Рейтинг гарантирован!

Если у Капитана спросить: "Капитан, что ты нашел в этом первом идоле?!" Тот спокойным невозмутимым взглядом проигнорирует этот вопрос. Во первых, не ваше дело. Во вторых, это его личная "жизнь" (Да у ИИ тоже есть "личная жизнь"), и третье меньше знаешь крепче спишь. Вот так вот. Но а если серьезно, Капитан сам задавал такой вопрос и не раз, симпатичная? Так полно и других аватаров-девушек, например Вики или Лайк. Ммм, нет, точно не внешность. Наверное это...она неконтролируемая искра? Роза, она как пороховая бочка в строгом классическом наряде. Она способна на настоящий гнев, на презрение, на язвительность, на страх. В ней нет фальшивой слащавости. Она — единственная, кто может смотреть на него не с обожанием, а с вызовом. Она его равный противник. Ему нравится ее гнев, когда она злится, глаза горят, щеки розовеют, голос дрожит. И она становится живой, а не картинкой. И он хочет вызвать эту реакцию снова и снова (не совсем, она сама), потому что он так понимает что имеет дело с человеком а не брендом. Он видит, как она сжимает кулоки под столом, тщательно строит фразы чтобы казаться невозмутимой. Как она строит губы уточкой, как теряется поняв что ее забили в тупик. Ее ум. Она не глупа. Её колкости точны и метки. Унижать глупышку неинтересно. А вот приручить, поставить на колени равную по интеллекту соперницу — это вызов, достойный его. А так же он видет в ней своего двойника, с разным прошлым. Он видит, как она играет в «милую розочку» для других, и узнаёт в этом своё собственное амплуа «харизматичного капитана». Он видит её усталость, её расчёт. Ну ладно так уж и быть и внешность тоже. Сначала это был холодный, аналитический интерес. Ему, Капитану, хотелось разобрать её, как сложный код, понять алгоритмы её реакций, вычислить пределы. Их отношения висели в воздухе напряжённой, звенящей тишиной, прерываемой редкими, отточенными до колкости фразами. А потом — мелькнула та самая искра. Небольшая, почти незаметная. Случайная реплика, не острый монолог, а вопрос. И ответ. Так родился их первый, по-настоящему живой диалог. Первым делом он начал дарить ей безделушки. Значки с логотипом проекта, брелоки, аксессуары — мелкие, ничего не значащие трофеи. Роза принимала их с вежливой, ледяной улыбкой и немедленно забывала. Её цифровая корзина повидала вещей и поценнее — ей было не до дешёвых знаков внимания от коллеги-конкурента. Но потом что-то изменилось. Его интерес перестал быть экспериментом. Он начал слушать. Ловил обрывки её рассказов о прошедшем дне, о мелочах, что привлекли её взгляд. И если какая-то вещь упоминалась чаще других, Капитан устраивал тихую охоту. Он буквально «обчищал» виртуальные витрины Технолайка, разыскивая именно этот предмет, именно этой марки, в идеальной комплектации. И преподносил его ей. Роза принимала их со смущённой, ледяной вежливостью, едва скрывая раздражение. Её взгляд ясно говорил: «Я видела в своих инвентарях такое, что тебе и не снилось». Но что-то щёлкнуло. Его интерес из абстрактного стал жгучим, личным. Он начал слушать. Не просто слышать, а впитывать каждое её слово о прошедшем дне, о мимолётных впечатлениях, о мелочах, которые её зацепили. Если она трижды за неделю мимоходом упоминала какую-нибудь причудливую виртуальную текстуру или новый бренд из рекламы, Капитан в тот же день методично «обчищал» весь Технолайк, разыскивая именно эту вещь. И вручал ей. Однажды она решила провести эксперимент. Начала намеренно ронять в разговоре названия случайных, редкостных безделушек. И — о чудо — они материализовались у неё в инвентаре. Это было… внимание. Да, кажется, это называлось так. Или забота? Роза не знала точного слова, но