сокровенным, что может быть у юнош – мыслями о бунте и своем будущем. Еще непорочном, и наивными в этой непорочности, как их дружба. Для Олега так воплощались наяву приключенческие романы, ведь даже не было необходимости закрывать глаза – необъятные, более необъятные чем страна советов, космические просторы позволяли ему быть одновременно везде и здесь, рядом со Стандой. Только ночь открывала им врата к бесконечному. Теперь его другу грозило двадцать лет тюрьмы, если он осмелится вернуться в Чехословакию. О, это упоительное чувство превосходства, когда тебе удается выскользнуть из душных объятий тюремных стен! Каплан был авантюристом, но не дураком - казалось, он теперь и на пушечный выстрел не подойдет ко всему советскому.        Так думал Гордиевский, пока призрак прошлого не возник на пороге его дипломатической квартиры. Его милый друг с упоением рассказывал о Западе, и Олег кивал. И когда он интересовался реакцией на Чехословацкое восстание, Олег прикусывал язык, бросая взгляд на дверной проем, где стояла Елена. Обычно острая на язык, сегодня она была необычайно тиха. Станда словно прибыл из самой юности, со свойственными ему развязностью и легкостью, пытался без умолку болтать, но разговор сбивался, словно они были смущены до кончиков волос. Призрак прошлого, способный разжечь еще больший пожар потаенного желания. Гордиевский дрожал, закрывая за ним дверь: — Как странно… Елена хранила молчание. – Какое странное совпадение - что его вдруг занесло в Копенгаген. – Да. – Наконец сказала она. – Почти как в плохом романе. И конечно он пришел на встречу, которая по сути своей мало чем отличалась от свадебных смотрин. Олег вздрагивал, взвешивал каждое слово, ходил близко да около. Но его действия, только действия могли говорить за него, когда рот извергал отцензуренные фразы. Он был осторожен, как бывают осторожны при флирте, который должен вывести на что-то серьезное и далекоидущее. Он не сделал намеки, что доложит о его визите, лишь посочувствовал. Гордиевский не знал, кто именно использовал Каплана для зондирования, но нервно сглатывал, строя догадки в своей голове. Он перешел черту, и голову начинало кружить только от одной мысли, что кто-то им заинтересовался. Как же прекрасна неопределенность будущего, которая мешает водрузить на голову проблемы реальные, особенно когда ее нарушает высокий британец в твидовом костюме и тяжелом пальто, несуразно выделяющийся на фоне спортивного корта. Необычайно для себя серьезный, и выглядело это даже человечно. Его обхаживает MI6, Гордиевский чуть не задохнулся от радости, но, как полагает знающему себе цену разведчику, лишь мило помахал ракеткой, продолжив игру. В голове заиграл Шопен, прилюдия №22, соль минор. Но он держался, сменив дружелюбную улыбку на сосредоточенность игры. Словно пульс отдавался в висках клавишами фортепиано, под аккомпанемент ударов теннисного мяча. Горечь поражения польского восстания, и мысли, пытающиеся прорваться сквозь толщи этого напряжение. У него получилось? С ним собираются работать? Не зря это жизнерадостный британец появлялся рядом так, будто случайно. Всегда на расстоянии одного вдоха. Бромхед умел держать паузу – ту, в которой не спрашивают, а позволяют почувствовать. Это было смешно, но однажды, на каком-то мероприятии, когда они зашли чуть дальше любезных кивков, у них состоялась полноценная (по времени проведения) беседа об искусстве раннего модерна. Они пытались говорить о живописи, музыке, на странной смеси датско-немецко-русского с английским. И Бромхед, это притягательный англичанин с милым шармом, протянул ему ириски: — They’re made from Harrods. Sweet. Too sweet, maybe. И Олег, уже слишком разгоряченный разговорами о высоком, был просто не в силах удержаться от иронии: – Липкое – это неплохо. Никто не уточнил, о чем речь, но Гордиевский взял конфету. О, если бы отец знал! Каждый делал все, чтобы не показать собственное нетерпение, ведь осторожность была не просто техникой в полупрозрачном мире шпионажа, где каждая тонкая нить полотна имела важнейшее значение, и главное было не расплести полотно хитросплетений игры. Их встреча после корта – танцы в темноте, где каждый знаком с техникой партнера только теоретически, и один уже строит догадки, станет ли вербовщик жертвой, а второй уверял начальство, что британцы ходят в хиро. Бромхед был необычайно… удивительным в шпионской горячке во время встречи в ресторане, но его дружелюбие и открытость – прекрасная дымка, окутывающая их дуэт, где Олег пытался себя убедить, что этот разговор есть нечто иное, как проявление чистосердечной