Найду тебя вспомнив твоё тепло

Генри уложил последнюю футболку в рюкзак и взглянул на мать, которая нервно перебирала ключи от «Мерседеса». — Ты уверена, что хочешь провести выходные одна? — спросил он, стараясь звучать как можно взрослее. Реджина вздохнула, поправляя идеально лежащие волосы. Усталость, которую она тщательно скрывала последние недели, проступала в уголках её глаз. — Да, милый. Мне нужно… перезагрузиться. Этот город, эти люди… — она замолчала, глядя в окно, где на тротуаре беззаботно смеялась Эмма с Дэвидом и Мэри Маргарет в ожидании Генри. — Особенно пират? — тихо спросил Генри. Реджина резко повернулась к нему. — Генри… — Мам, я не слепой. Я вижу, как ты смотришь на неё. И как смотришь на него, когда он липнет к ней. Ты скривилась в тот раз в кафе, когда он попытался накрыть её плащом, как будто она простудится от ветерка. Реджина сжала ключи так, что костяшки пальцев побелели. — Это не имеет значения. Эмма… Она прямая как рельс. И, кажется, даже не подозревает, что женщины могут… Ну, ты понимаешь. А этот вечный пират с его «Миледи позвольте проводить вас»… — она передразнила акцент Киллиана, и Генри усмехнулся. — Завтра же день рождения ма…— Ты точно не пойдёшь? — Нет, — ответила Реджина слишком быстро. — Мой подарок для неё лежит у тебя в портфеле. Отдашь, когда будут вручать подарки за праздничным ужином. — Ладно… Ты же будешь в порядке? Может, мне поехать с тобой? В голосе Генри прозвучала искренняя тревога, и сердце Реджины сжалось. Она подошла, обняла его — крепко, по-матерински, пахнув дорогими духами и домашним теплом. — Нет, Генри. Ты должен быть на дне рождения Эммы. Если тебя не будет, она точно расстроится. А я… я просто не могу больше видеть этого идиота. Я устала, Генри. Устала от того, что… Она замясь, искала слова, но они не приходили. Как объяснить сыну это постоянное, ноющее чувство в груди, эту смесь надежды и отчаяния? — Мама, я не ребёнок. Я понимаю, что тебе больно, грустно и обидно. Но я есть у тебя. И всегда буду рядом. Знаю, был не самым лучшим сыном, когда вёл себя ужасно, но… я никому не позволю тебя расстраивать. Даже ма. Если ты хочешь отдохнуть, так тому и быть. Я никому ничего не скажу. — Спасибо, дорогой, — прошептала она, целуя его в лоб. — И, Генри? Вечером не ешь много пиццы у Прекрасных. — Без обещаний, мам, — ухмыльнулся он, целуя её в щёку. Когда его фигура скрылась за углом, Реджина позволила себе мгновение слабости, прислонившись лбом к прохладному стеклу автомобиля. Потом завела мотор и уехала прочь от Сторибрука, от его драмы и от женщины, которая незаметно украла её давно окаменевшее сердце. --- Вечер следующего дня был шумным и весёлым. «Кафе у Бабушки» ломилось от гостей, смеха и музыки. Эмма в блестящей бумажной короне улыбалась, принимая поздравления, но её глаза постоянно скользили по толпе, выискивая знакомый строгий профиль. — Ищите кого-то, Миледи? — появился рядом Киллиан, предлагая бокал сидра с загадочным видом. — Может, того, кто ценит твою улыбку превыше всех сокровищ семи морей? — Ищу Реджину, — отрезала Эмма, игнорируя бокал. — Ты не видел её? — Злодейка? Не-а. Наверное, злодействует где-то в своём логове, — пожал он плечами. — Она не злодейка, — автоматически поправила Эмма, и её взгляд встретился с озабоченным взглядом Генри через комнату. Она пробилась к нему, отведя в относительно тихий угол. — Генри, где твоя мама? Она что, больна? Мальчик замялся, копаясь носком ботинка в полу. — Она… ей нужно было отдохнуть. Она уехала. — Уехала? Куда? Почему никто не сказал? — Она просила никому не говорить. И я не скажу где она. Даже тебе, ма… В его глазах читалась твёрдая решимость защитить покой матери, и Эмма почувствовала странный укол — не обиды, а беспокойства, граничащего с паникой. — Но… она же не пропустила бы мой день рождения просто так, — пробормотала она больше для себя. — Она не забыла, — быстро сказал Генри, вытаскивая из-под стола маленькую бархатную коробочку. — Вчера попросила передать. Сказала, это её подарок. Эмма взяла коробку. Она была тёплой, будто Реджина только что выпустила её из рук. Внутри, на чёрном бархате, лежала изящная серебряная цепочка с кулоном в виде сердца. Медальон открывался, и внутри были два крошечных гнезда для фотографий — пока пустых. — Он… красивый, — прошептала Эмма, сжимая кулон в ладони. Металл быстро принял тепло её кожи. Поздно ночью, когда гости разошлись, а Генри уснул наверху в своей старой комнате, Эмма не могла сомкнуть глаз. Кулон висел у неё на шее. Она вложила в него две фотографии — улыбающегося Генри и любимый снимок Реджины, где она смеётся, откинув голову, снятый украдкой в один из редких моментов, когда мэр сбрасывала доспехи. Она набрала номер Реджины в сотый раз. Сотый раз услышала холодный голос автоответчика. Беспокойство переросло в неконтролируемый страх. Что, если с ней что-то случилось? Что, если она не просто «устала», а… «Нет. Хватит. Ты Спасительница, чёрт возьми», — отругала себя Эмма. Она встала, закрыла глаза и сосредоточилась, пытаясь с помощью магии почувствовать