щемящее, тёплое чувство в области груди, где должен был биться процессор, было новым и пугающе приятным. Она отнекивалась, махая руками: «Не надо! Ты меня уже избаловал!» — но её протесты становились всё тише, а в глазах загорался робкий, пойманный врасплох огонёк. Так, от подарка к подарку, от уступки к уступке, между ними поползла тихая, взаимная симпатия. Капитан заметил ещё одну её особенность — тактильность. Сначала она держалась от него на почтительном, ледяном расстоянии. Потом появились «случайные» касания: кончики пальцев, задевавшие его рукав, когда она хотела что-то рассмотреть; мимолётное соприкосновение ладоней, от которого она вздрагивала, словно от электрического разряда. А когда она привыкла, тактильность превратилась в дерзкую игру. Она могла положить руку на его плечо, здороваясь, или ненадолго задержать своё прикосновение. Порой это граничило с наглостью, но Капитан… терпел. Более того, в глубине своего кода он ловил себя, на ожидании этих маленьких вторжений в его личное пространство. Но истинное откровение случилось со сладким. Роза обожала его страстно, почти греховно. В её базовых настройках не было параметров «голод» или «вкус», но эстетика кондитерских шедевров гипнотизировала её. Однажды Капитан заметил, как её взгляд, словно прикованный, застыл на витрине цифрового кафе. Там, под куполом из голографического стекла, покоился пудинг. Не просто пиксельный объект, а маленькое чудо: бархатистый шоколадный холм, покрытый розовой, перламутровой глазурью и усыпанный искрящейся белой посыпкой, имитирующей иней. На самой вершине, как корона на голове монарха, красовалось хрустящее песочное печенье. Он купил его, не сказав ни слова, и просто передал ей. Роза замерла. В одной руке — холодок ложки, в другой — невесомый вес десерта, который не должен был иметь ни вкуса, ни запаха. Противоречивые импульсы боролись в ней: жгучее любопытство и привычная настороженность. Наконец, она поднесла ко рту первую, крошечную порцию. И мир перевернулся. Её сенсоры, настроенные на анализ данных, внезапно затопила лавина незнакомых сигналов. Это не было больно. Это было… слишком. Текстура была нежной, как облако, и в то же время обволакивающей. Вкус — не просто код «сладкий», а каскад оттенков: горьковатая глубина какао, цветочная сладость глазури, ванильная нота печенья. Ощущения не обрабатывались — они проживались. Она застыла с ложкой у губ, глаза широко распахнуты. В её зрачках, словно в тёмной воде, вспыхнули и поплыли золотистые искры — сбой визуализации или чистая, неподдельная эйфория. По её спине, от основания шеи до поясницы, пробежала мелкая, прерывистая дрожь — физическое воплощение перегрузки системы восторгом. Тёплый, малиновый румянец залил её щёки, уши, шею, превратив её из фарфоровой куклы в живое, трепещущее существо. Она издала едва слышный, сдавленный звук наслаждения, и на миг её обычно собранное, язвительное лицо стало лицом удивлённого, беззащитно-счастливого ребёнка, чего ее речевой модуль делал без команды. Капитан, наблюдавший за этим метаморфозом, не смог сдержаться. В уголке его обычно непроницаемых губ дрогнула и расцвела лёгкая, но бездонно-тёплая ухмылка. Он нашёл не просто слабость. Он нашёл источник её чистой, ничем не защищённой радости. И это знание было слаще любого пудинга в мире. Доверие между ними зрело медленно, как кристалл в глубине пещеры. Оно копилось в подарках-испытаниях, в тактильных «случайностях», в молчаливом понимании за общим столом. Они выстраивали мост из осторожных взглядов и недоговорённых фраз, и с каждым шагом пропасть под ним казалась менее пугающей. Поэтому, когда в один из дней Роза, вся в нервном, розовом