Последний рассвет

«…будто смерть здесь тоже была подчинена какому-то жестокому порядку»

      Тёплый сентябрь сменился мрачным октябрём, но не принёс тепла — лишь сменил грязь на холод. Где-то за горами уже выпал снег, и его ледяное дыхание пробиралось сквозь каменные стены замка, заставляя факелы в скупо освещённых коридорах трещать и плеваться искрами. Сама цитадель, всегда пребывавшая в полумраке, теперь казалась окаменевшим трупом гиганта, медленно превращающимся в лёд.       Магия Ароса всё ещё поддерживала тепло внутри стен, но уже не так, как раньше. На каменных рамах окон появились снежные швы, постепенно расползающиеся по стенам, словно замок медленно сдавался под натиском внешнего холода и внутреннего источения. Впрочем, у короля появился новый, странный источник силы — и он прибывал извне. Арос и Сойла часто обменивались письмами. Сначала это были официальные депеши о союзе, о восстановлении Люмина. Затем — листок с засушенным цветком, найденным под снегом. Потом — вопросы, которые не задашь советникам: «Если бы ты не был королём, кем бы ты стал?» И ответы, которые нельзя было дать подданным: «Я не знаю. Возможно, тем, кто чинит эти самые стены, а не тем, кого они медленно съедают».       Также он тайно открывал порталы. Недолгие, едва заметные всплески голубого света в покоях, ведущие не в тронный зал, а в солнечную беседку в садах Люмина. Или наоборот — Сойла, закутанная в плащ, появлялась в его покоях, принося с собой запах мокрого снега и далёких, нежных духов. Их встречи не были свиданиями в обычном смысле. Это были тихие войны против одиночества. Он рассказывал ей о своей жизни, а она — о том, как мрачен Сангреаль. Он слушал. И в этом слушании, в этом молчаливом разделении груза, рождалось нечто, пугавшее его своей хрупкостью и необходимостью.

Королевство Сангрель. Столица Тенеритас.

      Старая библиотека в северном крыле замка стала идеальным пространством для изучения магии крови и её практики. Сюда, в царство вековой пыли и разваливающихся фолиантов, уже два поколения слуг не заглядывал никто. Воздух здесь был густым, смешиваясь в смрад из плесени, пергамента и вечного холода. Седрик нуждался в уединении и тишине, чтобы кровь в его жилах не взбаламучивалась от лишних присутствий. Библиотека была идеальным и любимым местом, ведь он проводил в ней много времени в детстве между тренировками на мече и практикой в магии. Тогда это был побег от чужих взглядов. Теперь — побег в самое сердце тайны.       На огромном столе, очищенном от паутины и мышиных скелетов, лежали исписанные пергаменты и перья, стояли чернильницы и пробирки. Стеклянные, тонкие, бесстрастные. В одной — тёмная, почти чёрная жидкость: смесь крови совы, волка и оленя, собранная с ритуальной точностью. Животная кровь. Чистая от намерений, простая в своей биологии, безопасная для него, ведь демона животные не интересовали.       В другой пробирке, стоящей рядом с первой — несколько капель крови оленя, которая была в первой пробирке. Между ними на столе был вычерчен сложный магический круг мелом и пеплом, а в воздухе висела натруженная тишина концентрации. Седрик не шевелился. Он был проводником. Суть магии крови была не в заклинаниях, а в резонансе, в законе родства, гласящем, что кровь тянется к крови. От одной пробирки к другой через пустоту должны были протянуться бледно-красные магические нити — эхо родства. Он заставлял кровь взвыть и потянуться друг к другу.       «След. Давай след», — давил он волей, не формулируя слов.       Сначала — ничего. Лишь холод стекла и собственного тела.       Потом — отзвук.       Не в воздухе. Где-то глубже. Едва уловимая вибрация, будто дрогнула струна, натянутая через пропасть между мирами. Он почувствовал не образ, а сгусток ощущений: молодость, подавленная паника, запах свежей травы, звон металла… и глубокий, неподвижный сон, неотличимый от смерти. След. Он был. И он тянулся куда-то вниз. Не в географическую точку на карте. В слои реальности, где тьма была гуще камня.       Пробирка с оленьей кровью дрогнула, заставив дрогнуть и тонкую бледно-красную нить магического резонанса, что только-только начала натягиваться.       