Воды Нод-Края

Остатки красных волос нестерпимо жгут затылок, служат постоянным напоминанием о прошлом, о настоящем, о будущем – о смерти. Остальная голова Иллуги седая. Он выдыхает облачко пара изо рта: зима в Нод-Крае выдалась пробирающе холодной. Особенно это ощущается здесь, на туманном острове с одиноким маяком; Иллуги задумчиво упирается взглядом в тлеющий силуэт Пирамиды на горизонте. Смерть подкрадывается внезапно: Флинс материализуется за его спиной даже тише, чем обычно. Привычное синее пламя его фонаря лижет чужую спину, неспособное согреть, но всё равно задевает краешек души. – Добрый вечер, молодой господин Иллуги, – он слегка наклоняет корпус, когда гость оборачивается; видит, как едва различимо дëргается кончик его брови после чересчур формального обращения. Сужает глаза – чувствует, что сегодня Иллуги не так жизнерадостен и не склонен к спорам. – Рад тебя видеть, господин Флинс. На покрытый паутиной мрачных легенд остров обычно заглядывают либо любопытные, либо нуждающиеся в помощи путники. И Иллуги, последнее время зачастивший, появляющийся вот так – на каменистом берегу, незаметно для единственного обитателя острова. Но Флинс всегда замечает заранее, всегда видит больше, чем кажется. Воды Нод-Края шуршат под ногами, натыкаются на тяжёлые сапоги ратников и почтительно отдаляются. Больше здесь не раздается ни звука, словно под стеклянным колпаком. Иллуги вслушивается в тишину, повисшую между ними. Кирилл вслушивается в Иллуги. «Сколько в тебе человеческого?» – спросил однажды Иллуги. «Достаточно, чтобы казаться», – подумал тогда Флинс, но оставил вопрос без ответа, лишь прикрыл глаза и сделал глоток вина. Сейчас он сказал бы по-другому. «Столько, сколько тебе нужно». – Ты, должно быть, устал с дороги. Позволь мне сопроводить тебя до моего скромного жилища и предложить отдохнуть и освежиться. Иллуги с трудом отрывает взгляд от линии горизонта и переводит на лицо Кирилла. Останавливает взгляд на тëмных кругах под глазами, совсем неподходящих его утонченной внешности и белеющей в полутьме коже. Кивает. Шуршащие волны остаются в одиночестве, провожая светоносцев мерцанием отражения настоящей Морозной Луны. Иллуги знает, что не должен убегать. Хотя бы от самого себя, от навязчивых мыслей о собственной слабости, от животного страха смерти. Ратники сталкиваются со смертью часто: во многих уголках Нод-Края покоятся в могилах храбрые светоносцы, защищавшие своих родных. Смог ли он защитить достаточно людей, чтобы оправдать их жертву..? Кладбищенская прохлада внутри маяка дрожью проходится по оголённым плечам Иллуги. Он все никак не привыкнет к крайнему аскетизму Флинса, с которым трудно смириться обычному человеку. Флинс ведь точно далек от всего людского, хотя поначалу и кажется, что он просто нелюдим... Впрочем, в Нод-Крае не принято расспрашивать о прошлом. – Воды? Или, может, вина? Боюсь, мне больше нечего предложить, – хозяин ставит на стол две бутылки и один стакан. – Что предпочитаешь, молодой господин? Иллуги слегка фыркает и закатывает глаза. – Кажется, если я не зайду к тебе неделю-другую, у тебя закончится и это, – он вынимает пробку из бутылки с водой и наполняет единственный стакан почти до краëв. – Некому будет пить, если ты не будешь заходить ко мне. Без твоего фонаря, боюсь, мой маяк окончательно погрузится во тьму, – Флинс всегда знает, как смутить любого коллегу и товарища, но хмурый взгляд Иллуги нравится ему больше всего. Нравится, как кончики ушей сливаются с красными волосами. Но сегодня Иллуги лишь отмахивается и со вздохом садится на предложенный стул. – Сегодня ты не в духе, молодой господин? – Немного, – он по привычке тянется к шраму на шее, но отдëргивает ладонь. – Сегодня ровно десять лет с того дня. Я не хотел оставаться... один. Флинс ощущает пульсацию чувств, скрытых за этими словами. Боли, одиночества