Льды и сталь

Они вернулись за полчаса до дедлайна. Не пешком – их подобрал на обратном пути патрульный катер «Нерпы», отправленный по личному, но неозвученному приказу Бизона «на всякий случай». Дикий и Стриж, больше похожие на ледяных призраков, чем на людей, молча и тяжело взошли по трапу. Лица обморожены, губы в кровоподтеках, движения скованные, будто суставы налиты свинцом. Но в руках у Стрижа был планшет с данными, а в глазах Дикого – уже не горящий восторг, а глубокая, первобытная усталость, смешанная с чем-то твердым, что раньше в них не было. Их сразу же отправили в санчасть. Пока врач обрабатывал обмороженные щеки Дикого, в дверь вошел Кот. Он молча поставил на тумбочку два термоса с обжигающим сладким чаем. – Живые, – констатировал он без эмоций, окидывая их взглядом. – Идиоты, но живые. Лед вас пожалел. Больше, чем некоторые тут, – добавил он многозначительно и вышел. Стриж лишь кивнул в ответ, уже почти засыпая на койке. Дикий же чувствовал, как по телу разливается жаркая дрожь – отчаяние от встречи со смертью и дикое, животное ликование от того, что выжил. Он выполнил. Он прошел. Он не сломался. Когда их выписали через несколько часов, первым, кого Дикий увидел в коридоре, была Ума. Она стояла у окна, глядя во двор, и в свете люминесцентных ламп ее лицо казалось бледным и усталым. Услышав шаги, она обернулась. Их взгляды встретились. Он ждал улыбки. Одобрительного кивка. Хоть чего-то. Но ее лицо оставалось серьезным, почти строгим. Она подошла ближе, и ее глаза, эти серые, всевидящие снайперские глаза, внимательно изучили его лицо, следы обморожения, тень пережитого ужаса в его взгляде. – Ну что, лейтенант, – сказала она тихо, так, чтобы не слышал сонный Стриж. – Понравилась прогулка? – Это было нечестно, – вырвалось у него сдавленно. Он не планировал это говорить, но усталость и обида взяли верх. – Это была ловушка. – Это была работа, – поправила она, и в ее голосе не было ни жалости, ни снисхождения. Только факт. – И ты ее сделал. Теперь ты знаешь, где оказался. И знаешь цену невнимательности. В следующий раз Нерпа может не оказаться рядом, чтобы напомнить. Он смотрел на нее, и гнев таял, сменяясь странным пониманием. Она не собиралась его жалеть. Она оценивала его как бойца. И в этой оценке, пусть суровой, было больше уважения, чем в любой улыбке. – Да, капитан - лейтенант, – пробормотал он. – Отдохни, – сказала она уже чуть мягче. – Завтра разбор полетов у Бизона. Будет интересно. Она развернулась и ушла, оставив его наедине с мыслями и сладким послевкусием ее слов: «Ты ее сделал». На следующее утро в кабинете Бизона было тесно. Весь основной состав «Нерпы» – Багира, Опер, Кот, Дана – присутствовал на разборе задания стажеров. Дикий и Стриж стояли по стойке «смирно». В воздухе висело напряжение. Бизон сидел за столом, изучая распечатанные карты и данные со Стрижева планшета. Лицо его было непроницаемой каменной маской. Наконец, он поднял голову. – Маршрут пройден, – начал он без предисловий. – Координаты отмечены с точностью до метра. Изменения рельефа, трещины, промоины – все зафиксировано. Технически задание выполнено. На «четверку». Он сделал паузу, и в кабинете стало так тихо, что слышалось жужжание ламп. – Однако, – его голос стал низким и опасным, как предгрозовой гул, – в точке здесь, – он ткнул пальцем в карту, почти на краю полыньи, – зафиксирована потеря времени сорок минут. И следы экстренного перемещения. Объясните. Стриж, бледный, но собранный, четко доложил о смене погоды, белой мгле и необходимости крайней осторожности. Он умолчал о панике и детеныше нерпы, сказав лишь о «нестабильности льда в секторе». Бизон перевел взгляд на Дикого. – А вы, лейтенант? Что можете добавить? Дикий чувствовал на себе взгляды всех присутствующих. Особенно – тяжелый, испытующий взгляд Умы, стоявшей у стены. Он мог соврать. Прикрыться формулировкой Стрижа. Но что-то внутри, та самая новая твердость, появившаяся после льда, не позволила. – Товарищ капитан 2-го ранга, – начал он, глядя прямо перед собой, на лацкан Бизоновой формы. – В указанной