Юноша резко разжал ладони, которыми бессознательно сжимал края стола. В висках заныла знакомая, тупая боль. Он открыл глаза, прерывая фокус. Тишина в библиотеке снова стала просто тишиной забвения, а не напряжённой паузой между вопрошанием и… пробуждением.       В этот момент скрипнула дверь, звук казался оглушительным в этой гробнице знаний. Седрик не обернулся. Лёгкие, робкие шаги, запах простого мыла и сушёной лаванды, вытесняющий на миг запах тлена — Виктория.       — Лорд? — её голосок, всегда полный той странной смеси ужаса и преклонения, нарушил тишину. — Я… принесла ещё. Из самого дальнего архива.       Он медленно повернулся. Она стояла, прижимая к груди стопку фолиантов в потёртых кожаных переплётах. Её зелёные глаза, огромные в полумраке, скользнули по пробиркам, по кругу на столе, по его лицу. В них вспыхнул тот самый огонь — желание помочь, быть полезной, прикоснуться к краю его тайны.       — Положи там, — кивнул он на свободный край стола. Его голос звучал глухо, отзвуком внутреннего напряжения.       Виктория, почти на цыпочках, подошла и осторожно опустила книги. Пыль с их корешков поднялась облачком. Она задержалась, её взгляд прилип к стеклянным сосудам.       — Вы… всё ещё используете кровь животных? — спросила она. Не в осуждение. В любопытство ученицы, жаждущей понять логику мастера.       — Она не провоцирует, — отрывисто, почти машинально ответил он, глядя на древние фолианты. — Моя цель — понять азы, поэтому использую кровь животных, а не человеческую.       Он протянул руку, чтобы взять верхнюю книгу. В тот же момент она, движимая порывом помочь, потянулась, чтобы поправить стопку. Их пальцы встретились на потёртой коже переплёта.       Контакт был недолгим. Её пальцы — тёплые, живые, чуть шершавые от работы. Его — холодные, как мрамор склепа, лишённые жизненного тепла. На долю секунды что-то дрогнуло в его ледяной, выстроенной вселенной. Не эмоция — сенсорный шок. Контраст. И в этом контрасте, против воли, мелькнуло что-то, почти похожее на… признательность? Мимолётное осознание, что это живое, тёплое существо рискует, приносит ему осколки мира, пока он роется в тлене и крови.       Он слегка огладил кончик её пальца, забирая книгу. Девушка слегка покрылась румянцем. «Такие холодные…», — подумала она. Сейчас ей хотелось коснуться его ладоней ещё раз, согреть в своих. Отдать ему всё тепло или хотя бы просто задержаться рядом с ним, поговорить. Она сделала глубокий вдох, почувствовав среди запаха пыли и сырости тонкий аромат граната. От лорда всегда пахло им, и она готова была вдыхать этот запах каждый день.       — Что в этих книгах? — осторожно спросила девушка, ступая на тонкую грань.       Седрик раскрыл книгу. Страницы пахли плесенью, кое-где были разводы от влаги, где-то поеденные обрывки бумаги. Чернила в некоторых местах стёрлись, иллюстрации не были изящными миниатюрами — это были грубые, нарочито искажённые гравюры, изображающие что-то напоминающее сущность: сгусток дыма с глазами, рядом зачёркнутый образ человека с острыми чертами.       — Мифы. Вернее… не совсем мифы. Тут рассказы о том, что было до людей. О первых договорах с тьмой и светом. О тех, кого мы никогда не видели, но теперь можем узреть, — его голос стал странным. Не таким ледяным, как обычно, а заинтересованным.       — Вы знаете древний язык Сангреаля? — девушка наклонилась рядом, всматриваясь в странные символы.       — Нет, но современный вариант пошёл именно от него. Поэтому можно попытаться расшифровать древний текст.       — И о чём, например, написано на этой странице? — она указала на лист, где было изображено лицо человека со швами и двойственными эмоциями: радость и грусть.       — Вы слишком любопытны, Виктория, — наг закрыл книгу. — Уходите, не хочу, чтобы эта информация забивала ваш хрупкий рассудок, — фраза прозвучала, как щелчок затвора.       Её губы дрогнули, глаза блеснули от незаслуженной, как ей казалось, обиды. Но она кивнула, безмолвно попятилась назад.       — Вам принести ужин? — последнее, что спросила она дрожащим голосом.       — Нет, спасибо.       Девушка выскользнула за дверь, на секунду посмотрела на юношу, который отложил книгу и вновь сосредоточился на крови. Дверь закрылась с тихим щелчком.       