заинтересованности. Его окутывали сводящие спазмы от предвкушения предстоящей своей полной отдачи в чужие руки. Словно в те долгие ночи бесед с Капланом, таких же заговорщицких, и Гордиевский смеется, когда разговорчивый англичанин пытается отвечать ему беспорядочной смесью, выхватывая из трио самые яркие партии языковых инструментов. Люди так редко говорят то, что думают – в обществе это почти неприлично. И Олег, растроганный, смог вполне рассудительно намекнуть - он утаит часть правды, сделав ее только их. Для настоящего джентльмена это должно быть убедительней самый разгоряченных заявлений. И это был шанс, настоящий, но англичанен… исчез. Так все и закончилось. Гордиевский ждал - дни превращались в недели, - напряженно вслушиваясь в тишину, но ответа так и не последовало. Позже, его настиг праведный гнев, но эта ярость оказалась бесплодной: сбежавшего вербовщика не вернуть криками в пустоту. Единственной милостью стало то, что буря эмоций дала выход накопившемуся напряжению. Теперь, за своим посольским столом, он лишь временами задерживал дыхание, позволяя себе короткий, сдавленный вздох. Эта странная тишина оказалась нелепием, где один терзается догадками, а другой уже увлекся новыми комбинациями, испугавшись слишком очевидной простоты начала. У них случилась разлука, глупая, но именно она должна была решить будущее связи их работы, дав тем несмелым попыткам кануть в лету, или побудить чувства желания с новой силой. Потому что в шпионском мире ничего не бывает просто и гладко, а любая ошибка стоит жизни. Теперь Олег знал, что именно он хочет. Возле углового столика было окно, в которое пробивались дневные лучи, подобные тем, которые были при его возвращении в Копенгаген. Только более тусклые, не проливавшие свет на недалекое будущее. Ибо эта встреча являлась ничем иным, как последней проверкой, которая должна окончательно покончить с затянувшимся процессом ухаживания. Им принесли напитки. В делах людей бывает прилив; если воспользоваться им в высшей точке, он приведет к удаче. Его не испугал строгий тон Бромхеда, пытавшегося знанием об удостоверении сотрудника КГБ уличить его в какой-либо провокации. – Вы из КГБ. Нам известно, что вы работали в Первом главном управлении по линии “C” – в самом секретном из ваших отделов, который управляет нелегалами по всему миру. Он лишь удивился. Представление “Мышеловки” приближалось к своему финалу. – Вы готовы разговаривать с нами о том, что вам известно? Гордиевский молчал. Они из него хотят извлечь звуки; они будто его лады; они хотят вырвать сердце его тайны; они хотят прощупать его от самой низкой его ноты до самой вершины его регистра. – Скажите, кто там у вас является заместителем резидента по работе со средствами массовой информации, кто отвечает за курирование агентов? Лицо Олега само расплылось в широченной улыбке: – Это я. Сердце Олега отдавало стуком глубоко внутри. Часто и громко. Он кивнул на просьбу британца о встрече без свидетелей, и полностью отдаваясь радостному порыву, словно пассии произнес признание: его законница в неведении. В тихом углу копенгагенского отеля произошло соединение всех первоисточников его бунта. Агент Санбим перешел Рубикон с особой прямотой, свойственной его характеру, в одночасье сделавшись с англичанином чуть ли не коллегами. Конечно, Гордиевский не знал о бушевавших сомнениях на южном берегу Туманного Альбиона. И если его непреодолимое желание натолкнулось на препятствие в виде истекающего времени куратора, он видел его искреннюю заинтересованность, верил в нее. Это было сродни собственной колеснице на вершине Капитолия. Они достигли того уровня общего взаимопонимания, но еще терялись на пути к постижению конкретного разговора. Бромхед, как истинный джентльмен, сам подобрал им место встречи, чтобы обезопасить агента, сам отвел его в оперативную квартиру. Тогда, идя по заснеженной улочке Шарлоттенлунде, Олег не испытывал страха. Его охватило предвкушение, которое появляется во время триумфального шествия. Похищение казалось ему вздором, на который этот высокий человек закутанный в шерстяное пальто не был способен. Гордиевскому протянули виски с содой, заботливо осведомившись о времени, находящимся у них в наличии. – Около получаса. Их авантюра была опасна в самом зародыше, но что-то подсказывало Олегу, что в данный момент, в квартире секретаря миссии МИ-6 в Копенгагене, рядом с этим необычным англичанином, опасности не было. Ее и не могло быть, если взвешенно подумать. На смеси языков они беседовали о культуре и музыке, никогда о личном, и когда Бромхед, спотыкаясь, пытался