Грех и соль

      Их семейство жило в этом городе уже довольно долгое время, можно сказать — испокон времён, однако для местных жителей всё также оставалось чужим и непонятным. В этом городе всё было ярким и кричащим: везде цвела жизнь, на каждом углу стояли лавки торговцев, а зрелищные места работали, кажется, постоянно. Елизавета же с мужем вели довольно уединённый и весьма спокойный образ жизни: исправно молились, вырастили прекрасных дочерей, всегда принимали странников и обильно подавали милостыню. Их можно было бы назвать идеальной семьёй, если бы не одно но…       Лиза встретила её на местном рынке в один из торговых дней. Зелень глаз, похожих на драгоценные камни, взяла в плен с первого взгляда, а аромат каких-то неизвестных масел и трав дурманил издалека.       Женщина, заметив робкие взгляды, игриво улыбнулась и слегка толкнула плечом Лизу. Они встретились в день, когда всё было таким же, как всегда: солнце передержало песок, сделав его почти раскалённым, пахло жарой и зеленью от лавки торговца, откуда-то едва заметно тянуло хлебом, а вокруг плотным роем жужжали чужие разговоры и крики зазывал. Всё было таким же. А стало иным, когда округлое плечо незнакомки коснулось светлой туники Елизаветы. Ей не следовало поднимать глаза. Но секунда, миг — и зелень смешалась с голубым. Только вот… Чернота разлилась в чужих глазах неожиданно, будто вспышка, оставившая после себя кляксу ночного неба. И Лиза дёрнулась, испугавшись. А незнакомка едва слышно засмеялась, колюче-колюче, физически ощутимо. Её чёрная туника колыхнулась неизвестно откуда взявшимся ветром, когда она развернулась, шагая прочь.       Елизавета, движимая неведомой силой, бросилась вслед за стремительно удаляющейся фигурой и, едва настигнув, схватила за руку. И тут же отпустила, потому что Лизу обдало таким холодом, какой обычно веет от мраморных статуй, что стоят на пороге храма, но никак не от людей. В этой женщине, казалось, вообще не было ничего человеческого. Она была вихрем, тьмой, звоном в ушах. Елизавета сразу почувствовала себя неуютно, внутренне сжавшись под изучающим взглядом. Но ведь она пошла за незнакомкой сама. Только спустя время Лизе обнаружила, что они стоят среди шума городской толпы молча и неподвижно уже довольно долгое время. Мир вокруг будто замер и потерял краски. Теперь в нём был только один цвет — цвет глаз этой странной женщины.       Цвет и голос, перекрывающий без труда и надрыва гомон толпы, льющийся прямо в сердце, минуя слух.        — Узнать хочешь, что тебе неведомо? Познать? — усмешка как клинок между рёбрами, невидимая кровь на лёгкой ткани. — Мужу следить бы за тобой, любопытство до добра не доводит. Но безрассудство твоё тянет как на аркане, шепчет, что можно. Всё можно, Лиза.        — Как… как тебя зовут? — едва слышно спрашивает женщина, борясь с ощущением того, что из груди выбили не только весь воздух, но и вынули само сердце, забрав его, распотрошив и разузнав все мысли, все тайны. — Кто ты, что можешь так легко учить меня?       — Чьё имя тебя интересует: моё или её? — смех катится по горлу, выстреливает из него мелкими острыми камушками и прошивает Лизу насквозь. — Учить мне ни к чему, я не знание, я — желание, не разум, но чувства. Пойдёшь со мной — я назову тебе имя и дам ту воду, которую жаждет твоё сумасбродное сердце.        — О какой воде ты говоришь? И почему ставишь мне такие странные условия? — смущение родилось в сердце Елизаветы. Ей очень хотелось понять, что имеет в виду новая знакомица, но страх и трепет сковывали всё тело, будто крепкие верёвки. Лиза не знала, как поступить правильно.       — О воде свободы, душа моя. Не о коленопреклонении, а о высоте собственного роста. Я покажу тебе город, о котором ты слышала и боялась, а не тот, который ты видишь перед собой сейчас. Я покажу то, что есть в тебе.       