И только тогда, в темноте коридора, она прислонилась к холодной стене, позволяя обиде нахлынуть. Но это была не злая, жгучая обида. Это было чувство беспомощности. Она хотела быть нужной. Не как служанка — как соучастница. Видеть не только его спину, уходящую на задание, но и его профиль, склонённый над книгой. Слышать не только приказы, а сомнения. Этот мимолётный, почти не случившийся жест — лёгкое касание её пальца — обжёг её сильнее, чем любое пренебрежение. Потому что в нём на миг исчез лорд Седрик, а появился просто Седрик — усталый, холодный и, возможно, одинокий. И её душа, вопреки всему рассудку, кричала, что её место — быть рядом именно с этим Седриком, а не с тем безупречным и страшным лордом. Но как до него дотянуться, если он сам возводит ледяные стены выше замковых?       В библиотеке юноша остался один, продолжая создавать родственные узы между пробирками. Красная нить натянулась чуть заметнее, но теперь она дрожала не от резонанса, а будто от противодействия. Что-то мешало, путало след.       «Бедная девочка, ты так с ней груб, С-Седрик, — прошипел демон, воспользовавшись его минутной слабостью. — Может, всё-таки дашь ей шанс? Какой ещё безумец полюбит такого, как ты? Ах… забыл. Ты же не знаешь, что такое любовь. Такое сладкое чувство, С-седрик. Высшим существам она противоестественна, но вы, людишки, обожаете тонуть в этом сладком болоте. Хочешь, я научу? Сделаю так, что её сердце забьётся только для тебя? А потом… мы посмотрим, какова на вкус эта преданность».       Наг проигнорировал фразы, сосредоточившись на нити. Но внутренний голос посеял зёрна сомнения. Зачем она это делает? Что она хочет получить? Он понимал схемы власти, долга, страха. Но эта добровольная, настойчивая самоотверженность не укладывалась ни в одну схему. Она была... иррациональна. А значит, опасна. Для них обоих.       И тогда, словно в ответ на его напряжённые размышления, пробирка с кровью не дрогнула — она лопнула. Стекло треснуло с тихим, чистым звуком, и тёмная жидкость растеклась по магическому кругу, смывая пепел и мел. Красная нить резко погасла.       Тишина стала абсолютной. Седрик смотрел на лужу крови, медленно растущую на столе. Юноша вздохнул, откидываясь на спинку стула. Придётся начинать сначала.       На следующий день в покоях Ароса пахло не пылью и пергаментом, а зимним воздухом и лёгкими, чужими духами. Сойла стояла у окна, глядя на заснеженный внутренний двор Сангреаля. Её визит не был тайным — она прибыла с официальным ответом отца на предложение о союзе. Но свиток с печатью лежал забытым на столе, уступив место более важным делам.       — Он так отличается от Люмина, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Даже под снегом твой сад… он выглядит не спящим, а затаившимся. Как будто каждая ветка помнит, как её гнул ветер, и ждёт нового шторма.       Арос прислонился к косяку рядом с ней. Он не смотрел в окно — он смотрел на её профиль, на то, как морозный свет лепит хрупкие тени у её глаз.       — Здесь всё помнит, — согласился он. — Камни помнят крики, земля — кровь. Иногда кажется, что сам снег здесь выпадает не для того, чтобы укрыть, а чтобы законсервировать прошлое до лучших времён. Которых никогда не наступит.       Она повернулась к нему, и в её голубых глазах не было жалости, только любопытство естествоиспытателя, наткнувшегося на редкий, ядовитый цветок.       — А ты? — спросила она. — Ты тоже ждёшь, что прошлое оттает и набросится?       Вопрос был настолько прямым, что на мгновение выбил его из роли короля. Он ответил честнее, чем планировал:       — Я делаю всё, чтобы прошлое оставалось мёртвым.       Чтобы разрядить тяжесть, Сойла вдруг улыбнулась — лукаво, по-девичьи.       — Покажи мне сад не как король, а как… человек, который в нём живёт. Без охраны и Седрика. Без Лейфа, подсчитывающего каждую нашу минуту.       Он не смог отказать. Не потому, что это была прихоть принцессы, а потому, что в её просьбе звучала тоска по чему-то настоящему, и он понимал эту тоску как свою.       