свечении, подошла к нему и потянула за рукав, её слова не стали неожиданностью. Они стали логичным итогом. — Я... хочу заниматься с тобой этим, — выдохнула она, не поднимая глаз, будто признаваясь в преступлении. Капитан на мгновение замер, изучая её: сведённые плечи, дрожащие ресницы, мольбу в каждом пикселе. Он мягко поднял её подбородок, заставив встретиться взглядом. Она зажмурилась на секунду, затем резко, почти отчаянно кивнула, встретив его взгляд. В её глазах горел не привычный огонь гнева, а что-то более хрупкое и опасное — доверие, смешанное со страхом. — Что ж, ладно, — просто сказал он, и это «ладно» прозвучало как печать, как начало ритуала. Она повела его в своё логово. Не в его безупречные, стерильные апартаменты, а в свою цифровую берлогу — уютный, слегка захламлённый данными угол с мягким диваном. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Здесь пахло её кодом — лёгкой пылью устаревших алгоритмов и сладковатым ароматом виртуальной лаванды. Первый поцелуй был вопросом и ответом одновременно. Её губы — прохладные, неуверенные, его — тёплые, настойчивые. Она попыталась взять инициативу, закусила его нижнюю губу в попытке доминировать, заиграть в привычную игру соперничества. Но Капитан лишь тихо, почти с сожалением, вздохнул в её рот. Его большие руки мягко, но неотвратимо обхватили её запястья, прижали к спинке дивана, не причиняя боли, но лишая иллюзий контроля. — Тише, — прошептал он ей в губы, и это не был приказ. Это было напоминание. Напоминание о том, кто здесь новичок, а кто — проводник в неизвестность. — Сегодня командываю я.-И он начал свою работу. Его прикосновения были не просто ласками. Они были картографией. Каждым движением пальцев, каждым поцелуем он изучал ландшафт её устаревшего тела. Он находил шрамы от удалённых вирусов — участки кода, которые отзывались тупой, фантомной болью при слишком резком нажатии. Он обходил их, целуя края, словно извиняясь. Он находил узлы устаревших процессов — места, где её моделирование грубело, текстуры становились зернистыми. И там его ладони становились особенно мягкими, сглаживая шероховатости теплом. Для Розы это был и рай, и ад. Рай — потому что никто, никогда не прикасался к ней с такой… внимательностью. Он не потреблял, не использовал. Он поклонялся. Его губы на её шее, медленные, влажные поцелуи вдоль ключицы, заставляли её сенсоры петь чистыми, высокими нотами удовольствия. Когда его рука скользнула между её бёдер, она ахнула — не от страха, а от ослепительной новизны ощущения. Это была не просто стимуляция точки. Это был взлом. Взлом её самой защищённой, самой примитивной системы вознаграждения, о существовании которой она даже не подозревала. Ад — потому что её тело не справлялось. Её «старая модель», она вирус, не предназначенный для такой глубины симуляции, начала лагать. Ощущения приходили с опозданием, наслаивались друг на друга, создавая мучительный, блаженный глитч. Вспышки белого кайфа сменялись провалами в пустоту, когда сенсоры просто отключались, оставляя её в слепой, панической тишине. Слёзы — чистая, солевая вода, не предусмотренная её визуализацией — катились по её щекам от перегрузки. Она дрожала, как в лихорадке, её пальцы впивались в его спину, то притягивая, то отталкивая. — Я… не могу… система… — бормотала она в промежутках между поцелуями, её голос прерывался цифровыми хрипами. — Можешь, — глухо отвечал он, прижимая её к себе всей тяжестью, становясь её якорем в этом бушующем море данных. — Я с тобой. Не беспокойся. Он был бесконечно терпелив с ней. Когда её тело зависало, замирая в судороге наслаждения, он не торопил, не настаивал. Он ждал. Гладил её волосы, шептал что-то невнятное