Ещё несколько секунд Лиза стояла тихо и неподвижно, словно сама превратилась в статую, думала, размышляла, взвешивала, а потом махнула на все противоречивые помыслы рукой и сказала:       — Во мне нет ничего особенного, но я хочу узнать тебя и последовать за тобой.              И снова полетели смешки-камешки, и снова в зелёных глазах заплясала чернота. Мир вокруг преобразился, и неизвестно было: для всех или только для них двоих. Ночь наступила резко и неотвратимо, воздух из раскалённого стал холодным и кусачим, а город был знакомым и незнакомым одновременно. Вроде те же улицы, та же торговая площадь, вот только вместо тишины… звуки. Жаркие, постыдные, они долетали отовсюду, из каждого окна. Женщина в чёрной тунике рядом улыбалась и вдыхала воздух, пахнущий грязью похоти, как вдыхают аромат родного дома. Она обняла Лизу за плечи и повела по улице, в закоулках которой то и дело попадались люди, прижимающиеся друг к другу, жадно лижущие друг друга и прячущие глаза в сладкой истоме. Женщина обнимала, то и дело сползая рукой по плечу Лизы, щекоча его неожиданно острыми и длинными ногтями, которые не носила ни одна другая.       Лиза боязливо озиралась по сторонам, замечая непотребства, изучая движущиеся в полутьме фигуры мужчин и женщин в разных позах и состояниях. Острые когти женщины рядом изредка впивались в плечо, но это была не боль, от которой хочется избавиться. Елизавета, услышав очередной стон откуда-то из подворотни, плотнее прижалась к женщине, что вела её за собой. От прежнего холода и мраморности не осталось и следа. Сейчас тело спутницы обдавало жаром сильнее, чем палящее солнце в самый жаркий день. Лизина кожа пылала под прикосновениями незнакомки, а дыхание отчего-то становилось сбивчивым и учащённым. Было странно и страшно, но Лиза продолжала идти рядом с женщиной неведомо куда…        — Смотри на них, милая, слушай их. Они свободны. Они могут делать всё, что пожелают, и никто их за это не осудит, — незнакомка всматривалась в полумрак улицы, ловя каждую тень, каждое движение.       Они шли мимо очередной арки, возле которой женщина вдруг остановилась. Внутри, прижимаясь прямо к холодной стене, в объятиях сплелись две девушки. Нагие, с растрёпанными волосами, они льнули друг к другу в первобытной, почти животной страсти. Звуки их поцелуев и касаний усиливались сводом арки и долетали так явно, будто Лиза стояла в нескольких сантиметрах.       Сердце её колотилось так сильно, что незнакомка могла услышать его стук. Но никто бы не смог сказать точно, от чего оно так бьётся: от страха или от желания. Лиза повернула лицо к женщине, что была на полголовы выше, и взмолилась:        — Давай уйдём из этого страшного места, мне здесь ужасно неуютно. Это…Это безумно смущает и очень пугает, — произнесла Лиза, а в мыслях добавила “и заставляет сердце биться чаще от невозможности такой свободы”.       На удивление, незнакомка спорить не стала. Но посмотрела Лизе прямо в глаза таким взглядом, будто говорила: я знаю, почему на самом деле ты хочешь уйти. А потом что-то закружилось, поплыло, растеклось, и они оказались в другом месте. Где-то на окраине города, на равнине подле гор, где не было никого. Женщина присела на валун, удивительно плоский и гладкий сверху. Устроилась поудобнее и смотрела на смущённую, взбудораженную и красную под цвет волос Лизу. Они молчали несколько минут. Незнакомка чего-то ждала, а Лиза пыталась взять себя в руки. Наконец женщина в чёрном недовольно выдохнула, будто не дождалась чего-то важного, и заговорила, без интереса разглядывая свои ногти.        — Я почти разочарована, Лиза.        — Чем же я успела тебя разочаровать? И ты так и не сказала мне своего имени, — голубые глаза смотрели прямо и с напором.        — Я разочарована в себе. Я никогда не ошибаюсь в тех, кто готов вкусить свободу. А в тебе вот ошиблась. Досадное, почти непростительное поражение. Свобода требует силы, — женщина говорила так безразлично, так блёкло, будто никогда и не умела путать сознание лукавыми словами и колоть смехом. — Силы встать с колен, отринуть бессмысленные рабские замашки, почувствовать себя кем-то, а не просто ещё одной овцой в стаде. А ты, Лиза… Не способна.       