Прогулка по зимнему саду была немыслимым нарушением протокола и глотком свободы. Сойла шла рядом, её тёплое дыхание превращалось в облачка пара. Она не спрашивала о границах или налогах. Её вопросы были странными и острыми, касавшимися только его.       — Правда, что ты в детстве пробирался на кухню воровать пряники? — спросила она, подмигивая.       Арос фыркнул, неожиданно расслабленный.       — Пряники? Нет. Я воровал яблоки из кладовой. Самые зелёные и кислые. Повар гонялся за мной с половником, — он помолчал, глядя вдаль. — Однажды он меня всё же поймал. И вместо того чтобы оттаскать за ухо… научил печь те самые пряники. Говорил, если уж воровать, то надо знать, что и как делается.       — И ты научился? — в её глазах вспыхнул неподдельный интерес.       — Научился. Получились ужасно. Твёрже камня, — он улыбнулся, и это была не королевская, а человеческая, чуть смущённая улыбка. — Но я их съел. Все. Потому что это были мои пряники.       Она рассмеялась, звонко и искренне, и этот звук, казалось, на мгновение растопил иней на ветвях. Потом она внезапно остановилась перед старой яблоней.       — Держу пари, я сделаю то, чего не смог твой повар, — загадочно сказала она.       — Сделаешь из этой палки пряник? — пошутил он.       — Лучше.       Она прикоснулась к голой, скрюченной ветви. От её пальцев по древесной коре пробежала едва заметная дрожь. На мёртвой с виду ветке, прямо под её ладонью, надулась и раскрылась почка. Из неё вытянулся тонкий побег, а на нём — один-единственный цветок. Нежный, бледно-розовый, почти прозрачный в зимнем свете. Цвет её губ.       Арос замер, заворожённый. Это было не магическое чудо, а тихое волшебство, слишком личное для показной силы.       — Как…? — только и смог выдохнуть он.       — Я просто попросила, — она пожала плечами, но в её улыбке читалась гордость. — В Люмине земля всегда отвечает. Здесь она слышит хуже, будто… спит глубоким, тревожным сном. Но иногда просыпается.       Они двинулись дальше, и в конце аллеи их встретил стражник из камня. Не гордый воин, а падший ангел. Каменный страж замер в вечной немой мольбе. Его некогда гордые крылья, прорезанные сетью чёрных трещин, будто сложены под тяжестью небес, которых он больше не видит. Глаза закрыты не смирением — а усталостью от созерцания этого мрачного двора. Плющ, словно зелёная скорбь, оплел его ноги, цепляясь за каждую щель в камне, медленно втягивая изваяние в объятия земли. Это был не памятник — это был портрет самого Сангреаля: некогда вознесённого, а ныне молчаливо разрушающегося под тяжестью собственной истории.       — Он страшный, — тихо сказала Сойла, не отрывая взгляда от изваяния. — И… очень грустный. Кто его поставил?       — Не знаю, — честно ответил Арос. — Он был здесь всегда. Ещё моя мать говорила, что её бабка застала его таким же. Мы зовём его Немой Страж. Говорят, он плачет по ночам, когда воет ветер. Но это, конечно, сказки.       — А может, и не сказки, — она подошла ближе, не боясь. — Может, он и правда плачет. О чём-то, что забыли все, кроме камней.       В этот момент из-за поворота аллеи появился Лейф. Его шаги по снегу были бесшумными, но само его присутствие разорвало хрупкий пузырь их уединения. На лице советника — вежливая маска, но глаза бегло оценили цветок на яблоне и близость принцессы к статуе, и в них мелькнуло что-то — не удивление, а быстрый перерасчёт рисков.       — Ваше Величество, принцесса, — поклонился Лейф, его бархатный голос резал морозный воздух. — Приношу извинения. Из королевства Элизия прибыл посланник. Настаивает на срочной аудиенции. Говорит о «ядовитом урожае». Ждёт в Малом тронном зале.       Элизия. Ледяной укол обязанности вонзился Аросу в грудь. Он почувствовал, как тёплый миг растворяется, уступая место привычному, давящему холоду долга.       Он повернулся к Сойле, взял её руки — лёгкие, живые, пахнущие землёй и тем самым розовым цветком. Поднёс их к своим губам. Поцелуй был формальным, рыцарским, но его губы задержались на её холодной коже на мгновение дольше, чем следовало.       — Простите, миледи. Мне нужно…       — Иди, — перебила она, и её улыбка была понимающей, но в глазах стояла тень разочарования. — Я ещё немного погуляю. Мне нужно договориться со Стражем, — она кивнула в сторону статуи, и в её тоне снова зазвучала лёгкая игра. — Уверена, у него есть пара интересных историй.       