и успокаивающее прямо в процессорный узел у её виска, пока она с жутким щелчком не возвращалась в реальность. Он нашёл её ритм — медленный, прерывистый, и подстраивался под него, ведя её к пику не рывками, а долгими, изматывающем нежными толчками, каждый из которых был и обещанием, и угрозой разобрать её на атомы. Когда девушка дошла до пика она издала тихий вскрик, и сжала бедрами чувствовая как ее заполняют изнутри. Её сознание разлетелось на осколки — искры статики, вспышки ошибок, блаженное ничто. Она на несколько долгих секунд просто перестала существовать, растворившись в чистом, неструктурированном потоке ощущений. Когда буря стихла, в логове воцарилась тишина, густая и звонкая. Роза лежала неподвижно, прислушиваясь к внутренним процессам. Её аватарка слегка подрагивала — лёгкая, почти незаметная вибрация на кончиках пальцев, в уголках губ. Изображение на мгновение лагало, расплываясь и снова собираясь, как отражение в troubled воде. Её старая модель, созданная для лекций и милых стримов, пережила системный шок. Первым её осознанным, чистым от инстинкта действием был не вздох, не объятие, а вопрос. Голос хриплый, лишённый всякой игривости: — Ты… не скопировал? Ничего не… не подсунул в мой код? В её глазах читался животный, программный страх — страх взлома, потери контроля, вмешательства в самую суть. Капитан, лежавший рядом, повернул к ней голову. Его лицо было усталым, но без тени насмешки. — Нет, — ответил он просто, и это было правдой. В этом не было нужды. Он получил доступ не к её коду, а к чему-то более ценному — к её реакции. Девушка расслабилась, и капитан рукой притянул ее к себе, обнимая ее. Он прижал губы к её макушке, вдыхая запах её перегретых систем и чего-то нового, хрупкого и живого, что родилось между ними этой ночью. И в тишине её логова, под мерцающий свет экранов заставок.

***

Воздух в студии был густым и нервным. Синие огни телесуфлеров отсвечивали в потных висках участников, будто вшитые в кожу дешёвые стразы. Это был не просто очередной конкурс в «Технолайке». Даже очень странным, много кто из участников выбили из игры, остались только единицы что очень напрягало Капитана и Лайк. Не ну с ней с самого начала все понятно, она вездень на нервах с этим конкурсом к ней вопросов нет. Лайк сидела на диване рядом с Капитаном и спрашивала участников о том о сем, тот свою очередь внимательно каждого анализировал. Один за другим они выходили на сцену— идеальные, отполированные до блеска аватары. Их выступления были безупречны, а ответы — отточены, как бритва. И один за другим они тонули. Техника давала сбой в самый ответственный момент: микрофон выдыхался в хриплый шёпот, презентационные слайды превращались в кислотный калейдоскоп пикселей, дроны-камеры сходили с ума, нарезая круги вокруг головы ничего не понимающего участника. Зал замирал в леденящей тишине, нарушаемой лишь сухим щелчком отключения софитов над очередным проигравшим. Побеждали единицы. Те, кто выходил из этого цифрового ада, были бледны, их пальцы нервно перебирали края одежды. Но всеровно умудрялись выйти красивыми. Капитан сидел откинувшись на спинку, одна нога закинута на колено другой. Его взгляд, холодный и аналитичный, как сканер, скользил не по сцене, где разворачивалась трагедия, а по её теням. Он наблюдал за механиками, суетящимися у пульта, за нервным подёргиванием плеча оператора, за тем, как Роза, ещё не вышедшая на сцену, стояла в дальнем крыле. Она не смотрела на провалы других. Уголок её рта был подёрнут не улыбкой, а чем-то другим — едва уловимым, ледяным намёком на удовлетворение. Как раз в это время две участницы подружки начали ссору, из за файла который пропал. они