и чего-то ещё. Стыда? – С радостью составлю тебе компанию. Может, налить вина? – он забирает уже опустевший стакан и, изящно приподнимая бутылку, с мастерством опытного лакея наполняет его желтоватым вином. Одуванчиковое: господин Варка угостил при прошлой встрече. – Крепкое? – отвечает вопросом на вопрос Иллуги, обводя взглядом фигуру Флинса. Без своего плаща он кажется ещё более утончённым. – Недостаточно, чтобы забыться в опьянении, молодой господин, – он смотрит Иллуги в глаза; тот благодарно прикрывает веки. Кирилл знает, что он не хочет забывать даже на миг – в Кирилле достаточно человеческого, чтобы оценить груз его потери. В Кирилле достаточно человеческого, чтобы аккуратно стереть стекающую рядом с родинкой слезу, достаточно, чтобы заправить седую – после тех самых событий – прядь за ухо под лёгкий перезвон сережки. Иллуги молчит. – Если ты думаешь, что смерть твоих родителей и отряда ратников в тот день была чем-то кроме проявления любви, то ты ошибаешься. Иллуги поднимает на него удивлённый взгляд. Любовь – слишком эфемерное понятие, слишком перебивающее своим духом понятия долга, ответственности, жертвенности. Любовь – совсем не то чувство, с которым идут на смерть. – Я знаю, о чём ты подумал, молодой господин. Может, мне не свойственны такие сентиментальные речи, но тебе стоит подумать над этими словами. Ты сам защищаешь Нод-Край от Дикой охоты из-за любви. – Любви? – хриплым голосом переспрашивает Иллуги. – К родине, к старику Никите, к жертве твоих родителей – ради тебя. Поэтому не стоит корить себя за чью-то любовь, – Флинс забирает из чужих рук опустевший стакан, неосторожным движением выплескивает остатки вина внутрь и выпивает сам. Горечь алкоголя и сказанных слов теплится на кончике языка. Он не знает, как ощущается любовь внутри его головы. Желание вывернуть душу, показать истинного себя, чтобы он коснулся синего пламени и сгорел в нём без остатка? Вероятно, для "человеческого" понимания любви это звучит странно. – Спасибо, Кирилл, – Иллуги касается шрама, прикрытого воротником. На его теле осталось слишком много напоминаний о прошлом, о котором он не имеет права забывать. Любовь для него – осветить, прижать, согреть, утереть его слезы и вместе двинуться дальше. Вот только Флинс не плачет – кажется, и не мëрзнет тоже. Только едва-едва улыбается и смотрит пустыми туманными глазами прямо в душу. Тепло выпитого вина ощущается где-то в груди, совсем немного расслабляет зажатые мышцы. Иллуги думает о том, как жалко он выглядит, протирая рукавом покрасневшие глаза. Флинс думает, что это по-человечески очаровательно. – Останешься на ночь? Твоё присутствие согреет промозглую сырость моего маяка, – губы Флинса трогает почти незаметная язвочка-ухмылка. – Или молодой господин не остался впечатлён разговорами о любви? В попытке засмеяться Иллуги хлюпает носом. Флинс приближается к его лицу, долго-долго всматриваясь в потемневшие глаза. Взгляд Иллуги тяжелеет. Кирилл отодвигает его чëлку и целует в лоб, оставляя после прикосновения могильно холодный след. Целует прикрытые веки. Синее пламя разгорается с новой силой, словно напитываясь этой пародией на человечность через поцелуи и разговоры, чтобы он и дальше мог быть таким – понимающим, чувствующим, нежным. Таким, каким он нужен Иллуги. Луна задумчиво проглядывает сквозь туман, но иллюзия её света все никак не достигнет маяка. Редкие снежинки кружатся в воздухе, покрывая, словно пылью, все разговоры о любви и о смерти. Сегодня не случилось ничего особенного: лишь для единственного выжившего в бойне десятилетней давности мальчика – теперь уже мужчины – кое-что в жизни стало понятней. И пусть седина и шрамы останутся с ним до конца жизни – недлинной, но посвящённой близким, он уверен, – эта жизнь будет полна любви. Тихие волны Нод-Края шуршат о берег, как и сотни лет до этого.