Он кивнул, бросил последний взгляд на неё — на её светлую фигуру на фоне мрачного сада и каменного стража — и ушёл за Лейфом, снова становясь Королём.       Оставшись одна, Сойла вздохнула. Она действительно подошла к статуе и положила ладонь на её холодное, шершавое основание, покрытое плющом. «О чём ты плачешь?» — мысленно спросила она. Камень молчал.       Она продолжила путь, углубляясь в самую дальнюю, заброшенную часть сада. Именно там, у самой стены, она увидела их.       Кусты роз. Но не те, что были в Люмине. Они были огромными, древними. Стебли — толстыми, одеревеневшими, цвета бледной, больной зелени, будто их годами не касалось солнце. А бутоны… Они были тёмно-бордовыми, почти чёрными, сморщенными и закрытыми. Они не спали. Они засохли на корню, но не осыпались, будто смерть здесь тоже была подчинена какому-то жёсткому порядку.       Сойлу, знавшую язык растений, это оскорбило. Такая красота, обращённая в уродство. Такая сила, закованная в гниль. Не раздумывая, движимая чистым порывом исправить, исцелить, вернуть яркость этому мрачному месту, она подошла ближе.       — Не бойтесь, — прошептала она, неясно, к кому обращается — к цветам или к самой себе.       Её рука, та самая, что только что дарила жизнь яблоне, протянулась и коснулась одного из тёмных, сморщенных бутонов.       Мир захлестнула тишина.       Бутон не раскрылся. Он взорвался — не лепестками, а чёрными, жилистыми лианами, которые выстрелили из центра куста с хлёсткой, змеиной скоростью. Они обвили её запястья и предплечья, сжимая с такой силой, что кости затрещали. Боль, острая и жгучая, вонзилась в её сознание.       — А-а-а! — собственный крик оглушил её.       Она дёрнулась, пытаясь высвободиться, но лианы только впились глубже, втягивая её внутрь колючей чащи. Её каблуки прочертили по снегу беспомощные борозды. Перед глазами замелькали шипы — длинные, острые, как иглы, чёрные у основания и покрытые странным, липким блеском. А внизу, среди переплетённых корней, она мельком увидела белёсые осколки — не ветки. Кости. Птичьи, звериные, а некоторые… слишком крупные, чтобы быть животными.       Ужас, холодный и бездонный, затопил её. Это была не просто опасность. Это была ловушка. Засада. Лианы ползли выше, цепляясь за платье, сдавливая рёбра. Капли крови выступили там, где шипы впились в кожу, и упали на землю. Земля всхлипнула — тихим, влажным звуком — и впитала их мгновенно, без следа.       — Ещё… — проскрипел голос. Не извне. Он прозвучал внутри её черепа, хриплый, жаждущий, лишённый всего человеческого. — Ещё…       Этот голос был хуже любой боли. В нём была голодная, древняя пустота. Сойла перестала дышать. А потом в ней что-то сломалось — не страх, а инстинкт. Инстинкт загнанного зверя.       — Не позволю! — она вскрикнула не голосом принцессы, а диким, рваным воплем, в котором была вся её воля к жизни.       Из самой глубины её существа, из того места, где жила её тихая магия разговора с землёй, вырвалось нечто иное. Тёмно-зелёная, почти чёрная сфера энергии вспыхнула вокруг неё с глухим хлопком. Это не был свет. Это была плотная, яростная сила самой жизни, обращённая в щит и в таран.       Лианы, коснувшись её, взвыли — тонким, древесным визгом — и разлетелись в труху. Сойлу отбросило назад на замёрзшую землю. Она лежала, задыхаясь, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. На её руках не осталось ни ран, ни крови — лишь синие, жгучие воспоминаниями полосы от сжатия и странное, липкое ощущение на коже, будто её облизало что-то огромное и нечистое.       Девушка подняла взгляд. Кусты роз стояли неподвижно, тёмные и безмолвные, как и прежде. Никаких лиан, никаких шипов. Только кое-где на снегу лежала тёмная, похожая на смолу пыль.       Она вскочила на ноги, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Первым побуждением было бежать в замок, ворваться в зал, схватить Ароса за рукав и кричать о том, что здесь, в его собственном саду, живёт что-то, что пьёт кровь и говорит голосом из кошмаров.       