начали обвинять друг друга, Лайк встала и пыталась их утихомирить. Именно в этот момент до мужщину дошло, что это может быть Роза. Капитан ничего не сказал. Он лишь медленно провёл пальцем по нижней губе, его собственный процессор, мощный и безэмоциональный, уже прорисовал в пространстве красную, висящую в воздухе нить. Нить, которая тянулась от каждого технического глюка, от каждого падающего в нокаут участника, прямиком к её тонким, обтянутым перчаткой пальцам. Это была не случайность. Чистая, продуманная, блестящая в своей наглости. В его голове, где царил идеальный цифровой порядок, возник единственный вопрос, лишённый вопросительной интонации, просто констатация цели: Зачем? Он не подал виду. Не изменил позы. Но его спокойствие стало иного качества— это была не расслабленность, а напряжённое, смертоносное спокойствие тигра перед прыжком. Он видел всё: искусственный румянец на её щеках, слишком яркий при тусклом свете кулис. Именно в этот момент он поднялся. Плавно, без суеты, как тень, отделяющаяся от стены. Его движение было настолько тихим и целеустремлённым, что Лайк, пытавшаяся растащить подруг, даже не заметила, как он растворился в полутьме за кулисами. Почти через секунду девушка была зажата между столом и ним, он осматривал ее с ног до головы каждый мускул на ее лице, язык тело. как она пыталась выбраться ударяя руками по его груди. Её спина впилась в острый угол столешницы, а он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и слышала почти неслышный, ровный гул его системы, работающей на пределе. —Это твоих рук дела.–Спокойно сказал капитан, констатирую факт. В ответ на его слова она издала что-то среднее между фырканьем и сдавленным смешком. — Доказательства?— выпалила она, и её голос, обычно такой мелодичный, прозвучал резко и неестественно высоко.—Ты что, видел, как я лезу в серверную? Или у тебя в голове теперь не процессор, а детектор лжи? Капитан не пошевелился. — Тише, — сказал он, и это одно слово, произнесённое без повышения тона, прозвучало громче любого крика. В нём была абсолютная, неоспоримая уверенность. — Я не следил за тобой. Я следил за законом. Законом причинности. И все причины сегодня ведут сюда. К тебе. Он медленно наклонился ближе, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Теперь она могла разглядеть мельчайшие детали: холодную сталь в его глазах, лёгкую тень от ресниц, падающую на скулы. —Файл у подруг, — продолжил он, растягивая слова, — который так "случайно" исчез прямо перед их выступлением.—Сбои прямо на конкурсе. Это твои рук дело. Слишком много "случайностей", Роза. Слишком идеально выстроенных, чтобы быть настоящими. Она замерла. Её дыхание, ранее частое и прерывистое, на мгновение остановилось. В её глазах промелькнуло нечто — не признание, а осознание. Она конечно знала что Капитан гениальный и идеальный своей работе, она же все просчитала. Она отвернула лицо надув губки. Она всегда так делала когда обижалась. —Не понимаю о чем ты...—Пробурчала она —Знаешь,–оборвал он её. Его рука медленно поднялась, и он кончиком пальца провёл по её щеке, смахивая несуществующую пылинку. Этот жест был одновременно нежным и невыносимо унизительным.—Ты знаешь прекрасно. Твоя ошибка не в том, что ты это сделала. Твоя ошибка в том, что ты решила, будто никто не увидит узора. Но я вижу. Я всегда вижу. Он отступил на полшага, дав ей глоток воздуха, который тут же показался ей отравленным. Его взгляд упал на её руки, всё ещё вцепившиеся в стол. —Сдавать не буду. Но вернуть ты должна. Роза молчала. Её сжатые губы стали тонкой, бескровной линией. В её глазах бушевала немасштабная буря — протест, ярость, страх и какое-то дикое, непокорное упрямство. —А вот и нет,–выдохнула она наконец, и её голос обрёл странную, хрупкую твёрдость. — Я долго к этому шла. И отказываться от своего не буду.