Ледяной взгляд, лишённый вспышек. Ледяной тон под стать налетевшему ветру.       — Не достойна.       Елизавету будто окатили родниковой водой, окунули в источник и поставили на ветру. Всё внутри взбунтовалось, рыжие кудри зашевелились на буйной голове.       — Ах, недостойна, значит… — проговорила Лиза и резко подалась вперёд, жадно целуя незнакомку, с гордостью думая о том, что она — достойнейшая из всех, самая сильная и свободная, что теперь она будет делать всё, что только заблагорассудится.       Женщина ответила с тёмной, острой страстью. Кусалась и лизала чужие губы, ласкала язык и кривила рот в усмешке. Довольной, торжествующей усмешке, которую Лиза не видела из-за плотно зажмуренных глаз. Гордячка, боящаяся целоваться открыто. Незнакомка оторвалась от сладких павшей праведностью губ и облизнулась.        — Зови Ангелиной. Так звали её когда-то, — а потом набросилась сама, прижимая к пылающему телу крепкими руками. Бесы истинных имён не раскрывают.       Лиза чувствовала себя поистине особенной, чувствуя на своих губах полные страсти и огня губы Ангелины. Они буквально не могли оторваться друг от друга, наслаждаясь этой немыслимой свободой и обжигающей страстью. Но всё подходит к концу. В голове Лизы всплыл образ мужа, что вот-вот должен был вернуться с работы, мысли о предстоящих свадьбах дочерей и вовсе отрезвили. Елизавета отстранилась и, легко коснувшись желанных губ в последний раз, стремительно побежала.       Вслед ей смотрели чёрные глаза, в которых яркими картинками-воспоминаниями кружились её же обветренные, опухшие от поцелуев губы. А Ангелина только щёлкнула пальцами, возвращая реальность на место, открывая растерянной Лизе привычную дорогу к дому. А прежде чем валун остался пустым, в воздухе прозвучало:       — Не забудешь, не спасёшься. Да будет так.       А дома муж ждал её с незванными гостями-странниками, что пожаловали в их город откуда-то издалека. Два прекрасных молодых юноши приветствовали её и вели с её мужем странные разговоры о том, что город будто бы проклят, что из него срочно нужно уезжать. Муж что-то отвечал им. Мысли же Лизы витали где-то далеко, на окраине города, где осталась Ангелина.       Вечером, в толпе, окружившей их дом и требующей выдать двух юношей, можно было разглядеть чёрную тунику. Женщина кричала громче всех, а голос её походил на шипение. И когда слепота тронула глаза всех жителей этого города, она одна стояла твёрдо и смотрела глазами, лишёнными зрачка и радужки, вслед убегающей семье: муж, жена, дочери с мужьями. Видела, как бы ни защищали их Ангелы, видела и знала, что случится дальше. Закружились видения, объёмными картинками разрывая сознание: на землю летели горящие волны лавы, песок вспучивался и кипел, камни дробились, погребая под собой вопящих от боли горожан. Чёрная туника на той, что звали Ангелиной, горела и жгла кожу. Но чёрные глаза смотрели не мигая.       Когда вопль лишённых зрения пронёсся по горячему воздуху, семейство было уже достаточно далеко. Им строго-настрого запретили оборачиваться и смотреть на покидаемый город, а потому все шли твёрдо и уверенно, Елизавета шагала последней, послушно глядя вперёд, как, вдруг, услышала за спиной такой знакомый и глубокий голос, что стонал её имя и просил остаться. И глупое сердце не захотело повиноваться разуму. Глупое сердце вторило голосу той, с которой Лиза познала истинную свободу. Женщина не могла так просто уйти… Она сделала шаг-второй, а потом резко остановилась и посмотрела в сторону проклятого города. Перед глазами тут же встал образ Ангелины с тянущимися к Лизе руками. Картинка мелькнула и сразу же погасла — наступила кромешная темнота. На месте, где стояла некогда живая и светлая Лизавета, теперь возвышался лишь соляной столб.