Но Сойла заставила себя остановиться. Разум, острый и воспитанный при дворе, боролся с паникой. Если она прибежит сейчас, она сорвёт аудиенцию, подорвёт его авторитет перед посланником Элизии. Она станет обузой, истеричной принцессой, а не союзником. Он смотрит на неё как на равную, и она не могла позволить себе эту слабость.       «Сначала вопросы. Потом — правда», — пронеслось в её голове. Она должна узнать. Что это за розы? Кто их посадил? Зачем они здесь? И чей это был голос?       Обернувшись в последний раз к чёрным кустам, Сойла медленно, но твёрдо пошла обратно к замку. Её походка была прямой, лицо — бледным, но собранным. Она не бежала. Она отступала с поля боя, чтобы вернуться с подкреплением. Но внутри, под слоем решимости, всё ещё клокотал ледяной человеческий ужас.       Сойла вернулась в замок, заставляя свои шаги быть ровными, а лицо — спокойным. Она миновала тронный зал — оттуда доносились приглушённые голоса. Зал Совета был меньше и мрачнее. Арос сидел не на троне, а за длинным столом, заваленным картами. Рядом, склонившись над пергаментом, стоял Лейф, его перо царапало бумагу с тихой, методичной злобой. В дальнем углу, там где умирающий свет из узкого окна падал на страницы книги, стоял Седрик. Он не просто читал принесённый Викторией гримуар — он впивался в него взглядом, будто пытался вырвать тайны силой воли.       — …и королева Бесслия просит предупредить: если порча перекинется через горы, она будет вынуждена закрыть границы и обратиться к… неортодоксальным методам, — голос посланника из Элизии был сухим и надтреснутым, как ветхая пергаментная страница. — Сейчас она собирает информацию.       — Мы поможем, — голос Ароса прозвучал устало, но без колебаний. Он взял протянутый свиток, пробежался глазами по каллиграфическим строкам договора. Лейф молча протянул ему перо. Размашистая подпись «Арос Фауд» легла на бумагу, похожая не на автограф, а на печать обречённости. Он вернул документ, и посланник, низко поклонившись, удалился, оставив в зале тяжёлое молчание.       Арос потёр переносицу, и в этот момент в дверях появилась Сойла. Она вошла не как испуганная девушка, а с той самой гордой, лёгкой походкой наследницы Люмина, которая невольно заставляла вспомнить: здесь, в этих стенах, когда-то правила женщина. На мгновение в воздухе повисло неприятное напряжение — тень его покойной матери, Вейры.       — Лейф, распорядись обедом, — тихо сказал Арос, не глядя на советника.       — Слушаюсь, — тот откланялся и бесшумно растворился.       Когда дверь закрылась, Арос наконец поднял взгляд на Сойлу. Усталость в его глазах на миг отступила, уступив место чему-то более тёплому.       — Ну что, Страж поведал тебе свои секреты? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая игра.       Седрик на секунду оторвал взгляд от книги. Его лиловые глаза, обычно пустые, сузились, скользнув с лица Ароса на лицо Сойлы. В этом взгляде был не интерес, а мгновенное, ледяное сканирование едва уловимого сдвига в атмосфере между ними. Он ловил симптом, но не понимал этой странной болезни. Затем он так же молча вернулся к чтению.       — Я увидела в саду цветы, — сказала Сойла, подходя ближе. Её голос был ровным. — Точнее, кусты. Тёмные, засохшие розы. Что это, Арос? Зачем они здесь?       Тишина в зале стала густой, как смола. Даже Седрик замер, не переворачивая страницу. Арос медленно откинулся на спинку кресла, его пальцы сцепились в замок. Внезапно он выглядел не королём, а мальчиком, которого заставили вспомнить самый страшный сон.       — Эти розы… — он начал, глядя куда-то мимо неё, в прошлое. — Прожорливые палачи моего отца. Он посадил их, скрестил с чем-то неизвестным нам для казней и… охраны. Они питались кровью и магией, росли там, где проливали боль, — он сделал паузу, и горло его сжалось. — Они стали и его могилой. В ту ночь, когда я решился… я заманил его в их чащу. Он думал, что контролирует их, но ошибался.       Арос замолчал, и в тишине можно было почти услышать давний хруст костей и тихий, древесный хрип.       — Мы с Седриком выжгли все побеги, все отростки. Но материнский очаг… его нельзя уничтожить. Моя магия света лишь усыпляет его. Он врос в саму плоть Сангреаля, как раковая опухоль в тело, — Арос резко поднял взгляд на Сойлу, и в его глазах горел не гнев, а животный страх за неё. — Ты только увидела их, да? Не подходила близко? Дай мне слово.       