объяснить дальнейшие действия по передаче курирования Олега другому человеку, Гордиевский почувствовал что-то колкое. Глубоко сокрытая истина всегда лежит в бездне. Нет уж, для излияния души необходимо говорить четко, понятливо. Олег держал свою скромную улыбку как мог, позволяя поцеловать себя в ночи Гефсиманского сада. Синий, вечерний фон, словно написанный на сырой штукатурке. Попытка сохранить что-то для вечности. Взгляд глаза в глаза. Они расстались, не обговорив ничего более конкретного. Тема денег не поднималась даже в мыслях; проблемы безопасности были обойдены стороной. Гордиевский умолчал о мотивах, наверное, он бы и не смог окончательно обнажиться перед Бромхедом после такого. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Эту мудрость немецкого народа Олег считал вполне состоятельной. “Вам он понравиться” прозвучало натянуто, будто Бромхед не питал иллюзий. Встретившись возле мясной лавки, Гордиевский был отведен своим англичанином в квартиру. И ему стало не по себе. Вполоборота перед ним стоял крепко сложенный, обладающий явно недюжиной силой мужчина. – Guten Abend, Agent Sunbeam, – церемониально прозвучал голос нового куратора. Лавровый венок был снят с головы Гордиевского, из экстаза он окончательно вернулся в реальность. Перед ним предстал угрожающий адвокат из Земли гор и туманов – Филлип Хокинс. Вместе с прощальным рукопожатием Бромхеда квартиру покинуло то теплое чувство, устанавливаемое между двумя умами. Начались настоящие шотландские холода. Словно судья, Хокинс указал Гордиевскому на место посадки, резко взмахнув рукой, и сам быстро усаживается напротив. Где-то в груди Олега тлела надежда на скромные слова поддержки и поздравления с принятием судьбоносного решения, но на него грянул ливень из конкретных вопросов. Нет, это все был сон, глупая шутка. Сейчас этот шотландец улыбнется (если его строгое лицо способно на улыбку), по крайней мере, приободрит его легким кивком. Но эта процессуальная порка продолжалась. В Бромхеде Олег видел то единение душ и умов, способное удержать его на плаву посреди моря обмана. Шпионский мир – сложное лавирование между ложью и правдой. И если человек целенаправленно, как сам Олег, ради идей гуманизма, решает вступить в эту морскую пучину… он явно не заслуживает допроса с пристрастием. Это была ужасная, соленая конфета, не идущая ни в какое сравнение с предложенной Бромхедом. Тягучая и Олег был не в восторге от этого. Этот церемонный человек не может олицетворять истинный дух английской разведывательной службы! Как только Хокинс взял передышку, Гордиевский поднял руку: – Я хотел бы обозначить ряд моментов. Мое согласие работать будет зависеть от трех, всего трех пунктов… Хокинс захлопнул рот в оскорбленном шоке. Эталонный опрос свидетеля в его воображаемом зале суда дал сбой. И это было немыслимо, кричал весь его вид. Он лишь пробурчал: – Я постараюсь передать Вашу просьбу, агент Санбим. Первый контакт – язык не поворачивался назвать удачным. Эмпатии сложно было произрасти на столь сухой почве, но уважение могло дать плоды. Их ежемесячные тайные свидания в пригороде были ужасно выверены, и в этой дотошности была своя извращенная забота. Хокинс относился ко всему чрезвычайно серьезно, тем более к безопасности своего агента. Гордиевский утешал себя, находя в их взаимодействии экзистенциальный смысл. Он был готов повторить судьбу Христа, входящего в Брюссель, полный абсурда. Даже если вместо прекрасной Европейской столицы будет Москва. Но сейчас ему в руки вложили слишком обстоятельную записку на немецком. Столь точное описание нелегальной сети, дословно повторяющей слова Гордиевского, было невозможно воссоздать по памяти. Ни одной пропущенной детали. Филлип сжимал кулаки. Олег отодвинул кружку с холодным чаем. Конечно Гордиевский догадывался о наличии микрофонов, но такая нагловатая просьба о просмотре стенографирования… Он внимательно смотрел на шотландца, и этот упрямец продолжал елозить на месте. Через его эмоциональную аскетичность пробилась дрожь, которую Олег, благодаря их процессуальным заседаниям, научился различать. Журнальный стол не казался сейчас широкой разделительной плоскостью, он смог протянуть руку к галстуку. Этот мужчина с аскетичной внешностью пресвитерианского священника только отдернулся, но не позволил себе вскочить или начать взывать к помощи – разве можно считать мучителем Олега? Его самого толкнул в британские объятия жестокий внешний мир, а приняли его холодные руки шотландца. Холодные и сухие, не те, что были у Бромхеда. Кружка все же разлилась на пол. О, если бы отец знал!