matushka

Как звучит абсолютная тишина?  Как момент после битвы, когда напитанный кровью врага клинок дрожит, истекая водяными слезами?  Или как момент перед выстрелом, когда натянутая тетива резонирует с ударом сердца, вдох, выдох, вдох, тишина - выстрел. Или в момент, когда разогнанное тело испытывает катарсис, никак не связанный с победой в сражении - чистое, свободное удовольствие от падения - и вода окутывает все тело, поглощая, глуша под толщей даже биение сердца. Тихо ли там, в глубокой, темной воде, которой нет конца и края и ты сам - вода, ты сам не имеешь уже формы, ты сам и конец и безграничье.  Нет.  Абсолютная тишина только здесь - где залитый солнцем снег режет до слез глаза - и некуда даже взгляд отвести, ведь посюду только бело, бело, бело.  Здесь это никогда не цвет траура. Только чистоты. И эта чистота хрустит битым стеклом под подошвой его сапог, столько раз наступавших на чужих землях в кровь, что липкие следы должны тянуться за ним сюда вереницей. Но он оборачивается на протоптанную тропу - и там только белые отпечатки на белом. В этой тишине единственная кровь, что он слышит - гонится внутрь и наружу сердца, вниз и вверх по телу.  Греет пока что.  Или всегда. Его всегда греет лишь кровь. Своя ли, чужая, зависит от взгляда.  Есть человек, сказавший недавно, что его горячее сердце - драгоценный камень, что нужно беречь. И поэтому ему кажется, что он оставил сердце этому человеку и сказал, на, храни, раз ты так ценишь камни и разбираешься в них, раз ты такой весь из себя мудрый, взрослый, разглядел, увидел, на, забирай. Держи.  И может быть, его сердце и впрямь теперь хранится там, на берегах, где снега не бывает, а кожи касается только невесомый теплый дождь над деревней, пахнущей чаем. Если чайные листья неаккуратно взять в руку и чуть сдавить - они крошатся. Так же, кажется, крошится и его сердце, как сухой чайный лист, сжатый в умелой руке. Так же крошится - чтобы раскрыться, наполниться дыханием, цветом, теплом, расцвести.  Здесь не цветет ничего.  Здесь тишина черных веток на головой как корона, как непробиваемый щит между ним и ложным небом. Он пробирается по узкой тропе вглубь леса и не слышит даже птиц - в застывшем, дрожащем холодом воздухе, дыхание оседает мельчайшими кристаллами льда на кроваво-красном шарфе, закрывающем лицо. Идет снег, такой мелкий, что его едва видно, как бывает с частичками пыли на солнце - тоже как чье-то замерзшее дыхание. Ее дыхание. Оно в солнце, лениво пробивающемся сквозь снежные платья елок, оно в снежинках, в режущем глаза до слез блеске снега, оно в абсолютной, оглушительной, плотной и одновременно невесомой тишине.  На меховой воротник ложится белое - и он тоже чувствует себя уже частью леса - растворенный в тишине, среди спящих глубоким сном высоченных деревьев, чьи души трещат в глубине стволов от холода, чья кровь дремлет до весны, когда она расцветет ярким цветом на ветках. Он тоже как будто засыпает, поступь мягкая, неторопливая, руки прячутся под шубу, в глубоких карманах отогреваются - где еще он мог быть бы так безоружен? Так беззащитен, так открыт. Так - в безопасности.  Единственное яркое пятно - алый форменный шарф вокруг шеи, пусть здесь и сейчас только чтобы согреть лицо, спрятать потрескавшиеся губы, сохранить тепло дыхания - но вечное напоминание о том, кто он такой.  Пусть деревьям вокруг и наплевать. Сколько крови на его подошвах и где его сердце.  Всего на минуту он задумывается о том, так ли это. Может ли он быть здесь - заслуживает ли ступать по этому чистому снежному ковру он, оставивший сердце в другой стране, в чужих руках, вонзавший в живых свои клинки столько раз, что нервно сжатые пальцы в карманах так тяжело разжать. Достоин ли он вернуться сюда, можно ли ему быть растворенным в этих чистых тихих объятьях? Или… С ветки сыпется снег, взметнув в воздух сноп ледяных искорок и мелькает в сугробе рыжий хвост. Еще одно яркое пятно в монотонной тишине.  Они смотрят друг на друга молча, дистанция как на дуэли. Рыжий хвост шуршит по насту, рыжие уши неподвижны. Он в ответ смотрит, не моргает, кулак в кармане инстинктивно сжимается - а потом она медленно идет навстречу - лапы едва касаются земли - и его сапоги тоже делают шаг, другой - пока разжатый кулак не ложится между рыжих ушей, стряхивает перчаткой мельчайшие блестящие частички снега.  —Здравствуй, здравствуй. Ждал меня? - спрашивает он больше сам для себя, сам у себя. Ждал ли его здесь кто-то, ждет ли что-то.  В шуршании ладони и шуршании веток как будто слышится в ответ шепот. Просто ветер. Он приспускает шарф, прислушиваясь, лисица тоже поводит ушами.  И где-то в редких солнечных лучах, среди веток и проблесков неба, он слышит тихое, холодное до пара изо рта, до стынущей насмерть в венах крови, до треска на сухих щеках. Яша, Яша, Аякс… Он оскальзывается, бежит вперед, навстречу, падает ладонью в сугроб по локоть и кругом только снег, снег, ветки и тишина, - и когда он видит Ее, она стоит на опушке в лучах зимнего солнца, сотканная изо льда, почти прозрачная, обжигающе холодная, обжигающе красивая.  —Ваше Величество, Ваше Величество, - ее объятьях такие мягкие, такие холодные, что кровь внутри поет, закипая. Поет, разгоняя по всему его уставшему от дороги телу холод, настоящий, живой, колющий кончики пальцев, уши, щеки. Холод, горячими слезами стекающий, наконец, по раскрасневшимся щекам, пока он бормочет, чувствуя ее мягкое объятье, прохладой стекающее по спине, - Я знаю, знаю, что Предвестникам нельзя плакать, даже на похоронах, даже надевая траур, но я, я… —Аякс…, - слышит он в бликах солнца, в стволах деревьев и вглубине родной ледяной земли под подошвами. —Всегда должны высоко держать голову, всегда должны… —Аякс… —Но мне столько нужно рассказать, я встретил человека, матушка Царица… Она смеется, мельчайшими льдинками взлетая в сияющее солнцем зимнее небо и ее холодные объятья - самое горячее, что он чувствует на месте, где должно быть его сердце.  —Я дома, я так… Он вдыхает тишину полной грудью. Зимнюю тишину, оставшуюся после ее смеха, и пальцы ловят снежинки, кружащиеся вокруг, когда он выходит на опушку, глазами цепляется за дым из печных труб и огоньки там, за покрытым ослепительным снегом бескрайним полем, там где… —Меня ждут дома.