Под его взглядом Сойла почувствовала, как её собственная ложь становится тяжёлым камнем на сердце. Она заставила себя мягко улыбнуться, положив свою ладонь поверх его сжатых пальцев. Его кожа была холодной.       — Только увидела. Испугалась и прибежала спросить. Что же случилось в Элизии? — она ловко сменила тему, чувствуя, как Седрик снова уткнулся в книгу, но теперь всё его внимание было приковано к их диалогу.       Арос с облегчением перевёл дух, но его лицо снова потемнело.       — В Элизии изобилие стало проклятием. Урожай чудовищно обилен, но он отравлен в самой сути. Виноград размером с яблоко — внутри труха и черви. Колосья пшеницы — высотой в человеческий рост, полны острых семян, похожих на рыбьи зубы. Люди… они либо едят, не переставая, пока не лопаются, либо отказываются от любой пищи, превращаясь в шепчущих «пусто, мало, ещё» скелетов. Это не голод. Это… обратная сторона обжорства. Вселенская тошнота.       — Демон? — тихо спросила Сойла.       — Не знаем, — Арос повернулся к тёмному углу. — Седрик, в тех мифах есть что-то подобное?       Юноша медленно закрыл книгу. Звук был громким в тишине.       — Пока не нашёл. Язык архаичен, многие страницы утрачены… или вырваны намеренно. Но описание… оно соответствует принципу, а не конкретному существу. Принципу потребления, лишённого цели. Пустоты, которая пытается заполнить себя, лишь расширяя свои границы.       — Если найдёшь что-то — мгновенно ко мне, — приказал Арос. — Любая зацепка теперь — воздух, которым мы дышим. Как успехи с магией крови?       Седрик отвел взгляд.       — Нити между животной кровью тянутся. Человеческую… ещё не пробовал. Нужна родственная кровь для точного следа, — он не сказал «твоя».       Арос кивнул, слишком уставший, чтобы бояться. Он поднялся.       — Идём. Хоть что-то должно быть нормальным в этом дне. Хоть обед.       Обед прошёл в тяжёлом, вынужденно светском разговоре. Сойла ловила на себе взгляд Седрика — не любопытный, а оценочный, будто он пытался понять, как эта новая переменная влияет на его господина. После трапезы Арос, измученный, удалился в кабинет, а Сойла — в отведённые ей покои, унося с собой тайну о красных полосах на запястьях, скрытых под рукавами.       Ночь в Тенеритасе была не временем покоя, а вторым, более тёмным днём. Когда замок погрузился в сон, Седрик же вернулся в библиотеку. На этот раз — с двумя новыми пробирками. В одной — кровь его подчинённого, добровольно отданная. В другой — несколько капель его собственной. Ритуал был опаснее. Человеческая кровь звенела в магическом поле, её нить была ярче, цепкой. Он чувствовал, как демон внутри принюхивается к этому запаху, но пока довольствуется ролью наблюдателя. Его собственная кровь оставалась без изменений: никаких нитей и реакции.       Когда алая нить из первой пробирки задрожала, натягиваясь в определённом направлении, его взгляд упал на гримуар. Точнее, на иллюстрацию, которую он раньше пропускал как абстрактный кошмар. Но сейчас, под аккомпанемент магии крови, она ожила.       На полях, в грубых, почти истеричных линиях, было изображено существо. Его тело чем-то напоминало человеческое, но было неестественно худым, почти скелетированным, но живот — раздут, готовый лопнуть, и на его поверхности зиял зубастый рот. На голове — костяная маска, напоминающая череп лани с пустыми, скорбными глазницами. За ней виднелись отростки волос. Существо не улыблось, а голодно смотрело перед собой. Из дыр на груди и спине выползали и свисали слепые черви. Ладони чем-то отдалённо напоминали человеческие, но на каждой из них виднелись мелкие чавкающие рты. Ноги, заканчивающиеся раздвоенными копытами, утопали в стилизованной куче объедков и костей.       Под рисунком, с трудом читаемыми буквами, стояло: «Vorax. Furex li graun.» (Воракс. Голод без конца.)       Ледяная волна прокатилась по его спине. Это не было мифом. Это был диагноз. Точное описание болезни, пожирающей Элизию. И если этот Лик уже проявился так ярко в соседнем королевстве, то нужно было действовать.       