Реджину. Белый дым магии перенёс её… в пустую гостиную особняка Миллс. Тишина здесь была звенящей, гнетущей. «Не то. Нужно думать не о месте, а о ней», — поняла Эмма. Она снова закрыла глаза, на этот раз позволяя памяти взять верх. Она вспомнила, как обнимала Реджину в прошлое Рождество — жёсткая шерсть её пальто, мягкие волосы, запах яблок и корицы, смешанный с её дорогими духами. Вспомнила, как Реджина смеялась над её шуткой на совете города, прикрывая рот ладонью, но глаза её искрились настоящим, тёплым весельем. Вспомнила тепло её руки на своей, когда та учила её правильно держать теннисную ракетку. Внутри что-то ёкнуло, и знакомое чувство переноса охватило её. На этот раз белый дым принёс её в уютную, пахнущую деревом и книгами комнату. Тёплый свет лампы, раскрытая книга на одеяле… — ЭММА! ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! Эмма обернулась. Реджина сидела на кровати, застыв в немой сцене, в тёмно-синей шёлковой пижаме, с широко раскрытыми от шока глазами. — Реджина… — выдохнула Эмма, и всё напряжение, весь страх последних часов вырвались наружу. — Почему? Почему ты уехала и ничего не сказала? Мы переживали… Я переживала! В её голосе дрогнуло, а в глазах, к собственному ужасу, выступили предательские слёзы. Реджина медленно спустила ноги с кровати и подошла ближе, не сводя с Эммы испуганно-озадаченного взгляда. — Мне нужно было отдохнуть, Эмма. Я очень устала. — Но ты могла сказать мне! Сказать, что хочешь уехать, что тебе нужно побыть одной! — Эмма сглотнула комок в горле. — Ты не сказала. — Да, не сказала, — тихо согласилась Реджина. Она была так близко, что Эмма чувствовала её тепло. — Но на то была причина. И эта причина… этот идиот, который вечно крутится вокруг тебя. Эмма открыла рот, чтобы возразить, но Реджина мягко, но решительно приложила пальцы к её губам. — Нет. Дай мне сказать. Раз уж мы тут, и никто не прервёт нас… Я скажу то, что хотела. И не важно, разрушит это всё, что у нас есть сейчас, или нет. Она опустила руку, собрав всё своё мужество. Глаза её были полны боли и уязвимости, которую Эмма видела так редко. — Я уехала, потому что хотела отдохнуть от своих чувств к тебе, Эмма. Всё то время, пока Крюк к тебе липнет, я испытываю чувство… неприятное, похожее на боль. Раньше я не понимала, что это значит. Почему мне так неприятно? Почему я злюсь, когда этот идиот рядом с тобой? Но когда он при мне пригласил тебя на свидание в прошлую субботу… В тот момент во мне что-то щёлкнуло. Я поняла. Поняла всё. Она сделала паузу, глотая воздух. — Я влюбилась. Как какая-то несчастная школьница, которая ревнует девушку, которая даже не воспринимает её как нечто большее, чем подругу. Ты знаешь, как это больно? Смотреть, как тот, кто тебе дорог, улыбается другому, даже не догадываясь, что каждый раз, когда она это делает, кажется, будто сердце разрывают на куски? Реджина посмотрела прямо в глаза Эмме, ища в них ответ, понимание, отторжение — что угодно. Но лицо Эммы было каменным маской. Ничего не читалось. Отчаявшись, Реджина опустила голову. Но тут тёплая, сильная рука Эммы мягко коснулась её подбородка и заставила поднять взгляд. И прежде чем Реджина успела понять, что происходит, губы Эммы коснулись её губ. Нежно, почти несмело, вопросительно. Поцелуй был таким лёгким, что его можно было принять за мираж. Эмма чуть отстранилась, неуверенность мелькнула в её глазах. И это движение вывело Реджину из ступора. Она не думала. Она действовала. Её руки сами нашли талию Эммы, притянули её ближе, стерев последние сантиметры между ними. И когда их губы встретились снова, в этом не было ничего несмелого. Это было признание. Ответ. Года сомнений и тоски, вырвавшиеся наружу одним порывом. Тепло их тел смешалось, дыхание сплелось, мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Они оторвались друг от друга, запыхавшиеся, растерянные, с сияющими глазами. — Ты… — начала Реджина, но голос её сорвался. — Ты знаешь, почему я всегда отвергала Крюка? — тихо спросила Эмма, её большие пальцы нежно поглаживали скулы Реджины. Реджина, всё ещё не веря происходящему, молча покачала головой. Эмма улыбнулась — той самой, ослепительной, солнечной улыбкой, которая сводила Реджину с ума. — Потому что я лесбиянка. А он, к сожалению, явно не кареглазая брюнетка чуть ниже меня ростом, с ослепительной улыбкой, завораживающим смехом и склонностью драматично хлопать дверями, когда злится. Реджина фыркнула, и этот звук, смесь смеха и всхлипа, был самым прекрасным, что Эмма слышала за долгое время. — Я не драматично хлопаю дверями. Я их… решительно закрываю. — О да, особенно ту, что в мэрии, — парировала Эмма, и её улыбка стала шире. — Она до сих пор дребезжит. — О, заткнись уже, Свон, — прошептала Реджина, но в её глазах танцевали искорки. — С удовольствием, — сказала Эмма и вновь поцеловала её, на этот раз медленно, сладко, как будто у них впереди была целая вечность. А за окном домика у конюшни падал первый снег, тихо укутывая мир белым покрывалом, словно желая сохранить в секрете это новое, хрупкое и такое долгожданное счастье.