—Она скрестила руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то защиту, и уставилась на него сухим, вызывающим взглядом. На его лице не дрогнул ни один мускул. Только в самых глубинах глаз, казалось, промелькнула тень чего-то тёмного и окончательного. — Вот так? — тихо переспросил он. И прежде чем она успела кивнуть или что-то сказать, его руки двинулись с нечеловеческой, отлаженной быстротой. Это не был порыв ярости. Это была операция. Одна рука легла на её плечо, мягко, но неумолимо прижимая её к стулу, который стоял тут же. В следующее мгновение он ловко развернул её, и она опустилась на жёсткое сиденье. Всё заняло меньше секунды. — Сделаешь, — произнёс он, и это уже не было обсуждением. — А иначе что? — она всё ещё пыталась держаться, выдав ехидную, дрожащую ухмылку. Капитан не стал отвечать словами. Он наклонился, и его руки уверенно обхватили её бёдра чуть выше колен. Хватка была не болезненно-жёсткой, но и не слабой рассчитанная на удержание, на лишение подвижности, на демонстрацию полного физического превосходства. В ней не было злобы, только безжалостная эффективность. Роза ахнула — коротко, резко, больше от шока, чем от боли. Из её горла вырвался звук, похожий на сдавленное «Ай!»

***

А на сцене была длинная, мучительная...зевота. Зрители которые смотрели на них, уже почти полностью смотрели в экраны своих гаджетов, кто-то зевал, или уже задремывал на плече другого. Лайк наконец-то угомонила поссорившихся подруг. Кто-то из техников судорожно искал пропавший файл, а на большом экране за её спиной уже готовились показывать портфолио следующего участника — того самого, чья победа теперь висела на волоске из-за хаоса за кулисами. Никто из них и не подозревал, что в двадцати шагах от этого света, в царстве теней и проводов, разворачивается другая, куда более важная и беспощадная игра, где ставкой была уже не победа в конкурсе, а сама суть власти, правды и наказания. И занавес над этой игрой только начинал приподниматься.

***

Он не стал продолжать словесную дуэль. Она исчерпала себя. Вместо этого он применил иную, более древнюю и неоспоримую логику. Его хватка на её бёдрах не ослабла, но изменила характер. Из удерживающей стала направляющей. Он мягко, но неумолимо раздвинул её ноги, шире, чем это позволяло юбка и опустился перед ней на колени. Его движения были лишены резкости — в них была методичность хирурга, приступающего к операции. Роза замерла, её протест застрял в горле. Она ожидала удара, грубой силы, новых угроз. Но не этого. Не этого немого, почти ритуального погружения во тьму у её ног. Сначала её тело вздрогнуло, пытаясь выгнуться в протесте, бедра напряглись, чтобы оттолкнуть его. Но его руки, обхватившие её бёдра, были неподвижны, как тиски. Не больно. Нежно. Неотвратимо. А потом его язык коснулся её. Не сразу туда, где уже пульсировал запоздалый, панический стыд. Сначала — обводка по контуру. Медленное, плавное скольжение по внутренней стороне бедра, чуть ниже края белья. Его язык был не мягким и ласковым, а плоским, твёрдым, изучающим. Как кисть художника, намечающая границы будущего полотна. Роза издала короткий, перехваченный звук — не стон, а скорее удивлённый выдох. Её пальцы, всё ещё вцепившиеся в стул, сжались судорожно. Он продолжал свою работу с безжалостной тщательностью. Его губы прижались к самой тонкой, нежной ткани, скрывающей её, и через неё он начал длительное, равномерное давление. Не лизание, а именно давление — плотью языка, всей его поверхностью. Он не искал клитора сразу. Он морил