точке я провалился. Вернее, лед подо мной просел. Причина – невнимательность к структуре льда у торосов в условиях нулевой видимости. Лейтенант Стриж оказал помощь. Считаю, задержка обусловлена исключительно моей ошибкой. В кабинете повисло гробовое молчание. Кот тихо фыркнул, но в его фырканье прозвучало некое подобие уважения. Опер кивнул про себя, отметив честность в досье. Дана смотрела на Дикого с интересом психолога, видящего перелом. Бизон медленно откинулся в кресле. Он смотрел на Дикого долго, не мигая. Он ожидал оправданий, увиливаний. Получил чистосердечное признание. Это меняло расклад. – Ошибка, едва не стоившая двух жизней и провала задания, – произнес он наконец. – Но признанная. В боевой обстановке за такую ошибку расплачиваются кровью. Вам повезло, что обстановка была учебно-боевой. Выводы сделали? – Так точно, товарищ капитан. Больше – никогда. – Посмотрим, – Бизон закрыл папку с картами. – С технической частью отчета лейтенанта Стрижа ознакомятся все. Ошибку лейтенанта Дикого – учесть в плане тренировок. Свободны. Когда новички вышли, в кабинете воцарилась тишина, которую нарушила Багира: – Чести ему не занимать. Глуп, но честен. Редкое сочетание. – Глупость лечится, – пробурчал Кот. – А вот трусость или вранье – нет. – Справились, – резюмировал Опер. – Значит, потенциал есть. Ума ничего не сказала. Она смотрела в окно, туда, где два лейтенанта, пережившие лед и проверку, шли к казарме. Ее лицо было задумчивым. Бизон наблюдал за ней. Он видел, как из ее осанки ушло то леденящее напряжение, что было там вчера. Она не смотрела на Дикого с восхищением. Она смотрела на него с профессиональным интересом. И для Бизона в этом был крошечный, но важный лучик надежды. Ледяной поход не сломал Дикого. Он его закалил. И, возможно, показал Уме не наивного поклонника, но солдата, способного признать свою ошибку и смотреть в глаза последствиям. Это был опасный противник. Но, черт возьми, уважаемый. Бизон понял, что война только начинается. Но правила в ней изменились.

***

Вечер после разбора полетов был тихим. Напряжение от задания сошло на нет, оставив после себя усталость и странное чувство товарищества, которое Дикий начал ощущать даже в молчаливых взглядах «зубров». Но один вопрос продолжал грызть его изнутри. Застав Игоря «Опера» Никитина одного в компьютерном классе, где тот дополнял отчет по Могильному, Дикий решился. – Товарищ капитан, можно вопрос? Не по делу. Опер не оторвался от монитора, лишь кивнул: «Задавай». – Что… что между капитаном-лейтенантом Умановой и товарищем капитаном 2-го ранга? – выпалил Дикий, стараясь звучать как можно нейтральнее. Опер медленно повернулся в кресле. Его аналитический взгляд, обычно холодный и отстраненный, стал изучающим. – В каком плане? – спросил он ровным тоном. – Ну… она всегда при нем. В его кабинете. Сидит, молчит, чай пьет. И он… – Дикий запнулся, подбирая слова. – Бизон как будто сам ее побаивается. Или не побаивается , а… разрешает ей все. Никто же так не может. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошел Кот. Он явно собирался что-то сказать Опера, но, услышав последнюю фразу Дикого, замер на пороге. Его лицо, обычно оживленное, стало каменным. – Для тебя, лейтенант, он не «Бизон», а товарищ капитан 2-го ранга, – прозвучало тихо, но с такой леденящей четкостью, что Дикий невольно выпрямился по стойке «смирно». – Исправься. – Так точно, товарищ капитан-лейтенант, – тут же брякнул Дикий. – Исправлюсь. Я просто… – И еще, – перебил его Кот, сделав шаг вперед. – Тебя не должно касаться их взаимоотношения. Вообще. Ни капли. Твое дело – приказы выполнять и рот на замке держать. Понял? Дикий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но упрямство, та самая черта, что помогла ему выжить на льду, заставило его пробормотать: – Понял… Просто интересно, почему так. Она даже сейчас, наверное, у него в кабинете… – Здесь нет места «интересу»! – голос Кота сорвался на низкую, опасную октаву. Его глаза сузились. – Здесь есть Устав, задача и субординация. Всё. Если этот «интерес» еще раз