Справедливо

​      В целом, этого стоило ожидать. И нет ничего удивительного ни в ноже, летящем в мою сторону, ни в ковре из костей под моими ногами.  ​      Стоит отметить, как быстро и четко движется он во время атак, как он сосредоточен, как пылает слабым светом его душа, удивительная, в виде мишени. Мелькающее грязно-синее пятно силуэта чересчур явно на сером фоне его родной вселенной. Серый снег, серое подобие неба, серые пустые дома, некогда полные криков боли, страха, отчаяния. Это было приятно. Это было ужасающе. Это было выгодно.  ​      Все же мое терпение не бесконечно. Задетой ножом кофты, если кучу слизи можно так назвать, было достаточно, чтоб мельтешащее создание отлетело в дерево. Хруст. Даже не понятно, костей ли, древесины? Обезвреженное тело припорошило снегом с ветвей. Надо бы осмотреть на наличие ущерба. Капюшон жалобно стонет под весом груды костей, аккурат под щупальцем вырисовывается дыра.  ​      Здесь тихо. И тишина вовсе не гнетущая, не расслабляющая. Пустая, безэмоциональная, не имеющая никакого смысла. Никто не перезапустит этот мир, и никто не наполнит его жизнью, ибо, я уверен, синие нити будут быстрее нелепых «сил добра». ​      Но судьба пустых миров меня не касается и не желаю, чтоб касалась. У меня есть дела поинтереснее: например, скелет без сознания, летящий в только что открытый портал. Надо бы найти ему новую куртку.       Особняк, темный, тихий, пустой, с единственной жилой комнатой, и то наполовину, ибо быть долго без дела – не моя прерогатива. Слой пыли грозовыми облаками пушились в полосе тусклого света от внезапно открытой двери, от каждого взмаха щупалец в пространстве. Кровать вскрикнула под весом тела и вновь замокло все. Даже никчемный ветерочек за грязным окном не посмел потревожить шаткий мой покой. Если это странное чувство можно назвать покоем. Какое чувство? Если б я знал…         Три дня. Три ебаных дня пришлось сидеть на одном месте и ждать, ждать, ждать, пока новоиспеченный заложник проявит себя, выйдет хотя б ради еды. Но ничего. Приручение не может проходить быстро.        Травм, кстати, с нашей первой встречи у него не осталось. Лишь одна нелепая трещинка, которая сама, наверняка, затянулась.       Треск камина, теплый свет отрезается жесткими тенями кресла, стола. Впервые безмятежность дома показалась мне неправильной. Почему от этого создания не исходит никаких чувств? Когда он устраивал бескомпромиссную резню, за туманом негатива я даже не обратил внимания на полное равнодушие убийцы. Причем абсолютно не напускное.​       Обжигающий чай по пальцам отрезвляет, когда наконец за несимметричной аркой прохода появляется силуэт. Блик от красной души обрамляет кисть, прикрывающую непривыкшие к свету глазницы.       — С пробуждением. — Я пододвигаю к нему тарелку с какой-то паучьей булкой. В ответ закономерная тишина.        Он садится аккурат справа, в слепое пятно. Специально ли?        Глазурь на круассане мириадой звезд отражает огонь камина. Крошки сыпятся мимо тарелки на пол. Специально.        Невольно взгляд задерживается на его душе. В прошлый раз она выглядела как-то иначе. Более… дёргано?       ​— Как работает твоя душа? — срывается с языка.       — Иди нахуй.       Тарелка в дребезги. Теперь пол больше похож на нелепую ловушку ребенка. Силуэт вновь показывается в проходе и исчезает во тьме.       Справедливо.         Я не то, чтобы не ждал его появления в углу своей комнаты. Я изрядно охуел от скрипуче открывающейся двери, от красного огонька во мраке ночи, в целом, – от наглости выходки незваного… заложника.        Он же безмятежно оглянул меня пустыми глазницами. Капля чего-то черного ударилась об пол.       — Еще шаг, и ты полетишь вон. — Тон моего голоса прозвучал не угрожающе, отнюдь. Скорее капризно. Неправильный образ я представляю. Животное должно бояться, чтоб чувствовать авторитет.        Но он послушно осел около входа, качнув головой. Дверь услужливо закрыли – не пришлось просить.        Я вновь открыл книгу.        А он не безнадежен.          