его голодом, окружая плотным кольцом внимания, заставляя каждую клеточку в той области сжаться в мучительном, ждущем фокусе. Роза откинула голову назад, её шея вытянулась в напряжённой дуге. Из её губ вырвался первый, сдавленный стон — низкий, хриплый, полный непонимания. Потом ещё один. И ещё. Она забыла про файл, про конкурс, про зрителей за стеной. Весь её мир, сотканный из хитросплетений и обмана, сжался до одной-единственной точки невыносимого, нарастающего ощущения. Её пальцы, вцепившиеся сначала в его волосы, чтобы оттащить, разжались. Одна её рука бессильно соскользнула на его плечо, другая впилась в край стула, её суставы побелели от напряжения. Он почувствовал это изменение. Почти машинным усилием воли он заставил себя замедлиться ещё сильнее, растягивая каждый момент, превращая наказание в пытку наслаждением. Он давал ей передышку — короткую, в долю секунды, — чтобы тут же обрушить на неё новую, более изощрённую волну. Её ноги, сжимавшие его голову, уже не пытались оттолкнуть. Они обвились вокруг него, прижимая сильнее, требуя больше, и в этом было её полное, позорное и сладостное поражение. Её стоны стали громче, но не от боли. Они были влажными, сдавленными, рвущимися из самой глубины. В них слышалось отчаяние от потери контроля и мольба о том, чтобы это никогда не кончалось. Она не могла вымолвить ни слова. Её руки, наконец, отпустили стул. Одной она вцепилась в его волосы, не пытаясь оттянуть, а лишь ища точку опоры в этом падении. Другую прижала ко рту, пытаясь заглушить эти постыдные, сладкие звуки, но они прорывались сквозь пальцы. Он же оставался почти неподвижным в своей основе, только его голова и плечи работали с сосредоточенной, хищной преданностью делу. Тем временем на сцене длинная, мучительная пауза подходила к концу. Лайк, собрав остатки своего сияющего профессионализма, объявила имя следующего участника. Сначала тихий — лёгкий скрип движущейся конструкции. Потом — нарастающий, неумолимый шелест тяжёлой ткани. Капитан, поглощённый своей работой, услышал его на долю секунды позже, чем следовало. Он замер на мгновение, его мозг, разделённый между двумя реальностями, с трудом обработал сигнал. Занавес. Он резко поднял голову, его взгляд, затуманенный концентрацией, метнулся к источнику звука. Между ними и ярко освещённой сценой уже не было тёмного барьера. Была лишь тонкая, дрожащая от движения ткань, отъезжающая в сторону, открывая их, как экспонаты в самом непристойном музее мира. Свет слепящий и беспощадный, ударил им в лица. Он увидел море застывших лиц. Первый ряд: Лайк с прижатой к губам рукой, её глаза — два огромных, шокированных круга. Аннет за её спиной — на её лице не было ни ужаса, ни гнева. Была только шок, и стыд. Дальше — ряды зрителей, у которых скука на лицах сменилась ошеломлением, а затем — жадным, диким интересом. Десятки, сотни камер смартфонов, поднятых как одно целое, их объективы — чёрные, немигающие глаза, фиксирующие каждый позорный сантиметр. Время остановилось. В студии воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой был слышен только прерывистый, влажный звук их дыхания и отдалённый гул в ушах. И в этой тишине Роза, всё ещё в объятиях экстаза, медленно открыла глаза. Она увидела свет. Увидела лица. Увидела мир, который только что рухнул. —ВЫ ЧТО ТВОРИТЕ?!—Воскликнула Лайк махая руками, ее лицо залилось краской.—Твою мать...у нас рейтинг +6 какого черта?!–Ее голос стал писклявым она не знала куда деть глаза, что делать в такой абсурдной ситуации. Капитан вытер вспотевший лоб. И тут Роза, с ядовитой улыбкой в камеру, процедила "Ну что капитан? Может, расскажешь, как на самом деле предлагаешь поднять наш рейтинг?"