проявится – марш-бросок на Могильный покажется тебе курортом. Всё понял? – Так точно! – выкрикнул Дикий, наконец осознав, что зашел на минное поле. Кот тяжело вздохнул, бросил на Опера многозначительный взгляд, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Его шаги быстрые и жесткие затихли в коридоре. Опер покачал головой, глядя на бледного Дикого. – Ты, лейтенант, либо очень смелый, либо очень глупый. Иди. И запомни: в «Нерпе» личное остается личным, пока не начинает мешать делу. А твое любопытство очень похоже на помеху. Дикий смущенно кивнул и ретировался, чувствуя себя идиотом. Кот же не пошел в казарму. Он, пылая немой яростью, направился прямиком в кабинет Бизона. Ему нужно было выговориться, прежде чем это дитя садовое натворит еще больше глупостей. Он ввалился без стука, что было позволено лишь ему и Уме, и замер. Они сидели, как и предполагал Дикий. Ума – в своем кресле, Бизон – за столом, оба с кружками. На столе лежала шахматная доска с незаконченной партией. Услышав его тяжелое дыхание, они обернулись. – Ну что, Вася, опять кто-то твой ноутбук солевым раствором зарядил? – спросила Ума, приподняв бровь. – Этот… этот дуболом! – выдохнул Кот, указывая пальцем в сторону коридора. – Дикий! Только что у Опера спрашивал, «что между Умановой и капитаном»! Говорит, ты ее боишься, Борис! И что она «всегда при тебе»! Я ему врезал по полной программе! Он ожидал раздельного возмущения. Мол, «как он смеет», «что за вопросы». Но вместо этого Бизон и Ума переглянулись. И через секунду в кабинете раздался смех. Сначала это было тихое фырканье Умы, которое она попыталась скрыть за кружкой. Потом Бизон откинулся на спинку кресла, и его плечи затряслись от беззвучного, но глубокого смеха. Наконец, Ума не выдержала и рассмеялась по-настоящему – звонко, сбрасывая с себя весь груз последних дней. Кот стоял, ошеломленный, его гнев медленно таял, сменяясь полным недоумением. – Вы чего? – пробурчал он. – Это ж… Это ж наглость! – Вася, Вася… – вытирая слезу от смеха, сказала Ума. – Он же ребенок. Он видит что-то, что не вписывается в его картину мира «командир – подчиненные», и пытается понять. Методом тыка. Как щенок. – «Боится»… – прохрипел Бизон, и на его лице появилась редкая, почти неуловимая улыбка. – Вот оценка. А что ты ему сказал-то? – Что я ему сказал! – Кот снова вспыхнул. – Что ему не дело совать нос, что здесь приказы выполняют, а не сплетничают! Что если еще раз – на Могильный пешком отправится! – И правильно, – кивнул Бизон, но в его глазах все еще играли смешинки. – Дисциплину поддерживать надо. Но сам факт… Он заметил. Наблюдательный, черт. – Наблюдательный?! – возмутился Кот. – Да он просто… – Просто увидел то, что есть, – мягко перебила Ума. Ее смех стих, но в уголках глаз остались лучики. – И не смог пройти мимо. В этом есть что-то… освежающее. После лет, когда все всё понимают без слов и делают вид, что ничего не замечают. Бизон посмотрел на нее. Его улыбка исчезла, но взгляд стал глубже, задумчивее. – Освежающее, – повторил он. – Как ледяная вода в лицо. Не всегда приятно, но будит. Кот смотрел на них обоих, на эту их странную, смеющуюся над абсурдом ситуацию общность, и почувствовал, как его гнев окончательно улетучивается, оставляя лишь привычную, легкую досаду. – Дичь, – сказал он уже без злости, пожимая плечами. – Полная дичь. Я пошел, а то меня тут еще смешить начнете. Он вышел, оставив их вдвоем в кабинете, где еще витал эхо смеха. Бизон перевел взгляд на Уму. – «Боится», – снова произнес он, как бы пробуя слово на вкус. – А ты? Не боишься? – спросила она, встретив его взгляд. В ее глазах снова была не улыбка, а тот самый сложный, многослойный интерес. Он не ответил. Просто взял свою королеву с шахматной доски, покрутил в пальцах и поставил на новое, неожиданное поле. – Ход твой, – сказал он вместо ответа. Игра продолжалась. Но правила, как поняли оба, снова слегка изменились. Теперь на доске появилась новая, непредсказуемая фигура. Имя ей было – Любопытство. А оно, как известно, не только губит кошек, но и способно перевернуть все партии.