Портал явно не вовремя открылся в какой-то вселенной. Если раньше я пытался запоминать хотя бы их названия, то теперь не обременяю себя и такой заботой. Лишь немногие достойны отдельного внимания. И одно такое немногое заперто в замке в драной куртке.       Нити мицелием заражают пространство, не давая и шанса на сохранение кого-то живого. Раньше Эррор действовал немного иначе: не так старательно и чисто. Видимо, появление Омега-таймлайна неплохо его выбило из привычного ритма. Будем честны, и меня тоже.       Мы молча встречаемся взглядами.        Эррор не атакует.       Я не провоцирую.       Нити услужливо освобождают очередного Санса, с которого щупальца тут же срывают кофту. Но аккуратно. Не хочется порвать еще одну.       Я киваю.       Эррор кивает в ответ, и синие узы вновь опутывают напуганного монстра. Приятная эмоция – страх. Жаль, что продлится она недолго. Но наживать такого врага не хочется, потому безмолвно отступаю в свой особняк.       Все равно от разрушения одной из бесконечности вселенной ничего не изменится.        — Одевайся. У меня есть одно задание.       Его расслабленная фигура почти стекла с кровати. Свет души красным рефлексом растекался по черной водолазке, по костям угловатых колен, подбородка. В комнате стало заметно менее пыльно. Он что, наводил порядок?       — Какое? — Порванная куртка со слипшемся мехом комком свернулась на краю кровати. Ломаная линия плеч вновь скрылась под объемной вещью.        — Задача: принести как можно больше страданий. — Кромка портала разрезала темное пространство комнаты. — Ограничение: никаких убийств.       — Так неинтересно. — Я аж вздрогнул. Он умеет незаметно подкрадываться.       — Заплачь еще.       — Я уже, — и он стер одну из струек, сочащихся из глазниц. Какая же у него идиотская ухмылка. Раздражает.         Он отличный боец. Изящные увороты от языков огненной магии, уверенные, устойчивые. Атаки всегда по определенной цели. Непредсказуемые, но точные. Он почти не промахивается. Эмоции не затуманивают его разум, нет ни страха, ни сожаления. Ни сомнения.        — Как тебя зовут?        Щупальца смыкаются на шее ребенка, плачущая коза в крике умоляет прекратить.        — Киллер.        — Найтмер.       Дитя летит в закрытую дверь. Ворох костей – и двери нет, лишь хрустящий снег под кроссовками, как выяснилось, Киллера, лишь холодный ветер, несущий чужую боль, приторной негой растекающуюся по телу. Я не прогадал с выбором подчиненного.         — Ты неплохо поработал.       Убаюкивающий мрак замка охотливо схлопнул за нами портал. Родная пыль клубилась под голубыми кроссовками, отбирая цвет.       Первая совместная вылазка прошла не просто хорошо, она прошла идеально. Не надо было командовать, ограничивать, заставлять. Без слов, один взгляд, один жест – и глазницы, полные безумия, и действие, будто отточенное годами тренировок, безупречно верное. Подходящее.       — За такое полагается награда, — нехотя признаю я и опускаюсь в кресло. — Чего ты хочешь?       Он садится на пол, не напротив, справа, так, что в поле зрения попадает лишь очертания колена и руки, на которую тот опирается. Приходится сильно разворачивать голову, чтоб видеть его всего.       Молчит, вертит в руке нож. Разворачивает наискось, и я встречаюсь со своим внимательным взглядом в отражении лезвия.       — Я хочу узнать, где я, кто ты и чем мы только что занимались.       — Много хочешь.       — Но я же заслужил, — разворот ножа и в отражении уже его хитро ухмыляющаяся мордашка.        Справедливо.       — Я – кошмар во плоти, властитель негатива. Сейчас мы в моем замке, в одной из далеких, забытых, заброшенных вселенных. Ты же знаком с концепцией мультивселенной? — в ответ кивок. — Только что мы занимались самым приятным процессом из возможных – причинением страдания.        — И зачем мы этим занимаемся?       Киллер, развернувшийся ко мне, пронзительной пустотой глазниц, казалось, пытался заглянуть ко мне в душу. Никогда не думал, что кто-то, кто даже зрачков не имеет, может так смотреть. Причем во взгляде нет и толики сомнения в моих словах. И хорошо. Не придется лишний раз объяснять и доказывать что-то.       — Ради моей силы. Чем больше боли и несчастья, тем я сильнее.  Он хмурится, медленно опускает голову. Голос чуть заметно сдавленный.       — То есть… Мы злодеи ради… злодейства?        — Можно и так сказать.       Секундная заминка неприятно засадила где-то в душе. Что это за чувство?       — Это пиздец. — Он вновь поднимает свои пустые глазницы и вновь выжигает мне ребра своим взглядом.       — В целом, если тебя такое не устраивает, я могу вернуть тебя в твою пустую-        — Это пиздец как весело! — И лицо Киллера озаряется широчайшей улыбкой, сквозящей полнейшим безумием.        Оу.        — Получается, вы мой Босс.  Он игриво растекся на полу, продолжая вертеть в руках нож.       — Босс?       — Ну «Господин», или «Хозяин», или «Повелитель» слишком длинно. В бою сложно проговаривать. А «Босс»короткое и удобное.       — Как хочешь. У меня нет особых предпочтений.         ​— Выйди.       ​Расслабиться в тишине опять не вышло. Я в целом перестал сталкиваться привычным бархатом покоя. Даже в собственной комнате.       ​— Босс, я не буду мешать. ​      Киллер усаживается, можно уже сказать, в его угол, окруженный стопками книг. Как давно он притащил сюда подушку?       ​Выдох. Стоит признать: за месяц сосуществования бок о бок я уже привык к его перманентному присутствию. За особую наглость Киллер, конечно, получал, но лишь поначалу. То ли перестал наглеть, то ли из-за его великолепной работы я научился закрывать глаза на такие мелочи, как слежка из темных проемов особняка, как незаметное подкрадывание в слепую зону, как пустая болтовня за ужином. Как нахождение в моей комнате.        ​Я отложил сборник сказаний на тумбу. ​      — Зачем ты это делаешь? ​      Киллер отвлекся от перелистывания страниц какой-то книжки с вершины стопки. Скучающий вид стерся с его лица. Он поднял на меня глазницы.       ​— Я про твою внутреннюю мотивацию. Ты меня не боишься, значит, подчиняешься не из страха. Ты бесчувственный, — мне показалось, или он чуть поморщился? —  и никакого удовольствия от причинения боли не получаешь. Я в целом не могу тебя прочитать, — признался я, сам удивившись откровенности. — Так ответь:зачем? ​Молчание. Он красноречиво захлопнул книжку и прикрыл глазницы.  ​      — А я вас понимаю? — на выдохе. — А я могу вас читать? Вы не закрытая книга, вы запечатанный в сталь пятисотстраничный том. Но я же не рвусь за ломом. ​      Он отвернулся к полке с древними мифами, водя пальцем по истрепанным корешкам.  ​      Справедливо. Я не удосуживаюсь объяснять свои поступки, меня в целом моральная близость не интересует. Так почему я требую ее от Киллера, если как подчиненный он меня полностью устраивает?  ​      Спустя пару часов очередная прочитанная книга отправилась в стопку таких же. Надо принести в комнату еще один шкаф: груды книг мешают под ногами и рушатся от любого неаккуратного движения щупалец.  ​      Уже на выходе замечаю, как Киллер, клубочком свернувшийся и черепом на полку опершийся, шумно сопит. Щупальце невольным движением стягивает с кровати плед, накрывает, укутывает спящего. Все же в комнате прохладно. ​      Но стоило выйти, тихо прикрыв дверь, как ударило первое осознание: что он себе позволяет? Точнее, что я ему позволяю? Правильно было встряхнуть его, вышвырнуть из спальни. Показать, что не все ему можно, что запреты никто не отменял. Второе осознание было больнее: Киллер тоже меня приручает. Проверяет границы позволенного, медленно, но уверенно их сдвигая так, как удобно ему.  ​      Стул летит в стену. Как он вообще посмел управлять мной?! Вымытые после ужина бокалы слетают со стола. Осколки звездочками осыпают пол. Дежавю.       Ярость, сиюминутная, растворяется, позволяя рассуждать.        Да, Киллер тоже играл в хозяина, ставя свои желания и правила поверх моих. Да, это неплохо подрывает самолюбие. Но если посмотреть на ситуацию холодно: все же он не был наглецом. Киллер никогда не лез туда, куда я не позволял. Любая его выходка происходила с моего молчаливого одобрения. Так почему же я теперь гневлюсь? Нелепо.       Сопящий клубок благополучно стек на подушку. В целом, он ведь не мешает. Будить и гнать нет смысла.       Уже в постели вспоминаю про разбитую в зале посуду. Плевать. В замке за чистоту не я отвечаю.