Он резко оборвал нить, кровь в пробирках зашевелилась, будто в панике. Слишком много совпадений. Проклятие изобилия в Элизии. И этот явный знак в книге, которую принесла Виктория, словно сама судьба подсовывала ему пазл, собирающийся в картину грядущего пиршества тьмы.       В саду, в самой глубине, засохшие розы на материнском кусте на миг распустились. Не живыми цветами — сгустками липкой, чёрной крови. Они прошипели и опали. Лианы, получившие насыщение, зашипели и рассыпались в чёрную пыль. И из этого праха поднялась фигура.       Она была ужасающе хрупкой. Кожа, обтягивающая кости, казалась пергаментной и была покрыта узорным инеем, будто само холодное небытие оставило на ней свой след. Тихий хруст сангреальского снега раздался под босыми, посиневшими ступнями, когда он сделал первый шаг. Ноги не держали, тело шаталось, рука беспомощно протянулась вперёд, чтобы уцепиться за воздух.       — Сила… — его голос был шелестом сухих листьев, едва слышным даже в мёртвой тишине сада. — Мне… нужна… сила…       Он двигался, как марионетка на оборванных нитях. Хруст сменился приглушённым звуком, когда его ноги нашли прочищенную от снега каменную дорожку. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Сердце в его иссохшей груди билось редко, глухо, словно собираясь затихнуть навсегда. Вторая рука прижималась к нему, будто пытаясь удержать эту жалкую искру жизни.       Его цель была ближе. Он видел её из сада — окно в верхних покоях, где горела свеча. Где спал кто-то живой, тёплый, полный нерастраченной энергии.       Тело, движимое одной лишь волей, настигло тяжёлую дверь в цокольный этаж. Пальцы, похожие на птичьи когти, с трудом отпёрли её. Еле слышное, хриплое дыхание отразилось эхом от каменных стен и вернулось к нему, звуча как насмешка.       Он прошёл по короткой лестнице. Дверь в покои была не заперта. Внутри, на широкой кровати, под шёлковым одеялом, лежал Арос и тихо посапывал. Его щёки были бледны, грудь равномерно поднималась. Жизнь билась в нём полнокровным, мощным ключом.       Фигура остановилась у изголовья. Её ледяная, почти прозрачная рука медленно нависла над лицом спящего. На секунду в воздухе повисла абсолютная тишина. Потом ладонь засветилась. Не ярким светом Ароса, а тёмно-оранжевым, болезненным сиянием, похожим на отблеск угасающих углей. Это сияние потянулось к нему, впиваясь невидимыми щупальцами в его ауру, в его тепло, в магический запас жизненных сил.       Иней на его коже растаял и скатился каплями на каменный пол. Кожа под ним потеплела, обрела сероватый, но уже живой оттенок. Тёмно-голубые глаза, цвета зимнего моря, открылись шире, в них зажёгся холодный, ясный, нечеловеческий блеск. Бледные губы порозовели, налились кровью. Он выпрямился, более не шатаясь. Его грудь вздымалась глубоко и ровно, вбирая не воздух, а само ощущение возвращённой мощи.       Он посмотрел на свою жертву и его губы скривились во что-то, лишь отдалённо напоминающее улыбку. Это было выражение удовлетворённого голода.       Силы, украденной у одного человека, было мало. Смешно мало для того, кто когда-то правил Сангреалем. Но её хватило. Хватило для главного.       Он поднял руку — теперь уже сильную, с чёткими сухожилиями под кожей — и резко рванул её перед собой в горизонтальной плоскости. Воздух застонал и разорвался. Изящным голубым всплеском. Перед ним распахнулся портал цвета из которого пахнуло морской солью, туманом и вековой сыростью. Врата в Крепость Вечного Тумана.       Он бросил последний взгляд на спящего Ароса. На расслабленное лицо, на доверчиво раскинутые руки — на всю эту иллюзию нерушимой власти, что теперь казалась ему такой глупой и обречённой. Взгляд был полон неторопливого, леденящего душу обещания.       — Скоро, — прошипел он голосом, в котором снова зазвучала стальная власть. — Скоро мы сведём старые счёты. — И фигура шагнула в портал.       В библиотеке, в самой сердцевине замка, все пробирки с кровью на столе Седрика разбились одновременно, словно по ним ударила невидимая волна. Он отпрянул, глаза расширились от чистого, животного предчувствия беды. Он не знал, что именно произошло. Но он почувствовал. Что-то ужасное только что вошло в их мир. Или… вышло из него.